Кощей ударил ладонью по столу. Кубки подпрыгнули. Вино плеснуло через край. Он засмеялся.

— Откуда тебе знать, чего я ищу?

— Могу только гадать. Но если ты такой же, как и я, то ты можешь чувствовать только в настоящем. Мгновенные переживания. Я прав?

Кощей замер. Схватил кубок взмахом. Осушил до дна. Железные пальцы смяли металл.

— Я в тебе не ошибся. В бою ты думал. Тебе не мешали эмоции. Ты искал малейшую слабость. Ты понимаешь меня. Это странно, ведь ты пустой внутри. Тем не менее, ты просишь её взамен. Не для себя.

Он встал. Медленно подошёл к Василисе. Положил руку ей на живот. Ладонь повелась по ткани. Василиса чуть вздрогнула, сжалась в себя. Пальцы сомкнулись на плече. Он провёл пальцем по её лицу — от виска к подбородку. Коготь оставил мелкую царапину. Кожа покраснела.

— Если ты и правда бездушен, то для чего тебе она?

— Так будет правильно.

Кощей опустил свою тушу над ней. Нагнулся. Синими губами поцеловал в лоб. Она зажмурилась. Он отошёл. Она расслабила одну ногу.

— Правильно… А что есть правильно? — Он повернулся ко мне. — Я предлагаю тебе остаться. Быть со мной тут. Вести беседы о пустоте внутри. О вещах, которые и тебя должны разрывать на части… Знаешь, что есть правильно для меня?

Он подошёл к другой жене. Черноволосая, красивая стояла смирно. Глаза смотрели сквозь Кощея. Он провёл пальцем по её шее. Схватил. Пальцы сомкнулись на горле. Она захрипела. Ноги оторвались от пола. Руки взметнулись, вцепились в его запястье, забили. Он держал её на вытянутой руке. Она брыкалась, хрипела, глаза налились кровью. Щелчок. Голова дёрнулась и обвисла. Тело рухнуло на пол. Ноги ещё дёрнулись и затихли.

Мои пальцы закололо. В горле запекло. Девушка лежала под его тенью, глядя в бок. Рука легла на рукоять серпа.

— Зачем? — спросил я.

Кощей встал возле стула.

— Почему нет?

Он положил руки на каменную спинку. Сжал её до скрипа. Камень крошился под когтями.

— Если ты и вправду готов дать мне то, чего я, по-твоему, так жажду, — сделай это. Взамен, так и быть, я отдам тебе Василису.

— Владыка… — Слуга сделал шаг вперёд. Кощей указал на него пальцем не глядя. Тот замер.

— Но если ты меня разочаруешь, я сделаю с ней то же самое. — Кощей кивнул на тело.

— Уговор. Но позже. — Я встал. Отстегнул доспех. Пластины лязгнули, легли на стол. Я набросал на них еды — гуся, пироги, хлеб, масло, мочёные яблоки. Жареная свинья выпадала. Я прижал её подбородком к груди. Пластины захрустели под весом. Слуга повернул ко мне голову, лоскуты на лице колыхнулись. — Я приду к тебе, но мне нужно время. И ещё кое-что…

— Говори.

— Ты дашь мне чувства. Ненадолго.

— Хорошо. Я буду ждать. А пока… если посмеете покинуть город, Слуга достанет вас везде.

Я пошёл к выходу. Еда лезла из рук. Жир капал на пол. У двери остановился. Посмотрел на Кощея. Он не двинулся с места.

— Кощей. Ты сказал, что имя колдуна давно забыто. Но это же не значит, что ты не знал его имени, когда призвал?

— Верно. Знал.

— Почему не говоришь?

— Хочу, чтобы он оставался мёртвым. Чтобы его имя навсегда покинуло сердца людей, бродя по земле, которую он когда-то считал своей.

Я шёл через город быстрым шагом. Охапка еды лезла из рук. Пироги крошились. Жир капал на пластины. Гусь выпал, ударился о камень, покатился в красную пыль. Я не остановился.

Дверь в лачугу была приоткрыта. Я вставил ногу в щель, дёрнул на себя. Вошёл. Иван сидел за столом. Семьи не было. Я поставил доспех с явствами на стол. Ножка хрустнула.

— Ты где это понабрал?

— У Кощея.

Я выставлял всё на стол. Поросёнок, пироги, хлеб, масло, мочёные яблоки, сыр в меду. Стол заскрипел.

Иван взял яблоко. Понюхал. Глаза прищурились. Отложил. Потянулся к свинье, оторвал полоску мяса — жирную, с хрустящей корочкой. Сунул в рот. Зажевал с закрытыми глазами.

— Где семья? — спросил я.

— Выставил их.

— Зачем?

— Противны они мне. Как представлю… — Он открыл глаза, ударил кулаком по столу. Кусок мяса выпал из зубов. — Ты был у него? Видел Василису?

— Видел.

— Как она?

— Держится.

Иван откинулся на стуле. В дом вошёл старик на деревянных ногах. Заковылял в угол, схватил рваную детскую одежду и двинулся к выходу.

— Я сказал тебе валить отсюда! — крикнул Иван.

— Простите, сударь! Я только за одежкой. Снаружи холодно.

Иван поднял обглоданную кость. Собрался бросить. Я схватил его за запястье. Он растопырил глаза, раздул ноздри.

— Успокойся. Мы в гостях.

— Отпусти…

Старик вжался в проём, рот раскрыл.

Я сдавил его предплечье. Он выронил кость.

— Своих защищаешь? — сказал Иван.

— Я собираюсь убить Кощея.

Иван вырвал руку. Прищурился.

— Как?

— Во мне сидит голодное существо, способное изводить человека. Я намерен поселить его в нём.

— Какое существо?

— Долгая история. Ты пойдёшь со мной. Я, скорее всего, умру после этого. Ты должен будешь добить Кощея и спасти Василису.

— Ты… серьёзно?

— Да.

— Но как ты сделаешь это?

— Кощей способен чувствовать сильнее, чем обычный человек. В сто крат, как он сказал. Существо, сидящее во мне, разжигает чувство вины и сожаления и заставляет человека ненавидеть себя. Кощей прожил достаточно долгую жизнь и совершил немало вещей, за которые себя невозможно простить. Но пока он не способен это ощутить. Я исправлю.

— Но если оно в тебе, то почему тебя ещё не убило?

— Во мне нечего разжечь. А он жаждет этого больше всего. Огня, который его поглотит и не отпустит.

— Ты же сказал, что ты умрёшь…

— Чтобы существу передаться к другому, я должен почувствовать и исповедаться под тяжестью вины и сожалений. Думаю, когда он даст мне чувствовать, существо тут же возьмёт надо мной верх и ускорит мою погибель.

— Ты готов умереть, чтобы убить его. Почему?

— Это так важно?

— Нет. Ты прав. — Иван встал из-за стола. Забродил по комнате. — Я понял тебя. Тебе тяжело быть таким, и ты хочешь покончить с этим. Так?

— Нет. Но есть проблема — Слуга. Он попытается убить тебя и спасти хозяина.

— Он слишком медлителен. Я срежу ему голову первым. — Иван посмотрел в окно. Глаза улыбнулись. — Держись, Василиса. Я иду за тобой.

— Сударь… насчёт жены Отца вы должны кое-что знать. — Старик всё ещё стоял в проёме.

— Ты сказал, тебе надо ребёнка одеть! А ты тут уши развесил! — Иван взял кочергу и бросил в старика. Тот скрылся снаружи.

У окна промелькнули белые волосы. Я вышел наружу. Ветер дул порывами, гнал красную пыль по улице, трепал тряпки на верёвках. Старик сидел на бочке у стены. Рядом — супруга с младенцем на руках. Он нацепил на палец шерстяную нить, водил ею перед лицом внука. Тот гулил, тремя ногами перебирал воздух, ручки тянулись к нити, хватали — и промахивались. Старик улыбался.

— Старик. Тут проходила девушка во всём белом?

— У нас таких нет. — Он не обернулся. Нить снова качнулась. — На праздник, может, кто нарядился. Пройди на площадь, там сейчас выступления.

Я пошёл. Площадь была широкая, мощёная тёмным камнем. В центре — помост из грубых досок. Толпа уродов обступила его полукругом. Труппа выступала. Четверо в рваных тряпках изображали врагов — они выскакивали на помост, размахивали палками. Пятый, самый высокий, был одет в подобие доспеха из коры и жести. Корона из прутьев. Изображал Кощея. Взмахивал деревянным копьём, и враги падали один за другим — кувыркались, хрипели, закатывали глаза. Толпа хохотала. Уроды хлопали в ладоши, свистели, топали.

Дальше началось другое представление. Двое — мужчина и женщина, оба с неправильными лицами — изображали свадьбу. Женщина была в белом рваном платье, мужчина держал её за руку. Выходил третий — в маске из коры, с длинными пальцами из прутьев, изображал Слугу. Он вязал их одной верёвкой и уводил со сцены.

Я шёл через толпу. Уроды расступались, глядя на меня. Кто-то отходил на шаг, кто-то прижимал к себе ребёнка. Я увидел её.

Мара сидела на крыше низкого сарая у края площади. Белое платье свисало с досок, волосы лежали на плечах. Она смотрела на представление и хлопала в ладоши. Босые ноги качались в воздухе.

Я подошёл. Поднял голову.

— Лука! Доброго вечера. — Она улыбнулась.

— Сейчас вечер?

— По ту сторону — да.

— Не думал, что ты появишься. Кощей сказал, у тебя здесь нет власти.

Мара вырвала щепку из доски. Обломала её до остроты. Медленно вонзила себе в руку. Кровь потекла по предплечью — тёмная, почти чёрная в алом свете. Лицо её чуть нахмурилось.

— Прав. — Она выдавила улыбку.

— Для чего ты пришла?

— Краем уха услышала, как ты Кощея убить хочешь. Неожиданно.

— Другого выхода нет. Не знаю, правда ли он бессмертен, соберётся ли после того, как развалится на куски, что из себя представляет Слуга. Но всё это не важно, ведь в открытом бою его не одолеть.

— Что ж, тебе и не нужно. — Она спрыгнула вниз. Босые ноги легко коснулись камня. Подошла ближе. От неё пахло таволгой — сладкий, медовый, с горчинкой раздавленного стебля. Тепло шло от её кожи, как от нагретого солнцем камня. Оно обволакивало, тянулось ко мне.

— Что значит — не нужно?

— Мы выяснили, что души нет у Кощея. Ворована, как и твоя. Тебе незачем тут умирать. Я помогу тебе выйти отсюда. — Она указала пальцем на колодец, что стоял в центре улицы. Чёрный сруб, ржавая цепь. — Прыгни туда и вернёшься к Зоре.

— Ты знаешь того, кто забрал наши души?

Мара подошла ближе. Я слышал её прохладное дыхание на шее.

— Если я скажу тебе, ты уйдёшь из этого мира, немедленно?

— Нет.

— Почему? — Она сделала шаг назад.

— Я должен убить его.

— Ты не должен. Не таким способом. — Улыбка сползла с её лица. — Зачем тебе рисковать собой? Ты пришёл сюда по моему велению. Того, что мне надо, здесь нет. Лучше вернись и начни поиски Чернобога.

— Чернобог, значит…

— Да. А теперь уходим. Вместе.

Позади взвизгнула музыка. Труппа на помосте заиграла снова — завыл неведомый инструмент, бубен забил. Мимо прошли двое уродов. Один покосился на меня, толкнул второго локтем.

— Сам с собой разговаривает. Глянь-ка.

— Может, пьян?

— У нас не пьют такого. Пошли.

Они удалились, втянув головы в плечи. Мара стояла напротив. Ветер трепал подол её платья.

— Ты давно знала его имя?

— Догадывалась. Пока Кощей не рассказал тебе.

— Зачем он делает это?

— Очевидно, продлевает себе жизнь. Если он ходит в облике колдуна среди смертных, значит, дела у него совсем плохи. Времена древних богов уходят. Когда-то и моё время пройдёт. В любом случае, если ты останешься, то умрёшь. Потому что, чтобы передать Наговорника…

— Знаю.

— Тогда почему?

— Пойду. Времени нет.

Я развернулся и пошёл к лачуге через площадь. Представление кончилось. Уроды расходились — кто тащил детей за руки, кто сворачивал лотки, кто гасил фонари. Помост пустел. Ветер гнал по камням обрывки тряпок и солому.

У лачуги всё ещё стоял старик с младенцем на руках. Ребёнок спал, прижавшись к его плечу. Жена сидела на бочке, куталась в рваный платок.

— Заходите. — Я показал на дверь.

— Там сударь Иван сидит, злой. Боюсь, что поколотит нас. И малыша тоже.

— Не поколотит.

— Он меч то достаёт, то обратно. Руки дрожат у него. И глаза безумные, со слезами.

— Всё будет хорошо.

Я открыл дверь. Они вошли, прижимаясь к стене. Иван сидел за столом, смотрел в угол. Меч лежал на скатерти. Лезвие отдавало золотым бликом в красном свете. Пальцы Ивана лежали на рукояти.

Я встал посреди комнаты. Взял доспех со стола. Пластины были ещё жирные, пахли мясом. Я вытер их тряпкой. Надел. Чешуйки легли на плечи. Ремни застегнул под мышками. Проверил, не болтается ли. Серп снял с крюка, повесил на пояс. Рукоять легла в ладонь. Зелёная тряпка намокла от пота.

— Пора.

Иван молча встал. Взял меч со стола. Вышел наружу, напряг челюсть.

Мы шли к дворцу. Иван впереди, меч в руке. Улицы опустели — праздник кончился. Ветер настойчиво гнал красную пыль по камням.

Поднялись по ступеням. Слуга ждал у двери. Длинное тело чуть качнулось в поклоне. Рука указала внутрь.

Мы вошли. Стола не было. Кощей сидел на троне, откинувшись на спинку. Нити за спиной переливались, пульсировали. Паук в углу переступил лапами.

Василиса стояла рядом с троном. Увидела Ивана, опустила голову ниже. Иван остановился. Выдохнул. Лицо покраснело.

— Кощей! — бросил Иван.

Я встал впереди него. На лбу у парня взбухли вены.

— Стой спокойно, пока я жив. Когда моё тело погибнет — дай времени пройти. Если он не отдаст Василису, нападёшь.

— Хорошо. Спасибо тебе, Лукьян. — Руки его легли вдоль тела. Меч опустился остриём в пол.

Я пошёл вперёд. Зал давил пустотой. Воздух был сухой, спёртый, пах пылью и старым железом. Нити над головой подрагивали. Паук замер.

— Слушаю. — Голос Кощея разошёлся по стенам.

Я остановился. Поднял голову.

— Твоё слово всё ещё чего-то стоит? Как мне довериться тебе?

— Никак. — Кощей встал. Сделал пару шагов вперёд. Доспех лязгнул. — У тебя нет выхода. Если не выполнишь уговор и не дашь мне того, чего я хочу, — вы умрёте. И девушка тоже. Для меня правильно то, что я решил. И я решу исполнить свою часть сделки или нет.

Я расстегнул ремни под мышками. Кожа скрипнула. Пряжка вышла из отверстия с тугим щелчком. Пластины доспеха ослабли, повисли на плечах. Стянул их через голову. Чешуйки легли на каменный пол.

Пальцы взялись за ворот рубахи. Пуговицы — костяные, холодные. Первая вышла из петли. Вторая. Третья. Ткань разошлась на груди. Я потянул рубаху вверх, через голову. Шерсть зашуршала по волосам. Рубаха упала на пол.

Я стоял по пояс голый. Воздух коснулся кожи — сухой, холодный. Пыль оседала на плечах. Шрамы белели на старом теле. Молодая половина была гладкой. Старая — в морщинах, в складках.

Я поднял глаза на Кощея. Паук наверху перестал перебирать лапами. Кощей поднял руку. Палец указал на меня. Паук зашевелился.

Он полз по паутине жил. Каждая лапа ставилась отдельно, осторожно, будто он пробовал нить на прочность. Тело его было большое, круглое, с серой кожей, покрытой редкими чёрными волосками. Лапы длинные, суставчатые, в три колена. На концах — коготки. Они цеплялись за розовые жилы, и те подрагивали.

Он спустился ниже. Пересёк одну нить, другую. Остановился. Передние лапы поджал к телу — шесть остальных держали его на весу. Головы не было — только глаза. Восемь штук. Чёрные, выпуклые, без век. Они смотрели в разные стороны, но три уже повернулись ко мне. Он висел и изучал. Брюхо его пульсировало. Задние лапы переступали на месте, как у быка перед атакой. Потом он двинулся снова, ко мне.

Паук зашёл сзади. Я слышал, как его лапы перебирают камень. Он остановился у меня за спиной. Почувствовал его присутствие — холодное, тяжёлое. Лапы задвигались, мотая жилы. Я ощутил, как они натягиваются, как дрожат нити, уходящие в темноту. Паук смотрел мне в спину.

— Не дёргайся, Лукьян. — Голос Кощея по залу. — Это от боли.

Паук укусил меня за плечо. Клыки вошли глубоко — два острых жала. Боль вспыхнули, но не в месте укуса, а в груди. Расползлась по венам — горячая, тёмная. Я посмотрел вниз. Кожа на груди потемнела. Синева поползла от сердца к рёбрам, к животу, к рукам. Вены вздулись чёрным. Дыхание перехватило. И вдруг боль исчезла. Разом. Будто оборвали нить.

Иван вынул меч. Я протянул руку. Он остановился.

Паук переступил лапами. Я почувствовал прикосновение к позвоночнику, давление. Кожа разошлась под когтями. Крови не было. Он оголил позвонки — я ощущал воздух на кости, холодный, сухой. Паук подтянул розовую жилу. Она легла на мой позвоночник. Он прижал её когтем. Жила дрогнула и приросла. Он подтянул следующую. Ещё одну. Нити входили в меня одна за другой. Я чувствовал, как они пульсируют, как соединяются с телом.