Луна стояла высоко — большая, круглая, заливала дорогу серебром. Звёзды высыпали щедро. Ветер стих, сверчки пели в траве.

Мы стояли у калитки. Зоря придирчиво осматривала доспех, поправляла каждую пластину. Пальцы её скользили по ремням — проверяла, туго ли затянуты, не ослаблет ли что в дороге.

— Вот так. — Она затянула ремень потуже, язык прикусила, напряглась. Кожа скрипнула. — Вечно он висит у тебя.

— Рёбра жмёт.

— Пусть лучше так. — Она проверила пластины на плечах, на боках, потянула за края. Чешуйки лязгнули. Зоря отступила на шаг, поставила руки в боки, оглядела меня с головы до ног. — Ну вот. Выглядишь как ратник. Серп наточил?

— Да.

Она взяла с плетня узелок — серую холстину, перевязанную бечёвкой. Протянула мне.

— Тут хлеб, вяленое мясо, сушёные яблоки. И мазь от ран — на волчеягоднике, жжёт, но заживляет быстро. И бинты чистые. Соль в тряпице.

Я взял узелок. Он был тяжёлый, тёплый от её рук.

— Спасибо.

— Будь осторожен с Марой. Не верь ей, слышишь?

— Я знаю.

Она обняла меня. Крепко, как только могла. Пальцы вцепились в доспех, прижали пластины к груди. Потом отстранилась, встала на цыпочки и поцеловала в лоб. Губы сухие, тёплые. Отошла на шаг. Скрестила руки на груди.

— Иди. Она ждёт.

Я пошёл через поле. Трава под ногами была мокрая от росы. Сапоги скользили. Я не оборачивался. Знал, что она стоит у калитки и смотрит вслед, пока я не скроюсь в лесу. Впереди, у кромки деревьев, уже белело платье Мары.

Мара стояла на том же месте, где мы оставили её три дня назад. У кромки леса, где кончался лунный свет и начиналась тень. Стояла ровно, как свеча. Руки опущены вдоль тела, ладони раскрыты к земле. Белое платье не шевелилось, хотя ветер бродил по полю. Волосы лежали на плечах неподвижно. Она смотрела на меня — глаза блестели в темноте, как у кошки.

Когда я подошёл, она взяла меня за руку. Пальцы её были прохладные, сухие. Она повернулась и повела меня в лес — чуть впереди, не оборачиваясь. Её платье было с глубоким вырезом на спине — ткань расходилась от плеч до поясницы, открывая бледную кожу. Лопатки двигались плавно при каждом шаге. Позвоночник проступал тонкой линией. Лес мелькал старый, ночной, полный звуков и запахом грибов. Где-то капала вода с ветвей. Сучья хрустели под сапогами. Лунный свет просачивался сквозь деревья.

— Три дня тебя ждала, — сказала она, не оборачиваясь.

— У Зори крыша прохудилась. Над печью. Три доски сгнили, видно, снегом продавило ещё по зиме. Пришлось лезть наверх, смотреть. Одну доску снял — под ней стропило треснуло. Надо было менять. Пошёл к Дарье, у неё сын лес валил, остались брёвна. Выбрал подходящее, обтесал топором. Пока подогнал — день прошёл. Потом ещё дранку менял — старая в труху рассыпалась. Зоря снизу подавала, я сверху прибивал. А там и печь остыла — заодно трубу прочистил, сажи набилось — полведра.

— Работящий ты.

— Куда мы идём?

— К пруду в чаще. Тут недалеко.

— Что за пруд?

— Только ночью глубокой открыт. Он к Кощею нас приведёт.

— Ты тоже идёшь?

— Конечно. — Она усмехнулась. — Мне же нужно там быть, чтобы своё забрать.

— Там — это где?

— Увидишь. Только ты… — Мара остановилась, повернулась ко мне. Глаза прищурила, коснулась пальцем лезвия серпа. — Будь готов к бою. Колодец тот водяной сторожит. Просто так не пустит.

— Никогда не встречал водяных.

— Он не просто водяной. Он старый. Очень старый. Сидит на дне и ждёт. Кожа у него как у сома — скользкая, серая, ни чешуи, ни шерсти. Пальцы длинные, с перепонками до самых костяшек. Глаза белые, навыкате, без век, никогда не моргает. Смотрит сквозь воду. Голос у него низкий, как камни под водой перекатываются. Он не говорит — он поёт. И песня его затягивает. Ты слышишь и хочешь шагнуть в воду. Шагнуть, лечь на дно, закрыть глаза. Многие так и сделали. Они до сих пор там — стоят на дне, среди коряг, и смотрят вверх мёртвыми глазами. Справишься?

— Попытаюсь.

Мы шли ещё долго. Лес становился гуще, тропа пропала. Мара вела меня через бурелом, через заросли папоротника, через ручьи, что блестели в лунном свете. Ветки хлестали по лицу, она не останавливалась.

Наконец лес расступился. Мы вышли на поляну — круглую, залитую лунным светом. Посреди неё лежал пруд. Небольшой, шагов двадцать в ширину. Вода была чёрная, неподвижная. По краям торчал камыш, высокий, сухой, он стоял стеной и тихо шелестел. Над водой вились стрекозы — синие, с прозрачными крыльями. Они летали бесшумно, замирали в воздухе и снова срывались с места. Светляки пульсировали в траве зелёными искрами.

Я достал серп. Лезвие блеснуло.

— Я скоро буду. Жди тут.

— Никуда не пропаду. — Мара пропустила меня вперёд.

Я прикрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир выцвел. Пруд, камыш, поляна — всё стало серым, плоским. Красных пятен не было. Ни духа, ни тени. Я открыл глаз и пошёл вперёд, вглядываясь в землю.

Следы. Свежие. Я присел на корточки. Отпечатки сапог — мужские, широкие, глубокие. Человек шёл уверенно. Каблук стоптан наружу. Рядом с отпечатком, на траве, зацепилась нить — шерстяная, грубая, тёмно-синяя. Она тянулась цепочкой, исчезая в камышах.

Я пошёл по следу. Камыш расступился, и я увидел пруд вблизи. Вода была красной от кровяных разводов. Они расходились от центра, смешивались с лунным светом, и казалось, что пруд светится изнутри.

На берегу лежало тело. Части. Крупные куски серой плоти, разбросанные по траве. Я присел. Голова — огромная, круглая, с белыми глазами навыкате. Рот раскрыт, зубы мелкие, частые. Шея перерублена наискось — одним ударом. Чистый срез. Мечом. Очень острым.

Туловище — грузное, бесформенное, кожа серая, скользкая. Конечности — длинные, с перепончатыми пальцами. Одна рука отрублена по локоть, другая — по плечо. Ноги подогнуты неестественно. Внутренности вывалились в траву — сизые, влажные. Всё было порублено.

Я провёл пальцем по траве. Кровь. Густая, холодная. Поднёс к лицу. Запах — сладковатый, с тиной. Лизнул. Вкус — соль, вода, гниль. Ничего человеческого. Только запах крови водяной твари.

Я выпрямился и осмотрелся. Следы уходили в воду — туда, где ещё не разошлись красные разводы. Кто-то вошёл в пруд.

— Он и вправду выглядит так, как я описала. — Мара присела рядом. Опустила ноги в воду, болтала ими, разгоняя красные разводы.

— Судя по всему, его зарезал человек. Один.

— Чем удивляешься?

Я взял отрубленную руку водяного. Поднял, повернул к лунному свету. Срез ровный. Кость перерублена под прямым углом, плотная, твёрдая, как дубовая сердцевина. Лезвие должно быть острое, как бритва.

— Смотри. — Я показал Маре место среза. — Кость твёрдая, жёсткая. Меч вошёл под углом, перерубил сустав, рассёк. Это не удар мясника.

Я прошёл по следам. Остановился у камыша, где трава примята.

— Водяной атаковал отсюда. — Я показал на глубокие борозды в глине — следы перепончатых ног. — Он выскочил из воды, попытался схватить. Видишь — пальцы впились в землю, сорвали траву. Но промахнулся.

Я повернулся к центру поляны.

— Тот, кто его убил, ушёл вправо. Один шаг. След узкий, носок развёрнуто. Он перестроился. — Я показал на отпечаток сапога. — Отсюда первый удар — по левой руке. Водяной замахнулся, но не успел. Рука отлетела в траву.

Я шагнул дальше.

— Второй удар — по ноге. Видишь — здесь водяной упал на колено. Глина продавлена глубоко, всем весом. Отсюда третий удар — по шее. Сверху вниз, наискось. Голова покатилась в воду. Всё. Три удара. Три движения. Ни одного лишнего.

Я выпрямился.

— Кто-то вошёл в пруд. Кто-то в кольчуге, с острым мечом. Кто-то, кто убивает одним ударом. Кто-то, кто прошёл здесь до нас и ушёл… под воду…

Я наклонился и поднял нить. Она лежала в траве, тянулась от кромки леса, через поляну, прямо к воде. Шерстяная, грубая. Она была целой. Ровной. Натянутой. Я потянул — нить не поддалась. Она уходила в пруд и исчезала в красной воде.

Я провёл пальцами по нити. Шерсть кололась, цеплялась за мозоли. Пахла овчиной и дымом, золой, старым домом. Я поднёс к глазам. В лунном свете она блестела, будто влажная. Но была сухой.

— Это шерстяная нить. Из клубка. Она ведёт прямо в воду.

— Значит, все дороги ведут в пруд. До встречи на той стороне. Я буду рядом.

Она оттолкнулась руками от берега и соскользнула в воду. Вошла без всплеска, без кругов. Белое платье мелькнуло под поверхностью и исчезло в темноте.

Я бросил нить. Она закачалась на воде и медленно пошла ко дну.

Подошёл к краю. Вода была красная, но прозрачная — лунный свет проникал глубоко, и я видел, как нить исчезает в темноте. Я опустился на колено. Окунул руку. Вода холодная. Пахла тиной и железом. Я повёл пальцами под водой и почувствовал ветер. Слабый, но явственный — он обдувал кожу, шевелил волоски на руке. Под водой дул ветер.

Я прыгнул. Вода сомкнулась над головой — холодная, густая, она давила на уши, на глаза, на грудь. Я не дышал. Открыл глаза. Вода была красной, прозрачной — я видел, как нить уходит вниз, в темноту, и исчезает. А потом меня рвануло вверх, сама вода вытолкнула меня, как пробку. Я вынырнул. Выбрался на берег. И замер.

Ветер ударил в лицо — рывками, сухой, горячий. Он пах пеплом. Я стоял на четвереньках, осматривался. Вокруг были пеньки. Чёрные, мёртвые, обугленные. Они торчали из земли, как гнилые зубы. За ними — пустота. Бескрайняя, серая, уходящая в никуда.

Я выпрямился. Одежда была сухой. Ни капли воды. Только пепел на сапогах, на руках, на лице. Я стряхнул его. Он был мягкий, как мука, и пачкал пальцы серым.

Воздух был красным. Само небо было тёмно-красным, как запёкшаяся кровь. По нему ползли облака — чёрные, тяжёлые, они заслоняли свет, и тени бежали по мёртвой земле. Вдали, у самого горизонта, висело солнце. Алое, размытое. Оно не грело, висело как глаз мертвеца. Пустота. На сколько хватало глаз — ничего. Ни дерева, ни куста, ни травинки. Только пепел. Земля под ногами была серая, спекшаяся, в трещинах. Ветер гнал пепел волнами — он кружился, закручивался воронками, оседал на пеньках. Воздух впивался в кожу, сушил губы, щипал глаза. Я моргнул — веки скрипнули, как наждак.

Я закрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир стал красным. Всё — земля, небо, пеньки, солнце — было пропитано алыми нитями. Они тянулись от горизонта до горизонта, сплетались, дрожали, пульсировали, как вены. Красный цвет заливал всё. Я повернул голову, ища белое пятно — платье Мары.

— Мара? — Тишина. — Мара!

Вдали послышался звук. Так скрипят колёса старой телеги по сухой земле. Я схватился за серп. Вгляделся.

По дороге — единственной дороге среди мёртвых пеньков — катилась телега. Огромная, сколоченная, запряжённая двумя чёрными быками. Рога их были спилены, глаза мутные. На телеге, на ворохе каких-то мешков, сидел мужчина. Увидел меня. Натянул поводья. Быки встали, опустили головы. Он спрыгнул на землю, выхватил из-под мешков молоток, тяжёлый, кузнечный, с длинной рукоятью. И пошёл ко мне. Хромал. Спешил, подволакивая ногу.

Был он невысокого роста, на полголовы ниже меня. Одет как крестьянин: рубаха льняная, порты суконные, сапоги стоптанные. Но тело его было неправильным. Плечи неровные — одно выше другого, спина скручена, будто позвоночник не мог решить, куда расти. Руки короткие, с толстыми запястьями. На левой кисти — шесть пальцев. На правой — четыре. Голова вжата в плечи, шея короткая, незаметная. Уши низко посажены, одно меньше другого. Лоб узкий, покатый, с глубокими складками. Глаза широко расставлены — один выше, другой ниже. Нос приплюснут, ноздри вывернуты. Губы тонкие, слюнявые. Подбородок маленький, скошенный назад.

— Ты кто такой?! — Он сжал молоток двумя руками. Ноги дрожали. Подошёл ближе, остановился в трёх шагах. На виске билась жилка.

— Лукьян.

Мужик напрягся. Бросил взгляд на серп, вытянул голову и прищурил глаза.

— Я тебя не видел. Какой ещё Лукьян?

Он подошёл вплотную. Изо рта несло чесноком — кисло, будто он жевал его с утра. Он опустил молот. Я приготовил лезвие. Он рассматривал мою старую половину лица — морщины, седой глаз, дряблую кожу.

— Ты вроде из наших. Тебя отец Лукьяном назвал?

— Мать.

— Мать? — Он почесал нос пальцами. Затем засмеялся со свистом. Смех выходил из него толчками, будто он давился и радовался одновременно. Потом хлопнул меня по плечу.

— Ты чего тут? Сено косишь? — ткнул пальцем по рукояти серпа. Заливался смехом. — Пошли, довезу! Ты уж прости, Лука, что не узнал тебя. У меня последнее время с головой всё не так.

Он развернулся и побежал к телеге — хромая, припадая на левую ногу. Пнул быка в бок — тот всхрапнул, переступил. Мужик залез на телегу, схватил вожжи и рукой показал мне место рядом с собой, на мешках.

Я забрался. Телега скрипнула. Мешки были набиты чем-то мягким — не то соломой, не то тряпьём. Он дёрнул вожжи, причмокнул. Быки тронулись. Колёса заскрипели, телега покатилась по серой дороге. Ветер дул в лицо, нёс пепел. Вокруг, сколько хватало глаз, тянулись мёртвые пеньки.

— Что везёшь? — спросил я.

— Да товар всякий, на ярмарку. Праздник. Тряпьё везу, одежды для батраков, холстину, нитки, иглы. Всё, что в хозяйстве сгодится. Меня, кстати, Жихарём звать.

— По какому поводу праздник?

— Как по какому? Отец невесту себе нашёл новую. Матерью будет наших братьев и сестёр новых. Ты вот от какой матери рождён? Брат мой.

— Я не знаю её имени.

Он рассмеялся. Закатился так, что отпустил поводья. Быки пошли медленнее.

— Тоже, я тоже не знаю! Ну и вопрос я задал. Они то приходят, то уходят.

Смех оборвался. Он резко выпрямился, привстал с мешков. Лицо его изменилось. Руку поднял к глазам, прикрывая от алого света.

— Это же… О мой отец… Это же Крив и Косой. Батраки мои. Братья. — Голос сорвался. — Кто их так?!

Я посмотрел туда, куда он глядел. У дороги, на серой земле, лежали два тела. Скрюченные. Одно — с горбом, плечи выше головы. Второе — длинное, тощее, с вывернутыми ногами. Оба разрублены недавно. Кровь ещё не впиталась в пепел.

Жихарь спрыгнул с телеги, не глядя под ноги. Подвернул больную ногу. Захромал к телам, размахивая руками. Из горла его вырывался то ли вой, то ли хрип.

Я услышал шорох. Пепел зашевелился у самых ног Жихаря. Горстка взметнулась серым облачком. И из-под земли, из пепла, вырвался мужчина.

Он возник стремительно — как змея, что пряталась в норе. В руке его блеснул меч. Длинный. Острый, с золотым оттенком который просачивался в воздух.

Жихарь даже не успел обернуться. Меч пошёл по дуге — сверху вниз, наискось. Лезвие вошло в макушку, раскололо череп. Треск. Кровь брызнула на серую землю. Жихарь захрипел, колени подломились. Тело его начало оседать, но меч уже шёл дальше — клинок рассёк шею, грудь, живот. Один удар. Тело развалилось на две половины. Они упали на пепел с глухим стуком. Внутренности вывалились наружу. Кровь хлынула лужей. Пепел вокруг стал чёрным.

Мужчина выпрямился. Стряхнул кровь с меча одним движением. И посмотрел на меня.

Я спрыгнул с телеги. Сапоги ушли в пепел. Мужчина стоял в десяти шагах. Лицо его было в серой пыли, но злость проступала сквозь грязь — ноздри раздуты, губы сжаты. Он был молод. Волосы стрижены под котелок, цвета солнца. Брови такие же светлые, едва заметные на грязном лице. Кольчуга до середины бедра, поверх неё нагрудник с железными бляхами. Наплечники кованые, наручи с гравировкой. Сапоги высокие, на шнуровке. В руке — меч. Лезвие жёлтое, в серебряной стали, и с него капала кровь Жихаря.

Он рванулся на меня. Меч описал дугу — сверху вниз, наискось. Я встретил его серпом. Сталь ударила о сталь. Искры сверкнули в красном воздухе, осыпались на пепел. Его брови подкинулись вверх. Рот чуть приоткрылся. Он нажал сильнее, мышцы на предплечье вздулись. Я выкрутил лезвие, уводя его меч в сторону, и ударил ногой по его стопе. Сапог врезался в подъём. Он охнул, потерял равновесие, но успел схватить меня за ремень доспеха и перебросил через себя. Земля ударила в спину. Он навалился сверху, занёс меч и остриём ударил мне в лицо. Я увёл голову вправо. Лезвие вошло в пепел у самого уха — холодом обожгло кожу. Я махнул серпом ему в висок. Он дёрнулся назад, зрачки расширились. Отскочил. Потерял равновесие, попытался встать, но упал на колено. Я вскочил. Серп пошёл к его шее. Он не успевал уйти.

Но я не сделал последний шаг.

Ноги были сцеплены. Я рухнул лицом в пепел. Шерстяные нити — тёмно-синие, грубые — обвивали мои голени до самых колен. Они сжимались, ползли вверх. Я рванулся — они держали.

Он встал. Я рубанул серпом по нитям — они лопнули с сухим треском. Мы ударили одновременно. Меч и серп встретились. Искры брызнули в стороны, осыпались. Разошлись. Он выставил меч вперёд, ноги на ширине плеч. Ладони сжимали рукоять. Дышал громко.

— Ты кто такой? — спросил он. Голос звонкий, приподнятый.

— Лукьян… Это ты убил водяного.

— Откуда знаешь? Ты с той стороны? — Он расслабился. Опустил меч. — Но ты тоже… урод.

— Урод.

— Меня Иван зовут.