На возвышенности стояла фигура. Ноги тонкие, полусогнутые — колени вперёд, голени назад. Руки свисали до колен — крупные, жилистые, с узловатыми пальцами. Кольчуга висела кусками — кольца порваны, вбиты в тело, вросли в кожу. Шлем на голове с острым концом, ржавый, погнутый. Плащ красный — обрывок на плече, трепыхался на ветру. В руке палица — кривая, сучковатая, длиной в половину тела. Уперлась в землю.

Сделал шаг вперёд. Стопы косили внутрь — носки вместе, пятки врозь. Шаг плотный, с глухим звуком — земля дрогнула. Солнце светило в спину, он отбрасывал тень на нас. Длинную, чёрную, до самых кочек. Лица не видно — только чёрный провал под шлемом.

Мы замерли. Даже кот замолк, верёвка в пасти повисла.

— Б… б… богатырь. — Горислав рот открыл, побледнел. — Мы к тебе с миром… не вредить…

Тот сделал ещё шаг. Палица волочилась за ним, пропахивала землю.

— Ты Илья, да? — продолжил десятник. — Князь Мстислав тебе почтение своё шлёт…

— А-а-а-э-э-э-а-э-э-э-а-э-э-э… — поднял голову вверх богатырь. Рот висел раскрытым. Челюсть ходила сама по себе.

Я осматривал всё. Глаза бегали.

Слышал как река журчала позади. Сарай у дома — похожий на конюшню. Дом — дверь откинута. Болото рвом — слева и справа, не обойти.

Глаз метнулся к коту. Верёвка в пасти. Сейчас перегрызёт — и вырвется.

На руку богатыря. Пальцы сильнее сжали палицу. На голени. Тонкие, но крепкие. Мышцы торчат — жилы как канаты. Может прыгнуть.

Руки длинные. Если палицей ударит — достанет нас через три шага. Предплечье крупное, вены набухли, пульсируют. Правая рука больше левой — с оружием не расстаётся.

Молодой глаз закрыл. Старый открылся. Красная дымка шла по позвоночнику богатыря. Трепетала, как пламя. Тело его было отсюда.

Ещё шаг.

— Разбегаемся в стороны, — сказал я, — Как только шагнёт вперёд.

— Куда нам бежать-то? — прошептал Горислав.

Секач застыл на месте. Кот пастью щёлкнул, верёвка разошлась. Прыгнул в сторону, завалился на бок, перебирал ногами. Дружинник хотел к нему рвануть, да глаза прилипли к великану.

— Бежим врассыпную, за кем-то кинется, остальные в конюшню, — добавил я.

Великан дышал. Воздух выходил из-под шлема с сипением — неровно, толчками. Ногти жёлтые, в трещинах, вбиты в дерево. Кольчуга на груди натянулась.

Стопа двинулась. Пятка оторвалась от земли — мокрая глина чавкнула. Пальцы ног растопырились, ушли в почву. Горислав сглотнул. Кадык дёрнулся. Секач присел на полусогнутых.

Лицо открылось. Сухое, в глубоких морщинах — как потрескавшаяся глина на дне пересохшего русла. Кожа обтягивала череп туго, до блеска. Глаза раскрыты, но вместо зрачков — сухая кожа с белыми сучками, будто сухожилия вросли в глазницы и затвердели. Нос высох — две точки, забитые грязью, края рваные. Рот раскрыт, челюсть отвисла, слюна текла — густая, тягучая, слипалась с грудью, на которой свисала длинными нитями.

— Аэаэааэаэааээа, — выдавил он.

Рука замахнулась в тот же миг. Палица пошла по дуге — сучковатая, со свистом рассекла воздух. Я прыгнул в сторону. Перекат через плечо, трава хлестнула по лицу. Вскочил на ноги.

Горислав побежал за дерево, спрятался за столб. Секач бросился к конюшне, пригибаясь, руками загребая воздух.

Глухой удар. Палица вошла в землю. Гул пошёл под ногами. Комья грязи брызнули веером — мне в спину, в затылок. Ошмётки мха повисли на ветвях.

Голову повернул. Шлем поплыл над плечами — ржавый, погнутый. Уставился на Секача.

Дружинник застыл. Тень великана накрыла его целиком — от сапог до макушки. Лицо Секача побелело. Руку выставил перед собой.

Я вынул серп. Рванул к ноге богатыря — сапоги скользили по грязи. Лезвие вошло под колено, где сухожилия натянуты. Резанул наискось. Кожа разошлась с треском. Сухожилия лопнули — одно, второе. Кровь выступила густая, комками, как студень. Медленно поползла по голени.

Он замычал. Голову запрокинул к небу. Руки поднял, пальцы растопырил. Мычание перешло в вой. Секач отмер. Вскочил, побежал к Гориславу — тот уже был у конюшни, махал рукой.

Богатырь ударил руками в землю. Кулаки вошли глубоко. Рванул. Земля разошлась бороздами. Развернулся резко — тело крутанулось на коленях, руки рыхлили грязь, выворачивали комья. Удар под ноги. Я свалился на спину.

Ладонь поднялась надо мной. Огромная, в трещинах, с обломанными ногтями. Тень накрыла. Он сидел на коленях, нависал. Слюна капала с челюсти — тягучая, горячая, шлёпалась рядом.

Я покатился в сторону. Хлоп. Ладонь ударила в землю. Уши заложило. Воздух толкнуло в спину. Грязь брызнула в глаза, в рот.

Великан поднялся. Колени хрустнули. Сухожилия, что я перерезал, болтались лоскутами, но нога держала. Он встал во весь рост — туша закрыла полнеба. Палица в руке качнулась.

Я приготовился. Серп перед грудью. Глаза нащупали трещину в кольчуге — у рёбер, слева. Кольца разошлись, край рваный, кожа под ними серая. Он прыгнул. Через меня. Тень мелькнула над головой. Воздух ударил в спину. Приземлился у конюшни. Земля ушла из-под ног Секача — дружинника снесло волной, опрокинуло на спину. Палица взлетела над ним.

Ударил. Секач выкатился — вбок, под рукоять, чудом. Палица вошла в землю.

Я смотрел на спину чудища. Кольчуга распорота напрочь — от шеи до поясницы. Края рваные, кольца вбиты в мясо, вросли в кожу. Горб торчал — бугром. Но больше всего — позвонки. Каждый в разные стороны. Выпирали под кожей, натягивали её до блеска. Медленно переливались, менялись местами — один уходил вглубь, другой выплывал наружу. Кожа ходила волнами.

— Сюда! — крикнул Горислав. Голова мелькнула под досками, в проёме конюшни. Он махал рукой, лицо белое, губы тряслись.

Секач побежал. Сапоги скользили по грязи. Дышал хрипло. Великан рванул палицу. Та застряла — глубоко ушла в землю, в глину. Он посмотрел на неё, помычал. Пальцы сжались, разжались.

С дерева спрыгнула чёрная туша. Кот. Врезался в спину Секача, сбил с ног. Дружинник вскрикнул, покатился по земле. Я побежал к нему.

Голова богатыря поднялась резко, когда я был возле него. Обернулся. Рука пошла наотмашь. Я пригнул голову. Ладонь пронеслась над затылком — воздух ударил по шее. Упал наземь.

Секач кричал. Лежал на животе, уткнувшись лицом в грязь. Кот стоял над ним, вцепившись всеми четырьмя лапами в спину. Когти вошли глубоко, рвали мясо. Ошмётки летели в стороны — клочья кафтана, кожа, кровь. Секач визжал пытался ударить его мечом наотмашь — вслепую. Кот схватил руку лапой, прижал к земле. Второй ударил по локтю. Хруст. Рука выгнулась в другую сторону, повисла плетью.

Я наметил серп на кота. Замахнулся. Бросил. Лезвие пошло ровно. Кот перехватил его хвостом — обвил рукоять, сжал. Серп замер в воздухе. Кот повернул морду ко мне. Оскалился. Глаза-пузыри блестели. Будто улыбнулся.

Богатырь вырвал палицу. Земля чавкнула, отпуская дерево. Встал на две ноги. Смотрел на Секача. Голова чуть наклонена, шлем блестел на солнце.

Кот мотнул головой. Усы дёрнулись. Богатырь присел. Колени согнулись, спина выгнулась. Готовился к прыжку.

Баюн попытался сделать прыжок. Лапы оттолкнулись от спины Секача. Но дружинник вцепился в него — здоровой рукой, мёртвой хваткой. Пальцы ушли в шерсть, сжались.

Кот развернулся с шипением. Когти вышли из подушек. Ударил в голову Секача — пробил шлем. Железо хрустнуло. Когти вошли глубоко. Секач кричал, но не отпускал. Держал.

Богатырь прыгнул. Тень накрыла обоих.

Кот рванулся снова. Бесполезно. Палица пошла вниз. Удар. Земля дрогнула. Кровь брызнула в стороны — веером, на траву, на стены конюшни, на меня. Серп вылетел из месива, воткнулся в землю в двух шагах.

Густое красное месиво растекалось под палицей. Кости. Мясо. Шерсть кота торчала поверх оружия.

Я приметил серп. Лезвие торчало из земли в десяти шагах. Рукоять в грязи, зелёная тряпка намокла, потемнела.

Богатырь встал во весь рост. Палица в руке. Повернулся ко мне. Шлем качнулся. Чёрный провал уставился на меня. Слюна тянулась из-под шлема.

— Ээээээээээээээээээ, — протянул он. Грудь вздымалась. Рёбра под кольчугой ходили ходуном.

Горислава не видно. Залез поглубже. Доски конюшни скрипнули.

Я рывком к серпу. Ноги скользили по грязи. Богатырь замахнулся. Палица пошла вверх. Я следил за плечом — правое ушло назад, мышцы на предплечье вздулись буграми. Удар будет слева направо, наотмашь, низом.

Я упал на колени. Палица прошла над головой. Ветер ударил по затылку. Вскочил. Бежал. Три шага. Четыре.

Он разворачивался. Левая нога ушла вперёд, носок врылся в землю. Корпус повернулся тяжело. Палица волочилась за ним, пропахивала борозду. Удар будет сверху. Прямой. Я метнулся вправо. Палица вошла в землю. Грязь брызнула в спину.

Серп. Близко. Ещё два шага. Богатырь выдирал палицу. Мышцы на спине напряглись, горб вздулся, позвонки под кожей перекатились, меняясь местами. Левое плечо дёрнулось. Значит, следующий удар — боковой, слева, на уровне груди.

Я не стал уклоняться. Рванул вперёд, под самый замах, туда, где мёртвая зона. Палица прошла за спиной, чиркнула воздухом по кафтану. Пальцы сомкнулись на рукояти. Серп вышел из земли с чавканьем.

Я побежал. Не оглядывался. Ноги несли к дому.

Внутри темно. Свет пробивался сквозь щели в стенах — косые полосы резали пыльный воздух. Пахло прелой соломой и кислым потом. И ещё чем-то — сладким, тяжёлым, как от пропавшего мяса.

Потолок высокий — в три моих роста. Балки кривые, неотёсанные, кое-где просто стволы с обрубленными сучьями. На них висели пучки трав сухих, старых — полынь, крапива. Стены — брёвна вповалку, щели заткнуты мхом и тряпьём. Пол дощатый, широкие плахи, грубо струганные. Многие гнилые. Под ногами хлюпало, прогибалось.

В углу — очаг. Сложен из булыжников. За ним котёл — чёрный, в саже, размером с бочку. Рядом — груда костей. Рёбра, позвонки, череп.

Я пробежал дальше. Глаза шарили по полу. Дыра. В углу, у дальней стены. Доски разошлись, одна лежала поперёк. Я ударил ногой — доска отлетела, грохнулась в темноту. Прыгнул.

Земля под домом холодная. Сырая глина. Воняло мышиным помётом. Я перекатился в угол, прижался спиной к бревну. Сверху — балки, доски пола надо мной. Щели между ними — узкие полосы света.

Удар снаружи — тяжёлый, с треском. Богатырь ворвался внутрь. Половицы взвыли под его весом, прогнулись глубоко. Пыль посыпалась сквозь щели, закружилась в свете.

Он застыл. Дышал. Сипло, с присвистом. Воздух ходил под шлемом. Слюна капала на пол — тяжёлые капли били по доскам.

Я замер. Ладонь зажала рот. Дыхание — тише, ровнее. Только сердце стучало в висках.

Он стоял надо мной. Доски скрипели. Пальцы ног вдавливались в плахи — я видел их сквозь щель. Грязные, с жёлтыми ногтями. Кровь из перерезанных сухожилий ещё сочилась, оставляла тёмные пятна на дереве.

— Ммммм, — промычал он тихо.

Шаг. Доски заскрипели слева. Ещё шаг. Теперь справа. Он ходил по комнате. Останавливался. Мычал. Потом снова шаги. Медленные, тяжёлые. Пол ходил ходуном над головой. Пыль сыпалась в глаза, в волосы. Я не шевелился.

Смотрел на него сквозь щель в половицах. Свет падал на его ступни, на голени, на края рваной кольчуги. Пыль кружилась в этих полосах, оседала на его коже.

Он подошёл к углу. Остановился. Босые, грязные пальцы ног в двух ладонях от моей головы. Сухожилия на левой ноге болтались лоскутами. Кровь запеклась чёрной коркой.

Грудь под кольчугой вздымалась и опадала.

Потом запрокинул голову. Шлем ушёл назад, открыл шею — толстую, в складках, с набухшими жилами. Ноздри раздувались. Он нюхал воздух. Медленно, глубоко… Мычание стало тише, перешло в урчание.

Опустил голову. Повернулся. Шаг. Ещё шаг. Доски заскрипели прямо надо мной. Тень накрыла моё лицо.

Он стоял надо мной. Пальцы ног вдавились в доски по обе стороны от моих плеч. Плаха прогнулась, посыпалась труха.

Опустился на колени. Медленно, тяжело. Половицы согнулись. Я видел его колени — огромные, бугристые, кожа стёрта до мяса, пролежни. Сел. Замер.

Голову прижал к доскам. Ухом. Шлем мешал — он мотнул головой, сбрасывая его. Шлем упал рядом, глухо ударился о плаху. Голова легла на доски боком. Ухо — рваное, с засохшей кровью — прижалось к щели. Волосы местами покрывали кожу, язвы раходились по ней.

Я сидел тихо. Задержал дыхание. Грудь застыла. Пальцы сжали серп. Пыль висела в воздухе. Труха перестала сыпаться.

Он встал. Колени хрустнули. Плаха под ним выгнулась, заскрипела. Палицу бросил в угол, та упала с глухим стуком. Шаг. Ещё шаг. Половицы прогибались под его весом, одна треснула с сухим щелчком.

Дверной проём потемнел — он заслонил свет. Вышел на улицу. Шаги затихали. Земля перестала дрожать.

Я подождал. Затем высунул голову через дыру в половицах. Огляделся.

Комната была просторной, но запущенной. Брёвна стен почернели от времени, кое-где поросли белым, пушистым грибком. Пыль лежала слоем в палец толщиной. В углах — паутина, старая, многослойная, свисала клочьями.

Печь стояла у восточной стены. Сложена из дикого камня, грубо, неумело. Устье забито грязью — спекшейся, в трещинах. Зола не выгребалась давно, лежала серым холмом. На печи — подобие детской кроватки. Прутья ивовые, гнилые, переломанные. Один бок провалился внутрь. Тряпьё, что было постелью, истлело до серых лохмотьев.

В углу, у печи, — вешалка. Две жерди, вбитые в стену, с перекладиной. На ней висели человеческие вещи. Сарафан — рваный, выцветший, бывший красным, теперь бурый. Рубаха льняная, с длинными рукавами, пропитанная потом, пожелтевшая. Платок изорванный в клочья, свисал бахромой. Всё покрыто пылью. Паутина оплетала рукава, соединяла их в один кокон.

Шуршание приближалось. Тяжёлое, влажное — волокли что-то по земле. Звук тёрся о стены дома, нарастал. Я вжался обратно в подпол. Глаза прилипли к щели в досках.

Дверной проём снова потемнел. Он вошёл. В одной руке — тело. Вернее, то, что от него осталось. Мужская рука торчала из обрывков кольчуги — кисть свисала на сухожилиях, пальцы ещё сжимались, будто хватали воздух. Кольца доспеха звенели тихо, волочились по полу. Ноги волоклись следом, сапоги скребли по доскам — один сорвался, остался у порога.

Во второй руке — другой ошмёток. Чёрная шерсть слиплась от крови. Хвост висел плетью, обрубок. Голова болталась, пасть приоткрыта, язык вывален. Глаза-пузыри лопнули, стекли слизью по морде. Лапы перебиты.

Он бросил тела на стол. Глухой удар — мясо о дерево. Рука в кольчуге скатилась на край, пальцы зацепились за щербину и замерли. Кот растянулся рядом, шерсть накрыла столешницу.

Богатырь стоял над ними. Смотрел долго. Потом протянул руку. Пальцы тронули мужскую ладонь. Подняли её. Повертели. Опустили. Перешли на кольчугу. Ноготь поддел кольца, потянул — железо лязгнуло.

Пальцы двинулись дальше. Коснулись шерсти. Погладили. Зарылись глубже. Коготь чиркнул по кости. Он надавил — ребро хрустнуло. Замер. Убрал руку. Стоял неподвижно. Слюна капала на стол, разбавляя кровь.

Он развернулся. Шагнул к очагу. Пальцы сомкнулись на ручке котла — чёрной, в саже. Рванул. Котёл оторвался от камней с глухим скрежетом. Зола взметнулась облаком.

Донёс до стола. Поставил. Доски взвыли, прогнулись. Котёл качнулся. Гул пошёл по комнате, отдался в стенах, в половицах, в моей груди.

Взял мужское тело. Рука в кольчуге зацепилась за край стола — рванул, кольца посыпались на пол. Поднял. Бросил в котёл. Кости ударились о чугун — глухо, влажно. Ноги свесились через край. Он надавил ладонью, утрамбовал. Хруст. Суставы подались, вошли внутрь.

Взял кота. Шерсть скользила в пальцах. Скомкал, запихнул следом. Хвост торчал. Он подогнул его пальцем, вдавил. Ещё раз нажал. Котёл загудел снова. Кровь потекла через край — тёмная, густая, закапала на пол.

Он обхватил котёл обеими руками. Пальцы сомкнулись на краях — чугун заскрежетал. Поднял. Мышцы на руках вздулись, натянули кожу. Котёл поплыл вверх — к лицу.

Поставил над собой. Край упёрся в подбородок. Голова запрокинулась. Рот раскрылся — широко, до треска в челюсти. Слюна потекла обильнее. Густая, тягучая. Тянулась из-под языка, из глубины глотки. Стекала по губам, по подбородку, прямо в котёл. Текла — не останавливалась. Будто внутри него что-то открылось, разверзлось, и теперь выходило наружу. Котёл наполнялся. Жижа поднималась выше, заполняя утварь.