Утро после дождя вышло светлое, промытое. Небо очистилось, синело глубоко. Солнце только поднялось над лесом, лучи косые. Всё блестело: трава, листья, доски забора. Капли ещё падали с ветвей, срывались и разбивались о землю. Воздух был свежий, холодноватый, пах мокрой землёй.

На дороге, у самой околицы, повылазили черви. Дождевые, длинные, розоватые. Они лежали поперёк колеи, извивалась и слепо тыкались в глину. Мы шли к выходу из деревни.

У крайнего плетня стояли все. Глафира — в чистом платке, лицо ещё бледное, но глаза уже ясные. Рядом Мирослав и Радомир. Зоря подошла к Глафире, взяла её за руку, пощупала кожу.

— Как самочувствие?

— Уже лучше. Тошнота накатывает, но после Герасия мне не по чем. — Женщина улыбнулась.

— А что с батюшкой?

— Спит. Похмелился и спит. У себя дома, — ответил Радомир. — После того как ожил, встал, выругался и побрёл к себе.

— Лукьян. — Ко мне подошёл Мирослав. Протянул руку. На ладони лежал гвоздь. Старый, кованый, с погнутой шляпкой и следами ржавчины. — Это первое, что я выковал. С отцом. Он держал заготовку, а я бил молотом. Шляпка вышла кривая, но отец сказал: «Хорошо. Теперь ты кузнец». Я показал его матери. И сестре. Они гордились мной. Обеих забрала горячка — одна за другой, в одну зиму. С тех пор этот гвоздь будто связывает меня с ними. Мне тяжело расставаться с ним. Но я обещал. Зоря рассказала мне, что произошло. Если когда-нибудь вам понадобится кров или помощь — вы знаете, куда прийти.

Я взял гвоздь. Повертел в пальцах перед глазами. Железо холодное, шершавое. Шляпка погнута — видно, молот дрогнул в детской руке. Ржавчина въелась по краям, но остриё осталось острым. Гвоздь как гвоздь.

— Спасибо, Мирослав, — улыбнулась Зоря. — Мы запомним.

Я опустил гвоздь в кошель на поясе. Он звякнул о старые монеты. Мы повернулись и пошли.

— С Богом вам, — бросил вслед Радомир.

Дорога уходила в лес. За спиной оставался Березно — деревня, где люди исповедовались и умирали, а теперь снова жили. Я не оборачивался. Зоря шагала рядом. У неё за спиной покачивался узелок из серой холстины, перевязанный бечёвкой. От него шёл запах — свежий, тёплый, хлебный, с лёгкой кислинкой.

— Вкусно пахнет, — сказал я. Потрогал узелок рукой. — Ещё тёплые.

— Глафира пекла сразу же, как очнулась. От такого запаха у меня голова закружилась. Подумала — в дорогу пригодится.

— С картошкой?

— С картошкой.

Она развязала бечёвку, откинула край холстины. Внутри лежали пирожки — шесть штук, румяные, поджаристые, с золотистой корочкой. Тесто вздулось пузырями, кое-где лопнуло, и в трещинах виднелась жёлтая начинка — картофельное пюре с укропом и печёным луком. От них поднимался пар. Зоря взяла два, один протянула мне.

Я откусил. Корочка хрустнула, осыпалась крошками на пальцы. Тесто мягкое, воздушное, чуть сладковатое. Начинка горячая — картошка разварена до нежности, лук хрустит на зубах, укроп отдаёт свежестью. Масло — конопляное, с горчинкой — пропитало тесто изнутри. Я жевал, и тепло разливалось по груди. Зоря ела рядом, придерживая пирожок двумя пальцами, дула на него, обжигалась и улыбалась.

Мы шли по лесополосе. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало пятна на земле. Берёзы стояли белые, влажные после дождя. Под ногами хрустели прошлогодние листья и молодая трава.

— Хорошие пирожки, — сказал я, дожёвывая последний кусок. — Картошка разварена как надо. Не комками. И укропа в меру. Бывает, переложат — и жуёшь как траву. А тут — в самый раз.

Зоря улыбнулась, вытерла пальцы о край рубахи.

— Это потому что Глафира лук сперва обжарила. Если сырой класть — он сок пустит, тесто размокнет, и начинка будет водянистая. А она на сковороде подержала, до золотого. И картошку не просто толкла — взбила с маслом, пока горячая. Без масла пирожок сухой, сытный, но не радостный. А с маслом — он тает.

— И корочка правильная, — добавил я. — Хрусткая, но не жёсткая. Такая бывает, когда тесто дрожжевое, но не перестоявшее. И в печи огонь ровный, не слишком сильный, а то бы сгорело сверху, а внутри сырое.

— Ты прав. Глафира, видать, в поду топила, а не просто на камнях. В поду тепло держится долго, пирожок пропекается весь, до самой начинки. А если на камнях — низ горит, верх бледный. Я такие не люблю.

— А я всякие люблю, — сказал я. — Но самые удачные — с капустой. Если капусту сперва потушить с морковью и лавровым листом. И тесто тонко раскатать — чтобы начинки было больше, чем хлеба.

— С капустой хорошо, — кивнула Зоря. — Но самые сытные — с яйцом и зелёным луком. Весной, когда лук молодой, сладкий. Яйцо порубить мелко, лук — колечками. Только не переварить яйца, а то будут синие.

— Синие?

— Если долго варить, желток темнеет по краям. И вкус уже не тот. А если ровно — желток яркий, рассыпчатый. И пирожок тогда красивый внутри. Как солнце.

— Угостите? — голос Мары прозвучал из-за дерева. Край белого платья блеснул за стволом.

Она вышла к нам, ступая по земле аккуратно, будто на цыпочках. Руки за спиной, одно плечо опущено, голова чуть набок. Личико светлое, чистое, а брови тонкие, подняты вверх.

Зоря выпрямилась.

— Следишь за нами? — спросила сестра.

— Да. За Лукой. — Мара улыбнулась.

— Чего это облик у тебя такой… невинный?

— Тебе не нравится?

— Мара. — Я взял пирожок из узелка, протянул ей.

Она приняла его пальчиками — тонкими, бледными. Взяла осторожно. Смотрела на Зорю с лёгкой улыбкой, не отводя глаз. Сестра следила за каждым её движением.

Мара поднесла пирожок к губам. Откусила маленький кусочек — самый край, где корочка хрустела. Жевала медленно, беззвучно. Глаза прищурились. Она проглотила и облизнула губы.

— Вкусно. — Потом посмотрела на меня, прищурилась сильнее. — Лука, в тебе проклятье сидит. Ты его намеренно туда посадил? Умно.

— Что тебе нужно? — выдохнула Зоря.

— Я всегда Луку проведываю. — Мара показала на меня пальцем. Другой рукой держала половину пирожка у губ.

— Проведываешь, значит. — Зоря усмехнулась. — Выглядываешь — не вернулся ли он с тем, что ты считаешь своим.

— Сегодня не так. — Мара покачала головой. — Не часто вас увидишь вместе. Обычно Лука бродит повсюду сам. И да, я чаще бываю с ним, чем ты. Пока ты свои каши варишь из трав, я за ним приглядываю.

Я достал из кошеля гвоздь. Осмотрел, протянул Маре. Она взяла его пальцами — легко, как пёрышко. Покрутила в ладони, перевернула. Гвоздь блеснул на солнце.

— Когда староста смотрел на гвоздь, — продолжила она, крутя его в пальцах, — видел ли он души своих родных? Я ничего не вижу. А ты, Лука?

— Ничего.

— Может, бессмертие человека лежит в памяти другого? — добавила Зоря. — Хотя, тебе-то откуда знать.

— Ох, нет, сестрица. — Мара издала смешок. — О бессмертии как раз я знаю не понаслышке. Есть один человек, который душу свою отдавать не хочет. И это не Лука. Один мужчина захотел жить вечно, спрятал свою душу подальше, чтобы её смерть не смогла найти. И вот живёт он так долго, что и сам забыл, где она. А найти никто не может…

— И тебя беспокоит это, потому что его душа нужна тебе. — Зоря скрестила руки.

— У мира свои порядки. Что поделать. — Мара пожала плечами и вернула мне гвоздь.

— Зачем он спрятал свою душу? — спросил я.

— А вот ты у него и спроси. — Мара подошла ближе. Взяла меня за руку.

Зоря тут же одёрнула меня за рукав.

— Ну уж нет. Иди своей дорогой. — Она встала между нами.

— Тут не твой дом, я здесь хожу где хочу. — Мара слегка отпрыгнула в сторону, начала бродить вокруг нас, платье развивалось. — Говорят, этот человек бессмертный. Когда-то ритуал провёл с душой своей, и помогал ему какой-то… краснолицый колдун. Или не колдун вовсе. В общем, служил он у него, давным-давно. И с душами умеет обращаться как захочет.

— Краснолицый колдун. — Я почесал бороду. — Это наверняка тот, кто богатыря проклял. И возможно…

— О чём ты? — спросила Зоря.

— Мара хочет, чтобы я нашёл свою душу. Она знает человека, который что-то сотворил со своей и спрятал её. В обоих случаях душа лишилась тела. Мара хочет решить две проблемы сразу: чтобы я помог ей забрать душу того человека и найти свою.

— Ты прекрасен, Лука. — Мара улыбнулась.

— Раз ты всё понимаешь… ты уже решил? — спросила Зоря.

— Да. Мы проводим тебя домой. И я отправлюсь в путь.

— Мара. — Зоря подошла к ней. — Кто этот бессмертный? И где он живёт?

— Некий Кощей. — Мара посмотрела на неё спокойно. — Имя настоящее давно своё забыл. А где живёт… ну… Очень далеко. Лука найдёт. Мы найдём.

— Мы… — усмехнулась сестра.

Мы шли через лес. Солнце стояло высоко — полдень. Лучи пробивались сквозь кроны, рисовали золотые пятна на мху, на прошлогодней листве, на белом платье Мары. Она шла впереди — легко, почти не касаясь земли. Босые ноги ступали по хвое, по корням, по лужицам, оставшимся после дождя, и не оставляли следов. Платье струилось за ней, цеплялось за ветки. Ветер играл её волосами — белыми, длинными, они плыли за ней, как туман.

Зоря шла рядом со мной. Узелок с пирожками уже опустел, но всё ещё пах хлебом. Сестра молчала. Следила за каждым её шагом.

— Ты сказала, он живёт далеко. Насколько? — спросил я.

— Не совсем далеко, но и не близко. — Мара повернула голову, улыбнулась через плечо.

— Как это?

— Спрятался он ото всех. Правит княжеством своим…

— Он князь? — Зоря подняла бровь.

— Кто его знает, кто он теперь. Лука увидит и решит. Он умеет видеть как оно есть. — Мара на миг задержала взгляд на мне. — Поэтому верно… сестру и простил.

Зоря нахмурила брови.

— Скажи, тебе и больно не стало от слов Зори? Совсем?

— Зачем ты это делаешь? — Сестра остановилась. Мара развернулась к ней, руки за спину. Платье обвилось вокруг босых ног.

— Зоря, ты хочешь, чтобы Лука вернул душу или нет?

— Конечно, хочу.

— Мара, оставь её. — Я шагнул вперёд.

— А если он возненавидит тебя за всё, что ты ему рассказала? Если влюбится в кого — уйдёт? — продолжала Мара.

— Это будет его решение.

— Да? А Наговорника в себя впустить почему ему дала? — Голос Мары стал громче. — Получит душу он — и Наговорник сделает своё. Раскается во всех деяниях своих и наложит на себя руки. Изведёт он его, как и тебя. Но ты была не против.

Зоря застыла. Зубы сцепила, скулы напряглись.

— Это было единственное решение. Использовать брата как сосуд? — Мара склонила голову набок. — Или, может, ты и не веришь вовсе, что он вернёт душу себе?

— Хватит. — Я встал между ними. — Мы оба понимали, что другого выхода нет. И если Зоря думает, что я так и не получу душу, — она права. Из-за тебя. Ты рядом. Ты не дашь мне жить в этом случае. А значит, и Наговорник сгинет со мной.

— Тогда почему ты хочешь её вернуть? — Мара подошла ближе. От неё пахло цветами — таволгой, сладкой и свежей, как луг после дождя. Запах обволакивал, тянулся за ней шлейфом.

— Я хочу быть целым.

— Лукьян. — Сестра посмотрела мне в лицо. Глаза налились влагой.

— Ты не можешь ничего хотеть. — Мара покачала головой.

— Тело ищет своё. Руки делают, ноги идут. Да, я проживу без неё. Но что-то заставляет меня идти.

Мара усмехнулась.

Лес начал редеть. Сосны сменились берёзами, берёзы — ольшаником. Под ногами захлюпало — низина, ручей. Перешли по камням. Дальше — подъём, и за ним открылось поле. Наше поле. За полем — деревня.

Она лежала в низине, у реки. Избы рубленые, крытые тёсом и соломой. Дымки из труб поднимались столбами — белые, прямые, в безветренном воздухе. У околицы — колодец с журавлём. Старый вяз у дома Зори. Плетень, увитый хмелем. Цветы под окнами — ромашка, зверобой, календула. Куры рылись в земле у ворот. Собака спала у будки, пригревшись на солнце.

Мара остановилась у кромки леса. Дальше не пошла — туда, где кончалась тень и начинался солнечный свет.

— Я буду ждать тебя на этом месте в полночь, — сказала она.

Я кивнул. Мы с Зорей пошли через поле. Трава под ногами была сухая, колкая. Солнце грело спины. Уже у околицы я обернулся. Мара всё стояла на том же месте — белая фигура на границе леса, неподвижная, как изваяние. Ветер трепал её платье, но она не шевелилась.

Мы подошли к дому. Калитка скрипнула. Зоря толкнула её плечом, вошла во двор. Я за ней. Всё было как прежде: плетень, хмель, цветы. Только на крыльце стояла пустая миска — видно, Зоря уходила второпях, не убрала. Петух прошёлся важно, тряхнул гребнем. Где-то в доме тихо тикали ходики.

Зоря повернулась ко мне от печи:

— Я хочу борщ. Поможешь?

— Конечно.

Она засучила рукава. Я снял доспех, повесил серп на крюк у двери.

— Свеклу неси, — сказала она. — Три штуки, крупные. И капусту — полкочана. Морковь, лук, картошку. Всё в погребе, в левом углу, в коробе.

Я спустился в погреб. Там было холодно, пахло землёй. В коробе лежали овощи — свёкла твёрдая, в комьях сухой глины. Капуста хрусткая, тугая. Морковь с ботвой — ботву я оторвал и бросил тут же, в угол, для кур. Картошка мелкая, но чистая. Всё собрал в подол рубахи, поднялся.

Зоря уже развела огонь. На столе стоял чугунок, доска, нож.

— Свеклу чисти и режь соломкой. — Она бросила мне нож. — Мелко, но не в кашу.

Я чистил. Свекла была сочная, тёмно-бордовая, пальцы сразу окрасились. Резал долго, старался ровно. Зоря тем временем шинковала капусту — нож ходил быстро, полоски ложились одна к одной.

— Лук и морковь — на зажарку, — сказала она. — Сперва лук, до золотого. Потом морковь. Масла не жалей.

Я взялся за лук. Нарезал полукольцами. В сковороду плеснул масла — конопляного, тёмного, с горчинкой. Лук зашипел, запахло сладким. Я мешал деревянной ложкой, ждал, пока станет прозрачным и по краям пойдёт золото. Потом добавил морковь — она легла оранжевыми кружочками, масло сразу окрасилось. Мешал, пока морковь не стала мягкой.

Зоря бросила свёклу в чугунок с кипящей водой. Следом — капусту. Чугунок был старый, чёрный, с отбитым краем. Вода бурлила, пена поднималась — сестра снимала её ложкой.

— Картошку — кубиками, — сказала она. — И бросай.

Я нарезал, бросил. Картошка ушла на дно, вода успокоилась. Зоря посолила, добавила лавровый лист, несколько горошин чёрного перца. Накрыла крышкой.

— Теперь зажарку.

Я выложил лук с морковью в чугунок. Масло растеклось по поверхности золотыми кругами. Зоря помешала.

— Уксусу надо. Чуть-чуть. И сахару щепоть. Чтобы свекла цвет не потеряла и кислинка была.

Я подал ей бутылёк с уксусом. Она капнула, попробовала, добавила ещё. Потом сахар — белую щепоть бросила в чугунок.

— Теперь пусть томится. А ты — за сметаной.

Я вышел. Соседка жила через два дома. Старуха Дарья — сухая, маленькая, вечно в платке. Увидела меня в окно, вышла на крыльцо.

— За сметаной?

— За сметаной.

— Зоря борщ варит? Чую. — Она скрылась в доме, вынесла крынку. — Держи. Свежая, утренняя. Густая — ложка стоит.

— Что взамен?

— Ничего. Ты в прошлом годе у меня плетень чинил, забыл? Я не забыла. Иди, пока тёплая.

Я взял крынку. Сметана была холодная, белая, с жёлтой плёнкой сверху. Пахло сливками.

Вернулся. Зоря уже сняла чугунок с огня. Борщ томился, густой, тёмно-красный, почти вишнёвый. Она разлила по мискам. В каждую — ложку сметаны. Я нарезал хлеб — чёрный, ржаной, с твёрдой коркой. Мы сели за стол.

— Вкусно, — сказал я, зачерпнув ложкой.

— Свёкла хорошая. Сладкая. И уксус в самый раз.

— Сметана тоже.

— Дарья дала?

— Да. За плетень.

— Помню тот плетень. Ты тогда весь день провозился.

— Там три доски гнилые были.

— А стал как новый.

Мы ели. Ложки стучали о миски. За окном садилось солнце. В доме пахло борщом, дымом, уксусом. Зоря сидела напротив — раскрасневшаяся от печного жара, волосы выбились из-под платка. Она дула на ложку, щурилась от пара.