Он закрыл рот. Челюсть встала на место с влажным хрустом. Губы сомкнулись, слюна ещё текла по подбородку, капала на кольчугу. Котёл опустился на стол. Доски заскрипели.

Правая ладонь поднялась над котлом. Пальцы растопырились. Опустилась внутрь. Плоть подалась под ней, захлюпала. Кровь и слюна смешались, потекли через край — тёмные, бурые струйки побежали по чугуну, закапали на пол.

Он начал месить. Ладонь ходила по кругу с натугой. Мясо, шерсть, кольца кольчуги перетирались вместе. Хруст костей. Скрип железа о чугун. Влажное чавканье — плоть расходилась под пальцами, смыкалась снова. Он надавливал глубже. Жижа поднималась, пузырилась, лопалась с мокрым звуком. Пальцы сжимались в кулак, разжимались. Кольцо кольчуги застряло между костяшками — он потянул, железо лязгнуло, вышло с хлюпом.

Ладонь ходила быстрее. Будто глину месят. Будто тесто для хлеба, только с хрустом. Кровь со слюной стекали по его запястью, по локтю, капали с локтя на пол. Он месил, пока содержимое не стало однородным — серо-бурым, с осколками костей и клоками шерсти.

Он отошёл от стола. Ладонь вышла из котла с влажным звуком. По руке стекали сгустки — серые, бурые, с осколками костей.

Дошёл до угла. Там, где печь и вешалка с женскими вещами. Упал на колени. Голову поднял чуть вверх. Смотрел перед собой.

В углу стояла подставка. Три доски, сбитые криво. Одна переломана посередине, щепа торчала в стороны. На подставке — икона. Кусок. Доска треснута, угол отколот. Лик почти не виден — грязь забилась в трещины, покрыла коркой. Глаз угадывался тёмным пятном на потемневшем дереве. Край нимба — тусклое золото под слоем пыли.

Он смотрел на икону. Грудь вздымалась и опадала. Воздух выходил из-под шлема с присвистом. Пальцы сомкнулись — левая ладонь легла в правую. Сжались. Переплелись. Кровь и слюна сочились между пальцев.

Сидел спиной ко мне. Громадная туша закрыла полкомнаты. Горб торчал, кольчуга на спине распорота. Позвонки под кожей переливались, менялись местами. Один уходил вглубь, другой выплывал наружу. Кожа ходила волнами.

— Аааааааааа, — выдохнул он тише. — Аааааааааааааааааа.

Опустил голову на пол. Шею натянул — жилы вздулись, затряслись. Ударил лбом в доски. Глухой гул. Ещё раз. Ещё. Половицы затрещали. Схватился за голову, пальцы впились в шлем, и бился — снова и снова, с воем.

Потом поднял голову. Руки сцепил в замок на груди. Застыл.

Я отодвинул доску. Дерево пошло без скрипа — сырое, податливое. Выполз наружу. Не дышал. Пятки приподнял, держал на весу. Серп в руке. Шея его оголилась — там, где кожа складками уходила к плечам. Тварь не дёргалась.

Чуть приподнял руку. И остановился.

Позвоночник его выглядывал сквозь кожу. Кожа лопнула вдоль — края рваные, сухие. Позвонки торчали наружу, белые, в трещинах. Вокруг кости обвито что-то. Белые, прозрачные верёвки. Жгутики. Тонкие, в палец толщиной. Извивались сами по себе — медленно, как черви в земле. Впивались между позвонками, уходили вглубь. Под кожей шевелилось что-то однородное. Серое. Скользкое.

За двором палки упали. Гул раздался по двору. Богатырь одёрнулся. Встал.

Я стоял за ним. Он схватил палицу, протянул руку. Медленно развернулся. Я прижался к его ноге — к голени, к холодной коже в шрамах — и развернулся вместе с ней. Не увидел. Рванул наружу за два шага. Загудел. Удар. Доски разлетелись.

— Горислав…

Я огляделся. Угол, где икона. Рядом с ней — место на досках. Колени стёрли дерево добела, несколько отпечаток ног впившихся сквозь время. Две большие вмятины в половицах — глубокие, с тёмными разводами. Тут стояли на коленях. Год за годом. Чуть дальше — следы ладоней. Пальцы вдавились в доски, оставили борозды. Воск свечной застыл лужицами.

Позади этого места — дыра в полу. Доски раздвинуты, край одной обломан. Чернела пустота.

Я опустился на колени. Голову сунул в дыру. Пахнуло гнилой, застоявшейся водой. Тина. Плесень. Гнилое дерево. Снизу донеслось бульканье.

Я метнулся к дыре. Пальцы вцепились в край половицы — доска подалась с сухим треском, гвозди вышли из гнезд. Я рванул сильнее. Щепки брызнули в лицо. Доска отошла, открыла чёрный провал.

Из дыры пахнуло холодом и землёй. Запах густой, влажный как в погребе, который не открывали годами. Я сунул голову вниз — темнота плотная, без дна.

Снаружи редкие, тяжёлые шаги. Земля дрожала. Богатырь возвращался.

Я спустил ноги в дыру. Носки сапог нащупали глиняную стену — скользкую, мокрую. Повернулся на животе, упёрся локтями в края. Тело пошло вниз. Глина холодила грудь, живот, бёдра. Дыра была тесная — плечи застревали, я выдыхал, протискивался. Рёбра тёрлись о стены, повязка цеплялась за корни. Глина крошилась под пальцами, осыпалась за ворот.

Ноги нашли опору — выступ, узкий, в полступни. Я упёрся спиной в одну стену, коленями в другую. Дыра уходила вниз под углом. Глина влажная, податливая. Корни деревьев прошивали её насквозь — толстые, скользкие, как мёртвые змеи. Я хватался за них, они вырывались из глины, оставляли в ладонях мокрую землю.

Темнота давила на глаза — хоть режь. Я не видел ни стен, ни собственных рук. Только чувствовал: глина холодит спину, корни царапают шею, воздух тяжёлый, спёртый, пахнет прелью и чем-то сладким, как от старой могилы. Дышать трудно — грудь сжимало, каждый вдох давался с усилием. Глина пропиталась водой, сочилась, капала за шиворот холодными каплями.

Я лез вглубь. Локоть — упор, колено — толчок. Ещё. Ещё. Плечи застревали — я выдыхал, протискивался. Глина скребла по спине, по груди, забивалась под доспех. Один раз застрял намертво: ни вперёд, ни назад. Я рванулся, корень лопнул под пальцами, и я провалился на пол-аршина вниз.

Сверху — грохот. Богатырь вошёл в дом. Пыль посыпалась в дыру, запорошила глаза. Я замер. Он сделал шаг. Ещё шаг. Доски скрипели прямо надо мной. Потом — глухой удар. Он упал на колени у иконы.

Я полез дальше. Дыра сужалась. Глина стала суше, холоднее. Где-то внизу булькнуло. Я спускался, пока ноги не нащупали пустоту. Дыра кончилась. Я повис на руках, держась за корень, и спрыгнул.

Сверху пробивался свет. Узкий, серый луч падал через дыру в полу, рассеивался в пыли. Я стоял по щиколотку в воде — чёрной, маслянистой, неподвижной. Колодец уходил вверх сажени на три. Стены земляные, но не ровные — их покрывали ходы. Десятки тоннелей, круглых, в локоть шириной, местами больше. Они разбегались в стороны, ветвились, уходили в темноту. Края их были оплавлены — будто землю не рыли, а выедали. Поверхность спеклась в твёрдую корку, блестела в скудном свете.

Вдоль стен тянулись полосы. Глубокие, в два пальца, закрученные спиралью. Следы тысяч ног. Они поднимались от дна, оплетали стены, уходили в тоннели. Частые, ритмичные — будто здесь кто-то бегал кругами. Год за годом. Пока не протёр канавы в глине. Не вырос.

На своде, у самой дыры, висел кокон. Огромный, в мой рост. Оболочка полупрозрачная, пустая. Края рваные — изнутри. Он лопнул, когда тварь вылезала. Ссохшиеся лоскуты свисали вниз, покачивались от движения воздуха. Внутри — остатки шкуры. Хитиновые пластины, сложенные гармошкой, грязно-жёлтые, с чёрными пятнами. От них тянуло кислым.

На дне, под водой, лежали кости. Мелкие — мыши, крысы, птицы. И крупнее. Собачий череп скалился из грязи. Рядом — человечья кисть, обглоданная дочиста.

Я опустился на корточки. Вода колыхнулась, пошла кругами. Пальцы ушли в жижу, нащупали дно. Скользкая глина и кости в ней.

Первая — мелкая, лёгкая. Ребро. Детское. Провёл пальцем по краю — тонкое, неокрепшее. Рядом ещё одно. И ещё. Фаланги пальцев. Череп — маленький, с несросшимися швами. Лежал на боку, глазницами ко мне.

Я отложил его. Рука наткнулась на что-то холодное. Стеклянное. Бусы. Нанизанные на гнилую нить — красные, синие, жёлтые. Нить порвалась, когда я поднял их, бусины посыпались в воду, застучали по костям.

Свет падал сверху — тот самый луч, который бил точно в центр колодца, в самое глубокое место. Вода там была чище и прозрачнее. И на дне, под водой, лежало то, что сюда кидали.

Я разгрёб глину. Глиняные горшки, разбитые, но составленные в круг. В каждом — остатки еды: заплесневевшее зерно, кости птиц, комки слипшейся соли. Вокруг горшков — угли. Старые, слипшиеся, но уложенные узором — спиралью, расходящейся от центра. Вода не смыла их.

В центре круга — камень. Плоский, тёмный, с выбитыми знаками. Изогнутые линии расходились от центра, как ноги сороконожки. Под камнем — пучок волос. Русые, длинные, перевязанные красной нитью. Рядом — нож. Ржавый, с костяной рукоятью. Лезвие сломано.

Ведро лежало у стены. Старое, деревянное, обручи ржавые, но целые. Цепь уходила вверх — к вороту, к свету. Я взялся за неё. Холодная. Потянул. Звенья натянулись, но выдержали. Ворот наверху скрипнул, но не шелохнулся — заклинило намертво.

Я полез.

Пальцы сомкнулись на цепи. Ржавчина крошилась в ладони, осыпалась в глаза. Ноги упёрлись в стену колодца — глина влажная, скользкая. Подтянулся. Раз. Другой. Я замирал после каждого движения, слушал. Наверху — тихо.

Лез медленно. Ноги скользили по глине, сапоги оставляли глубокие борозды. Цепь врезалась в ладони. Подтяг — замер. Подтяг — замер. Свет становился ближе.

Голова вышла из дыры. Я пригнулся и огляделся.

Я вылез до пояса. Упёрся локтями в край дыры, подтянул ноги. Перекатился на спину, замер.

Двор пуст. Конюшня разрушена — стена пробита, доски висели на гвоздях. Земля истоптана огромными следами. Ворота повалены. За ними — болото, кочки, мёртвые деревья.

И река. Вдали, за болотом, блестела вода. Широкая, светлая. Течение играло на солнце, дробило лучи.

Я пошёл к конюшне. Земля под сапогами мягкая, влажная, глушила шаг. Дверь висела на одной петле. Я протиснулся боком, не задев.

Внутри пахло смертью. Половина коня лежала у дальней стены. Передние ноги, грудь, шея. Голова запрокинута, глазницы пусты, губы оттянуты от зубов — жёлтых, сточенных. Шкура натянулась на рёбрах, просела между ними. Задней половины не было — только рваный край, где мясо отрублено или оторвано. Внутренностей нет. Сухо. Даже мухи не кружили.

Рядом — бадья для корма. Деревянная, грубо сколоченная, с обгрызенным краем. Внутри — овёс. Сыпали недавно. Зёрна лежали горкой, чистые, не заплесневелые. Половина просыпана мимо, на пол, на грязную солому. Овёс смешался с землёй, с конским волосом

— Лукьян.

Шёпот из-под пола. Я присел. Доска отошла. Под ней, в неглубокой яме, на спине лежал Горислав. Землёй засыпался наполовину — только грудь и лицо торчали. Грязный, бледный. Глаза красные.

— Хорошо, что ты жив, — прошептал он. — Думал, найдёт меня.

— Надо убить его, — сказал я.

— Бежать надо. — Горислав раскрыл шире глаза. Зрачки дрожали.

— Ты приманишь его. А я ему голову снесу.

— Ты видел, что он сделал с Секачом и котом? — Он завозился под досками, земля посыпалась с плеч. — Я лучше тут. Мне так спокойнее. Правда, жрать хочу. У него в доме не будет ничего съестного?

Он горько посмеялся. С натугой.

— Не двигаться не хочу, ничего не хочу.

Я смотрел на него. Грязный. Мелко дрожал. В яме, под досками, как мышь в норе.

— Он молится у иконы, — сказал я. — В доме. Стоит на коленях. Ты выйдешь во двор. Он услышит. Он выйдет. Я буду ждать наверху, у крыши. Когда он появится — я спрыгну ему на спину и снесу голову. Кожа у него поддается на срез, сухая.

— А вдруг не выйдет задумка твоя? — Горислав сглотнул. Кадык дёрнулся. — Прибьет меня… и тебя потом.

— Да.

Он выдохнул. Зажмурился на миг. Открыл глаза.

— Ладно. Я верю тебе. Что мне остаётся.

— Как только голову ему отсеку — беги. Сразу к реке. Он с той стороны.

— Зачем бежать, если поляжет он?

— Я не уверен, что сдохнет сразу.

— Понял…

— Хорошо. Как на крышу залезу, над дверью — кричи.

Горислав губы сжал, закивал.

Крыша высокая, двускатная, крыта корой и дранкой. Над дверью — выступ. Балка поперечная торчала из стены, на ней держался навес.

Я подошёл к углу дома. Брёвна грубые, в зазорах — мох, пакля. Пальцы нащупали щель. Подтянулся. Сапог упёрся в выступ, в трещину между брёвен. Тело пошло вверх.

Бревно под пальцами скрипнуло. Я застыл. Тихо. Добрался до навеса. Балка поперечная — толстая, в два обхвата, грубо тёсанная. Я ухватился за неё, подтянулся. Мышцы на спине загорелись. Перекинул ногу. Сел верхом. Перевёл дух.

Дальше — выше. По скату крыши. Кора скользила под сапогами. Я полез на четвереньках, цепляясь за дранку, за мох. Один раз нога поехала — я припал к крыше грудью, замер. Выждал. Пополз дальше.

Добрался до конька. Сел. Свесил ноги. Двор внизу как на ладони. Дверь подо мной. Богатырь внутри, чавкал.

Я вынул серп. Рукоять обмотана зелёной тряпкой, влажная от пота. Лезвие тусклое, в зазубринах. Положил на колени.

Горислав выглянул из конюшни. Сперва голова — грязная, волосы слиплись. Потом плечи. Вышел чуть вперёд. Половина тела в земле — рубаха, порты, сапоги в грязи. Стоял, шатался. Посмотрел на меня.

Я поднял серп. Лезвие блеснуло на солнце.

Он вдохнул глубоко. Глаза сжал. Грудь раздулась. Рот раскрылся.

— Илюша-а-а-а-а-а!

Птицы с деревьев сорвались — чёрной тучей, с криком. Чавканье в доме прекратилось.

— Илюша-а-а-а-а-а!

Шаги пошли подо мной. Частые. Два шага — и снаружи будет. Доски дрожали. Дверной проём потемнел. Спина появилась передо мной — горб, рваная кольчуга, позвонки под кожей. Затылок — грязный, в складках. Шлема нет.

— Ээээээээээээээээээээээээээ!

Я спрыгнул. Ноги обхватили шею. Левой рукой вцепился в кольчугу, пальцы зажали рваные кольца. Правой вонзил серп. Лезвие вошло в кожу сбоку, у самого позвоночника. Глубоко. До рукояти.

Богатырь зарычал. Тело дёрнулось. Закрутился на месте. Палица в руке взлетела, снесла угол дома. Брёвна брызнули щепками. Я держался. Ноги сжали шею крепче.

Я рванул серп на себя. Лезвие вышло из раны с влажным хрустом. Горячая кровь плеснула на пальцы.

Богатырь взревел. Тело качнулось вперёд. Ноги понесли его к конюшне. Палица взлетела. Ударил. Крыша разлетелась в щепки. Доски, кора, труха брызнули в стороны. Горислав выскочил из-под обломков, побежал. Без оглядки.

Илюша повернул голову к нему. Шея хрустнула, натянулась. Серп пошёл легче. Мясо расступалось под лезвием. Кожа натянулась, затрещала. Я выгнул тело, упёрся коленями в горб. Дожал.

Голова покосилась набок. Повисла на лоскуте кожи. Глаза-бельма уставились в небо. Рот раскрылся, слюна потекла по щеке.

Богатырь присел. Мышцы на ногах вздулись. Прыгнул. Мы взлетели. Ветер ударил в лицо. Двор внизу — конюшня, болото, река. Горислав бежал, маленький, как муравей. Туша накрыла его тенью.

Приземлился рядом с десятником. Земля дрогнула. Горислав упал от грохота. Распластался на земле, закрыл голову руками.

Толчок. Я срезал голову. Она отвалилась — повисла на сухой коже, закачалась. Из дыры в шее хлынула кровь. Туша пошатнулась. Колени подломились. Руки упёрлись в землю. Палица выпала. Тело рухнуло на бок.

Я спрыгнул. Отошёл на шаг.

В дыре, из шеи, по рваному позвоночнику уходили жгуты. Белые, прозрачные, в палец толщиной. Они тянулись из глубины, из груди, из живота. Впивались прямо в голову. В мозг. В глазницы.

— Режь белые лоскуты! — крикнул я.

Подбежал. Серп вошёл в шею, срезал часть жгутов. Они завились под кожей, дёрнулись и ушли в дыру на теле. Внутрь. Глубже. Расползались под кожей, как ветви вен. Проступили на плече, на предплечье. Ушли в руку.

Богатырь зашевелился. Пальцы дрогнули. Ладонь упёрлась в землю. Рука подняла тушу. Тело поднималось.

— Почему он жив?! — бросил Горислав.

Я прыгнул к руке. Серп вспорол кожу от плеча до локтя — длинная полоса, края разошлись. Под ней — жгуты. Белые, скользкие, оплетали мышцы, впивались в сухожилия. Я рубанул наискось. Лезвие рассекло их. Из обрубков полилась белая жидкость — густая, как гной. Жгуты дрогнули, ослабли. Ушли из руки. Та рухнула на землю.

Я вскинул голову. Смотрел по телу. Жгуты переливались под кожей, собирались в ногах. В бёдрах. В голенях. Кожа ходила волнами. Я глянул на позвоночник — тот торчал из спины, белый, в трещинах. Вокруг него жгутики свивались в узел.

Я встал на спину Илье. Сапоги упёрлись в горб. Серп занёс над позвоночником. Ударил.

Жгуты расступились. Разошлись в стороны, пропуская лезвие. Серп рассёк воздух. Они текли под кожей, как вода, собирались в другом месте.

— Руби по телу, если увидишь их! — я посмотрел на Горислава.

Он уже рубил мечом по другой руке. Лезвие входило в мясо, в жгуты. Белая жидкость брызгала в лицо. Десятник бил снова и снова.

— Они переливаются по телу! — кричал он. Ударил ещё. Жгуты ушли из-под лезвия, метнулись в грудь. Он бил снова. Снова.

Тело богатыря дёрнулось — как мешок, внутри которого что-то пробудилось. Мышцы запульсировали под кожей, пошли волнами. Кожа на груди натянулась до блеска, проступили бугры — подвижные, перекатывающиеся. Кольчуга зазвенела, кольца посыпались на пол, разорванные изнутри.

Горислав отступил на шаг, побелел.

— Что… что это…

Я отскочил.

Тело выгнулось дугой. Позвоночник хрустнул, выпятился назад. Кожа на спине лопнула — длинная трещина пошла от шеи до поясницы. Из неё хлынула чёрная жижа, а следом — движение. Частое, суетливое, как сотня иголок, перебирающих разом.

Полосы пошли по телу — белые, бледные, как шрамы. Они расходились от центра груди, ветвились, оплетали торс и конечности. Потом стянулись в единый пучок — толстый, дрожащий, пульсирующий. Пучок ушёл вглубь, в гортань, и богатырь замер.

А потом горло богатыря разошлось. Раскрылось, как цветок. Из зияющей дыры вырвалось белое.

Тварь была длинной, в сажень. Тело полупрозрачное, однородное. Сотни мелких лапок перебирали воздух — быстрые, суставчатые, с крошечными коготками. На голове — пучок жгутов, тонких, гибких, они извивались, тянулись вперёд, будто нюхали воздух.

Тварь метнулась к Гориславу быстрее, чем я успел сделать шаг. Жгуты на голове растопырились и впились ему в лицо — в губы, в ноздри, в уголки глаз. Горислав закричал — коротко, глухо, — и рухнул на спину. Тело его забилось в судорогах. Пальцы скребли землю. Каблуки рыли грязь.

Я вскочил, побежал к нему. Тварь становилась тоньше — она втягивалась в него. Жгуты раздвинули ему челюсти, рот раскрылся до хруста. Бледное тело пошло в глотку как змея в нору. Хвост и задние лапки ещё мелькали снаружи — сучили, загребали воздух, отталкивались.

Я упал на колени, схватил за хвост. Ладони скользили — тварь была влажной, в слизи. Пальцы сжимались, срывались. Хвост дёргался, как живой отдельно от тела. Мелкие лапки царапали кожу, оставляли красные полосы. Я тянул изо всех сил. Тварь не поддавалась — она уходила глубже, ввинчивалась. Я упёрся сапогом в плечо Горислава, рванул — хвост выскользнул из пальцев с влажным чмоканьем.

Последний сегмент исчез в глотке. Рот Горислава закрылся с тихим щелчком. Глаза его закатились — одни белки.