Красная пыль поднялась в воздух. Ветер гнал её по опустевшей земле, закручивал воронками, швырял в пеньки. Она оседала на трупах — на разваленном теле Жихаря, на скрюченных батраках. Теребила клочья волос, прилипшие к запёкшейся крови. Ветер выл низко и пыль скрипела на зубах.

Иван убрал меч в ножны и стряхнул пепел с наплечника. Посмотрел на меня.

— Зачем ты пришёл сюда? И как нашёл путь?

— Мой друг подсказал. Я ищу Кощея. Мне нужно убить его.

— Убить… Кощея? — Он нахмурился. Брови сошлись над переносицей. Затем голова опрокинулась назад, и он засмеялся звонко. — Он же бессмертный. Как ты его убивать собрался?

— Сначала надо увидеть его. И смотря, что считать бессмертием. — Я убрал серп за пояс.

— Почему ты хочешь убить его?

— Я кое-кого ищу.

— Невесту? Жену? — Иван расставил руки в стороны. Вены на висках набухли. Он протянул руку вперёд и сжал кулак. — Он забрал мою Василису. Я намерен вернуть её. Вырвать из его проклятых рук.

— Ты что-нибудь знаешь о Кощее? — спросил я.

Из-за пенька выкатился клубок. Шерстяной, тёмно-синий, он проскакал по пеплу, подпрыгнул на кочке и остановился у ноги Ивана. Нить тянулась за ним.

— Только то, что он похищает женщин. Делает из них пленниц и сношает. Они рожают от него… этих. — Иван показал пальцем на тела уродов, разбросанные по дороге.

— Слышал об этом месте?

— Нет. — Иван вышел на дорогу, всматривался через пыль, которая застилала дальний вид. — Плевать мне на него. Только добраться бы до Кощея. Порублю его на куски, заберу любимую и найду выход обратно.

Он взял в руки клубок. Погладил окровавленными пальцами по шерстяным нитям. Кровь впиталась в шерсть, оставила тёмные пятна.

— Он выведет меня отсюда. Так что, как там тебя, Лукьян… Если хочешь убить его — держись рядом. Или не мешайся.

Иван присел на колено. Разжал пальцы. Клубок покатился — сперва по кругу, будто принюхиваясь, потом рванул вперёд. Быстро. Нить ложилась у ног Ивана ровной линией. Клубок удалялся, подпрыгивая на трещинах, и скрылся в алой пелене.

Иван поправил меч на поясе. Проверил, легко ли выходит из ножен. И пошёл вперёд. Я за ним.

Мы шли по дороге. Пепел хрустел под сапогами. Вокруг не было ничего — только пеньки, серые, обугленные. Ветер гнал пыль волнами, закручивал её, швырял в лицо. Алое солнце висело на месте. Нить тянулась впереди, указывая путь.

— А ты почему такой… уродливый? — спросил Иван, не оборачиваясь.

— Родился таким.

— А сражаться где так научился?

— Инстинкт.

— Врёшь. Я в бою всё на твой меч посматривал за твоей спиной. Думал — когда же ты его вытащишь. Ты не вытащил. Бился серпом. Я такого не видел никогда. Это неудобно. — Он перепрыгнул через кочку. Сапоги ушли в пепел на половину.

Я остановился. Ветер дунул в лицо и принёс запах. Дым. Свежий, едкий, с привкусом горелого мяса и смолы. Я всматривался в пеньки. За бугром, в низине, темнели обугленные доски. Они торчали из пепла, как рёбра мёртвого зверя.

Иван остановился.

— Ты чего встал?

— Там что-то горело. — Я вдохнул глубже. Запах досок, соломы, глины. И ещё — горелые трупы. Тлеющие уже несколько дней. Сладковатый смрад разложения, смешанный с дымом. — Деревня.

— Я ничего не чувствую. — Иван вынул меч. Подошёл ко мне. — Проверить надо.

— Да.

Мы вышли за бугор. Внизу, в низине, лежала деревня. Спаленная дотла. Десяток домов, дворы, загоны — всё чёрное… Крыши провалились, стены рухнули. Пепел ещё не осел, ветер гнал его по улице, смешивая с красной пылью. Тела лежали повсюду. Все уродливые. Скрюченные, неправильные. Мы пошли по тому, что было улицей.

Первое тело — мужчина с горбом. Руки связаны за спиной. Горло перерезано. Он лежал лицом в пепел, ноги подогнуты, он умер на коленях. Второе — женщина. Череп размозжён. Рядом с ней — младенец, прибитый к земле колом. Третий — старик. Его привязали к колесу телеги и подожгли. Кожа сползла лоскутами, обнажила кости. Пальцы скрючены. Рот раскрыт. Четвёртый — подросток. Разрублен пополам. Внутренности вывалились в пепел. Пятый — двое мужчин. Они сцепились друг с другом. У одного в руке ещё зажат топор. У другого — вилы, вошедшие в грудь первому. Они убили друг друга. Так и застыли — один на коленях, второй на боку, оба мёртвые. Шестой — молодая женщина. Её прижали к земле и забили камнями. Камни до сих пор лежали вокруг — серые, в бурой крови.

Иван закрыл пальцами нос.

— Кто их так?

— Судя по всему, на них напали такие же. — Я указал на два тела у забора. Оба — с дубинами. Один лежал с проломленной головой. Второй — с ножом в спине. Рядом с ними — тело третьего, без оружия. Он пытался бежать. Его догнали и зарубили топором.

— Они же братья и сёстры друг другу. — Иван опустил руку. — Зачем напали?

Я подошёл к амбару. Крыша обвалилась, но стены уцелели. Внутри — мешки. Я разорвал один. Не зерно. Клубни. Мелкие, сморщенные, тёмно-фиолетовые, почти чёрные. Кожура тонкая, под ней — мякоть цвета свёклы. Я поднёс к лицу. Пахло землёй и сладким, как гнилая слива.

Вышел. У загона лежали быки. Пять ног. Шестая — обрубок. Заколоты, но не разделаны. Кровь запеклась на шкурах.

Откусил клубень. Мякоть хрустнула. Вкус был странный — не то репа, не то яблоко. Сперва сладкий, потом с горчинкой. И ещё холодное, как мята, но без запаха. Язык онемел на миг и отпустило.

— Что это? — Иван потрогал пальцем клубень.

— Видимо, выращивают такое в своей земле.

— На солдат не похожи. — Иван сморщился, сплюнул в пепел. — Пошли уже. От этого вида и запаха… тошно. С ума бы тут не сойти.

Мы вышли на дорогу. Клубок покатился вперёд, нить натянулась. Мы двинулись следом.

Шли долго. Время не двигалось. Алый свет не мерк, не разгорался. Солнце висело на том же месте. Ни вечера, ни утра.

Наконец впереди что-то показалось. Тёмное. Неровное. Оно тянулось по обе стороны дороги, уходило в алую дымку.

— Смотри. — Иван остановился. Показал пальцем.

— Вижу.

Мы подошли ближе. Тела. Десятки тел. Они были повешены по обе стороны дороги — уроды всех видов. Кто-то прибит к столбам кривыми гвоздями — руки раскинуты в стороны, ладони пробиты насквозь. Кто-то подвешен на цепях — обмотанный, сдавленный, звенья впились в плоть. Кто-то висел на верёвках — шеи вытянуты, головы свесились набок. Все полубоком, будто встречали приходящих.

Мы вошли в этот проход. Ноги мертвецов свисали над головами — почерневшие, раздутые, почти касались наших плеч. Они покачивались от ветра. Проход был узкий — Иван откидывал тела руками, они качались, стукались друг о друга. Гнилая кожа шуршала, как старая береста. Где-то капало и скрипела цепь.

Я посмотрел под ноги. Следы. Свежие. Колёса телег, копыта быков. Недавние.

Одно тело висело на деревянном колесе. Огромном, от телеги. Оно было прибито к ободу гвоздями — руки, ноги, грудь. Ветер крутил колесо, и труп вращался — медленно, со скрипом. Как монета, закрученная на столе, но медленней. Лицо то появлялось, то уходило в тень.

Иван откинул ещё одно тело. Проход стал уже.

— Он думает, что это нас напугает? Как бы не так! — усмехнулся он.

— Похоже на развлечение.

— С чего ты взял?

— Они не убиты в бою. — Я кивнул на ближайшее тело. — Видишь — руки пробиты аккуратно. Гвозди ровно. Их не забивали наспех, не швыряли. Их выставляли. Как украшения. Каждого вешали отдельно, кто как лучше смотрится.

Мы шли дальше. Тела не кончались. Они стояли по обе стороны дороги — через каждые десять шагов новые. Кто-то был прибит к столбу за ребро, и тело обвисло, как тряпка. Кто-то висел вниз головой — волосы касались земли, пальцы почернели. У одного не было глаз — глазницы залиты смолой. У другого рот был зашит — теми самыми нитками, грубыми, чёрными

Дорога расширилась. И вдруг тела кончились. Алая мгла расступилась.

Впереди стоял город.

Он вырастал из пепла, как чёрный зуб. Стены были высокие, в десять саженей. Сложены из тёмного камня, грубо отёсанного, подогнанного плотно, без зазоров. Кое-где кладка шла уступами. По верху тянулись зубцы — острые, треугольные, как волчьи клыки. Над воротами поднималась надвратная башня — приземистая, квадратная, с бойницами. Ворота были открыты настежь. Створки — тяжёлые, обитые железом, с коваными полосами крест-накрест. Они ушли в стены, в глубокие пазы.

За стенами, в глубине города, возвышался дворец. Он стоял на холме, выше всех крыш. Стены его были черны, окна узки. Крыша уходила в небо острым шпилем — длинным, тонким, как наконечник копья. Она пронзала алый свет, и облака закручивались вокруг неё, как дым.

У обочины лежал клубок. Он крутился на одном месте, быстро-быстро, собирая шерстяную нить обратно. Нить скользила по пеплу, стягивалась, исчезала в нём.

— Ладно. — Иван достал меч из ножен. Сталь зазвенела, жёлтое лезвие блеснуло в алом свете. — Стражи нигде нет. Это странно. Но ты будь готов к бою.

— Хорошо.

— Иди за мной.

Он пошёл к воротам. Я за ним. Створки были в три человеческих роста, обитые железными полосами, с коваными узорами. Узоры резкие, угловатые — шипы, зигзаги, ломаные линии.

Мы вошли в город. Улицы мощёные. Серый камень, плотно подогнанный, с тёмными прожилками. Дома стояли плотно, высокие, в два-три жилья, с острыми крышами. Углы заострены, как лезвия. Карнизы выступали далеко вперёд, заканчиваясь шипами. Окна узкие, забранные слюдой, тёмной, в свинцовых переплётах. Над каждой дверью кованый козырёк с неровными краями. Строений было много, целые улицы уходили вглубь, к подножию дворца.

И людей было много. Все уродливые. Мужчины с неровными плечами, с лишними пальцами, с глазами на разных уровнях. Женщины с перекошенными лицами, с горбами, с руками разной длины. Дети маленькие, скрюченные, с неправильными чертами, но живые, бегающие меж взрослых.

Ярмарка. Рынок раскинулся вдоль главной улицы, ряды лотков, навесы из грубой ткани. Торговали одеждами из грубого сукна, с вышивкой. Вышивка старательная: геометрические узоры, зигзаги, спирали. Продавцы кричали, зазывали, спорили с покупателями. Мужчина с тремя пальцами торговался с женщиной, у которой не было носа, за отрез ткани. Она щупала сукно, качала головой. Рядом старуха с выпученными глазами продавала горшки — кривые, но расписанные красным по серому.

Музыкант сидел на бочке. В руках держал инструмент — нечто похожее на гусли с трубкой: кожаный мех, костяные трубки, струны, натянутые на кривую деку. Он дул в трубку, пальцы бегали по струнам, и инструмент издавал звук — протяжный, скрипучий, с подвыванием. Мелодия была отвратительной: она не держала ритма, срывалась на визг. Уроды слушали. Кто-то даже притопывал ногой.

Пол под ногами был вымощен камнем — тёмным, с красными прожилками. Он был холодным даже здесь, в вечном алом свете.

Несколько голов обернулись. Сперва мужчина с лицом, стянутым набок. Потом женщина с бельмом на пол-лица. Потом ребёнок. Потом ещё. И ещё. Музыка стихла. Иван застыл. Меч чуть выдвинул вперёд. Бросал глаза на всех. Толпа стояла и шепталась. Сотни уродливых глаз смотрели на нас.

— Здравствуйте! — бросил кто-то из толпы.

Старик выбился вперёд, растолкав соседей. Толстый, грузный. Одет в долгополый кафтан тёмного сукна, подпоясанный верёвкой. Лицо круглое, лоснящееся, с одним глазом — второй заменяла впадина, затянутая кожей. Губы пухлые, влажные, растянуты в улыбке. Вместо ног, от колен, уходили вниз деревянные палки — обструганные, примотанные ремнями к бёдрам. Он опирался на них, как на ходули, и возвышался над толпой на голову. Руки растопырил в приветственном жесте — пальцы короткие, с буграми на суставах.

— Вы на праздник к нам пришли?

Иван засопел.

— Кощей где?! — Он прокрутил меч в руке, лезвие блеснуло. — Говорите. Не то всех вас вырежу.

По толпе прошёл гул. Женщины отталкивали детей в стороны, прижимали к себе. Мужчины переглядывались. Кто-то попятился.

— Сударь. — Толстяк не двинулся с места. — За что нас бить-то? Мы худо вам не делали. Вы к отцу пришли?

— Да. Нам надо увидеть вашего отца. — Я вышел чуть вперёд. Опустил руку Ивана. Тот бросил на меня взгляд. Капля пота скользила по бледной щеке.

— Ты чего, Лукьян? — прошептал Иван. — Ты что дорогу сюда забыл и деревню спаленную?

Толпа зашевелилась. Люди расступались, отходили в стороны, прижимались к стенам домов, к лоткам, друг к другу. Сквозь живой коридор приближалось нечто.

Ростом в четыре человека. Тонкое, как жердь. Оно шло медленно, плавно, будто не ногами перебирало, а текло сквозь воздух. Руки свисали до земли — костлявые, с длинными, узловатыми пальцами. Ногти были чёрные, обломанные, они чертили за собой две борозды по каменной мостовой. Скрип.

Одета тварь была в тряпки — серые, бурые, наслоённые друг на друга, как саван. Голова обмотана белыми лоскутами — плотно, слоями, рот открыт. Губы чёрные, натянутые в стороны как разрез.

На длинной, тонкой шее висело ожерелье. Тяжёлое, из тёмного металла. Посередине — герб. Что именно не разглядеть. Металл блестел в алом свете, будто влажный.

— Это что ещё? — Иван сжал зубы. Меч в его руке дрогнул.

Я закрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир стал красным. Всё — толпа, дома, мостовая — было залито алым. Каждый урод светился изнутри, как уголёк. Но эта тварь… Она горела ярче всех. Красный цвет пульсировал в ней, бился, разливался по длинному телу. От неё шли волны — горячие, плотные. Голова загудела. Боль пронзила висок. Я открыл глаз. Мир вернулся.

Тварь вышла вперёд. Остановилась перед нами. Губы раздвинулись шире. Из темноты рта вырвался звук.

— Владыка ждёт вас. — Голос был стальной, будто скрежет ножа о точильный камень, высекающий искры. — Я провожу вас.

— Ты кто такой? — спросил я.

Голова слуги сдвинулась чуть вбок. Лоскуты на лице натянулись.

— Я служу бессмертному владыке.

— Значит, твой владыка знает, что мы тут? — Голос Ивана сорвался. — Где Василиса?!

— В покоях хозяина.

— Вот как, значит! — Иван чуть согнул колени. Я положил руку ему на плечо. Он стряхнул её. — Твой хозяин ответит за то, что похитил её! Я весь ваш город огню предам!

— Владыка будет не против. — Слуга чуть развернулся. Чёрные губы натянулись шире. — Если вы позабавите его, он может даже вознаградит вас.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Он вам скажет сам. Я не смею. Прошу, пройдите со мной.

Слуга развернулся и медленно пошёл в сторону дворца. Длинное тело качалось над толпой, пальцы чертили борозды по камню.

— Стой! — крикнул Иван.

— Хватит. — Я развернул его к себе. Он раздул ноздри. — Идём за ним. Прежде чем бросаться в бой, надо понять, кто такой враг. А если мы его не увидим — не узнаем.

— Почему ты так спокоен?! — оскалился Иван.

Слуга встал. Чуть повернул голову.

— По запаху ваш спутник как Бессмертный Владыка. — Язык высунулся из чёрных губ и облизнул их.

Иван посмотрел на него, затем на меня.

— Идём. — Я шагнул вперёд.

Мы двинулись через город. Толпа расступалась перед слугой, люди жались к стенам, прятали лица. Ярмарка осталась позади. Впереди вырастал дворец.

Вблизи он был огромен. Стены из тёмного камня, не отёсанного, а будто выплавленного — гладкие, без швов, с вкраплениями красного, как запёкшаяся кровь. Они поднимались отвесно, уходя в алый свет. Окна были высокие, стрельчатые, забранные тёмным стеклом, в котором отражалось небо. По бокам от главного входа стояли две башни — восьмигранные, с острыми шпилями, похожими на перевёрнутые копья. Шпили венчали спирали.

Крыша дворца уходила ввысь шатром — острым, как наконечни. Каменные рёбра сходились к вершине, и там, на самом острие, пульсировал красный огонь. Карнизы были украшены резьбой узоров. Ломаные линии, спирали, зигзаги. Ни одного плавного изгиба. Всё здание казалось не построенным, а выточенным из единого куска тьмы.

Ступени вели к главному входу — широкие, низкие, стёртые тысячами ног. Слуга поднимался медленно. Его длинные пальцы волочились по камню, высекая искры. Мы шли за ним. Двери были открыты — чёрный проём, из которого не доносилось ни звука.