Урчание обволакивало кожу. Расслабляло мышцы. Я прижался спиной к шершавому стволу. Кора впивалась в раны — болью возвращала. Дышал через нос.

Горислав и Секач лежали, стиснув зубы. Сопели.

Ветер дул слабый. Шевелил пепел в кострище. Костёр перегорал. Тени от стволов качались. Урчание висело в воздухе — густое, как мёд.

Я слышал его. Кот перебирал ногами вдалеке. Шаг широкий, мягкий. Лапы ставил плавно.

Двинулся влево. Потом вправо. Остановился. Снова влево — быстрее. Перебегал от дерева к дереву. Потом тишина. И глухой треск — лапы вонзились в кору. Полез вверх. Тихо. Посидел.

Я чувствовал спиной его взгляд между лопаток.

Он спустился. Мягко. Обошёл нас на четвереньках. Листья тихо шуршали под лапами. По кругу. Раз. Другой. Запах мокрой кошатины стал ближе.

Мурчание содрогало воздух, било по вискам. Ветка у моих ног чуть приподнялась — кот наступил на неё. Когти вышли из подушек.

Я вскочил. Махнул серпом. Тварь обернулась, оскалилась. Лезвие вошло в хвост, пронзило и прибило к земле. Кот бросился в сторону — кожа на хвосте разошлась сильнее. Секач навалился на него сверху, бросился на спину. Кот брыкался. Секач держал его под собой, рычал. Горислав упал на них сверху. Ком тел — руки, лапы, ноги. Кто-то перебирал сапогами по земле.

— А-а-а-а! — закричал Секач. — Когтями впился в пузо!

Чудище вырывалось. Я схватил его за хвост, поднял серп.

— Сейчас перестанет, — сказал я.

— Стойте! Стойте! — зашипел кот. — Хвост не руби! Я вас к богатырю приведу! К Илюшке!

Моя рука застыла. Тварь перестала брыкаться.

— Убей его скорее, Лукьян! — поднял голову Горислав. Руками держал кота за локти.

— Вытащи когти из пуза! — прохрипел Секач.

Секач закричал. Кот вытащил лапы из-под него. Когти вышли с влажным звуком.

— Вот. Вытащил. — Покрутил лапой. — Свяжите меня. Отведу.

— Ты нас убить хотел! — крикнул Горислав.

— Хотел. Пока вы меня не схватили.

— Руби его, Лукьян! Дай серпом по шее! Он наших убил…

— Убил. Да. — Кот облизнулся. — Вы на мою территорию зашли.

— Где богатырь? — спросил я.

— Далеко он. Далеко-о-о, — протянул кот. — Без меня не найти…

— Лукьян, ты что, поверил ему? — Горислав держал его за запястье, но кот уже расслабил тело.

— Нет.

— Давайте сговоримся сразу. Я отведу вас к богатырю. Но убить вас я хочу больше. Мне не нужно доверять. Знайте: при удобном случае я съем ваши головы. Я знаю, вы два труса. Колеблетесь. Боитесь, это лучший комплимент моему существованию. Правильно делаете. Но вот этот, — он кивнул на меня, — понимает, что я дело говорю.

Горислав сглотнул. Посмотрел на меня. Потом на кота. Тот шевелил выпученными, влажными глазами.

Я посмотрел на усы. С одной стороны пробились новые отростки — тонкие, другого цвета.

— Хорошо. Ты проведёшь нас, — сказал я.

— Нельзя верить ему, Лукьян!

— Зарубим его!

Я опустился к коту. Взял за ухо, морду потянул к себе. Серп лёг на шею.

— Где живёт богатырь?

— Отведу — тогда узнаешь.

— Опиши место.

— У реки дом. На холме. Сам построил. Довольно странный, — ответил кот.

— Часто там бывал?

— Пару раз. До него… Такие, как вы, уже доходили. Он их зашибал. А я потом…

— Падальщик, — сплюнул Секач.

— Хорошо. Я тебе верю. Ты был там. — сказал я.

Горислав помотал головой, уставился вдаль.

Я поставил колено коту на грудь.

— Вяжите его.

Секач взял верёвку. Связал передние лапы — туго, крест-накрест. Потом задние. Кот лежал, не дрыгался. Я подсказывал: выше, туже, на узел. Секач затянул так, что верёвка впилась в шерсть.

Я взялся за пушистую шею. Лезвие чикнуло по усам — срезал с обеих сторон.

— Тварь! — Кот забрыкался, зашипел. Кувырком покатился по земле. Глаза уставились на меня. Пена изо рта выступила. — Убью вас всех! А твою голову до блеска начищу!

— Секач, держи его под руку. Его будет вести в разные стороны. К обеду, как солнце встанет, усы снова срежем.

Вышли. Впереди — Секач и кот. Кот на двух ногах, задние лапы связаны коротко — шаг мелкий, семенящий. Передние скручены за спиной — верёвка от запястий к локтям, туго, до хруста суставов. Шерсть вокруг узлов свалялась, кожа взопрела. Хвост волочился по земле — обрубок перевязан тряпицей, кровь уже не шла.

Вело его. Без усов он тыкался мордой в воздух. Шаг влево — ноги заплелись, чуть не упал. Секач дёрнул за верёвку, выровнял. Шаг вправо — кот завалился на бок, встал на четвереньки, хоть и связанные. Секач поднял его рывком, поставил. Кот шипел, плевался, но шёл. Голова крутилась — глаза-пузыри вертелись в орбитах. Он вёл нюхом. Ноздри раздувались, втягивали воздух. Шаг. Ещё шаг. Снова в сторону.

— Ты всех убил, да? — спросил Секач.

— Тех, трусоватых? — Кот дёрнул ухом.

— Они не трусы. Я с ними давно уже служу, — Секач сплюнул. — Три года вместе. Степь прошли, засады, голод. Лучшие были. А ты… ты за это ответишь, тварь.

— Храбрецы не мочатся, — протянул кот. — А эти… все трое писались. Когда я рвал им животы. Все друг друга бросили. На одного напал — остальные наутёк. Первого я завалил быстро. Он бежал и оглядывался, а я уже ждал. Я люблю, когда оглядываются. Шея открыта, жилка бьётся — тук-тук-тук. Я её зубами. Он упал, задёргался. Я ему брюхо вспорол, а он смотрит и шепчет чего-то. Я наклонился — послушать. А он уже не дышит. Второй полез на дерево. Я за ним. Не спеша. Коготь за когтем. Он наверху сидит, трясётся. Молится. Я рядом сел. Смотрю. Он глаза зажмурил — думает, исчезну. Я его лапой тронул за плечо. Он как заорёт! И прыгнул вниз. Ногу сломал. Лежит, воет. Я спустился. Сел рядом. Гладил его по голове, пока плакал. Потом наскучило. Разорвал горло. Голову на ветку надел. Пусть смотрит. Третий под корни забился. Ноги торчат. Я его за ногу — а он цепляется, ногти срывает, орёт: «Не надо, не надо, не надо!» Я тяну потихоньку. Он пальцы в землю врывает, а я тяну. Как репку. Вытащил. Перевернул. Он обмочился. Тёплое по лапам потекло. Я ему сказал: «Смотри на меня». А он глаза зажмурил. Я ему веки поднял — когтем, аккуратно. Вот теперь смотри. Смотрел, пока я ему горло не вскрыл.

Секач выхватил меч. Резко, с рыком. Ударил по коту — лезвие рассекло воздух. Кот вильнул ловко в сторону. Секач промахнулся, не удержал тело — рухнул лицом в мох. Меч вылетел из руки. Кот стоял над ним, шатался. Связанные лапы не держали, но морда скалилась.

— И тебя, дурной, задавлю, — прошипел он.

Я подошёл сзади. Рукоять серпа — со всей дури. Щелчок по затылку. Кот рухнул как мешок с костями.

Горислав подбежал, помог Секачу встать. Тот дышал тяжело, ртом. Глаза мокрые, красные. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались.

— Ловко он увернулся. — Я повернул кошачью голову к себе. Усы торчали уже на треть. Срезал снова. — Быстро растут.

— Давай зарежем его, Лукьян. — Секач встал на ноги, отряхнулся. — Чудище безумное. В ловушку ведёт, наверное.

— Он описал дом богатыря. Возле реки. Скорее всего, ведёт туда. В любом случае — ветерок свежий дуть в лицо стал. Но в какой стороне — не пойму.

Горислав принюхался. Плечами пожал.

— Он что-то задумал. Ты послушай, как говорит.

— Он уверен, что богатырь зашибёт нас. — Я взял кота, закинул тушу на плечо. — Секач. Убьёшь его — и блуждать тут долго будем.

— Понял…

Сели на поваленный ствол. Лес вокруг поредел — дальше виднелся просвет. Ветер тянул свежестью, и тиной.

Горислав и Секач перевязывали друг друга. Сняли рубахи. Спины в красных полосах — там, где прошёлся серп, и свежие царапины от когтей. Секач рвал чистую ряднину на лоскуты, передавал Гориславу. Тот обматывал ему плечи — туго, морщась от боли. Менялись.

Я сидел в стороне. Пил воду из бурдюка — тёплую, с привкусом кожи. Глоталось тяжело.

Кот лежал на земле, спиной ко мне. Связанный. Без сознания. Шерсть свалялась в колтуны.

— Князь сказал — найти богатыря надо. И всё, — Горислав хлебнул воды.

— Да. Дружины нет его брать. Если он такой же будет… — Секач кивнул на пленника. — Проклятый.

— Слышишь, Лукьян. Дорогу найдём — я… зарисую её по памяти. От дерева того, с черепами, на северо-запад пошли. Шагов триста до оврага. Овраг — налево. Потом бурелом, обошли справа. От бурелома — прямо, пока дуб с идолом не показался. От идола — снова на северо-запад. Ветер в лицо держали. Если река — значит, верно шли.

Секач усмехнулся, покачал головой.

— Ты гляди. Всё запомнил.

— Боюсь, богатырь нас не отпустит, — ответил я.

— Мы приближаться не будем. — Горислав продолжил чертить прутиком по земле. — Увидим хижину, как эта тварь сказала, издалека — и обратно повернём. Кота там же зарубим. Только сразу. Снесёшь ему голову… хорошо?

Хвост пленника вздрогнул.

— Нам ещё через болото идти. Это тоже запомнить попробуй, — пробормотал кот.

— Заткнись, чудище. Болото обойти можно. — Секач пнул его по лапе.

— Не обойти. Ильюша такое место нарочно выбрал. — Кот повернул морду к нам. Шея провернулась назад, до упора. Хрустнули позвонки. Глаза-пузыри уставились на меня. — Болото повсюду. Окружило его дом. Он всё продумал.

— Откуда знаешь его имя? — спросил я.

— Мы с ним дружили. Он очень добрый. Сговорчивый. Чаем угощает. Любит гостей.

Секач и Горислав переглянулись. Дружинник вскочил на ноги.

— Ты что мелешь, чудище? Он всех, кого за ним посылали, зашиб. Ты сам за ним подъедал.

— Ну, бывает. Злят его. А так он… приветливый очень.

— Лукьян, вдарь ему в темечко. От его рожи воротит. — Секач встал, собрал мясо в мешок, подтянул бурдюк с водой.

— Ты знаешь, как через болото перейти? — спросил я.

— Конечно. Поэтому и согласился с вами пойти. Помочь. — Кот растянул пасть в улыбке.

Пошли дальше. Вглубь леса. Кот впереди — на двух ногах, семенящих, лапы связаны, но шаг ровнее. Один обрубок уса подрагивал, ловил воздух. Шёл уверенно — знал дорогу.

За ним — я. Серп в руке. За мной — Секач, тяжёлый шаг, дыхание с хрипом. Последним — Горислав. Останавливался, оглядывался — помечал деревья зарубками, шептал под нос: «От кривой сосны — сорок шагов на полночь».

Лес редел. Пахло водой. Не ручьём — стоячей, зацветшей. Под ногами захлюпало. Мох сменился осокой. Впереди, за стволами, открылась серая гладь. Болото.

Болото лежало перед нами — серое, бескрайнее, в редких островках сухой травы. Кочки торчали, как спины утопленников. Вода стояла чёрная, маслянистая, в радужных разводах. Пузыри поднимались со дна, лопались без звука. Запах тины впивался в глаза, от чего те слезились.

Деревья по краям стояли мёртвые — голые стволы, белые как кости. Мох свисал с ветвей. Ветра не было. Комариный звон над водой, да тучки. Болото уходило далеко — до самого горизонта, где маячил тёмный холм.

— Как через это перейти? — Горислав упёр руки в бока. — Тут утопнешь сразу.

— По кочкам, — ответил кот. — Тут везде кочки. Они дно имеют. На них и прыгать.

— Прыгать? — Секач сплюнул. — Я не кузнечик. Весу во мне — как в трёх.

— Прыгать умеешь? — Кот склонил голову набок. Глаз выпучился. — Или только мечом махать?

— Я тебе сейчас махну, — Секач потянулся к поясу.

— Стой, — сказал я. — Показывай дорогу, кот.

Кот шагнул на первую кочку. Связанные лапы не мешали — он перепрыгивал легко, по-кошачьи. Хвост мотался, держал равновесие. Мы — за ним. Я первым. Потом Секач. Горислав замыкал.

Прыгали. Кочка — присесть, толчок — перелёт. Под сапогами чавкало, мох проваливался. Вода подступала близко — чёрная, густая. Один неверный шаг и утянет.

— А тут глубоко? — спросил Горислав. Он тяжело дышал, отставал.

— Не знаю, — ответил кот. — Не мерил.

Прыжок. Ещё прыжок. Кот обернулся, глянул на Горислава. Ухо дёрнулось.

— Вот на эту кочку, десятник. На эту. Она самая крепкая.

Горислав прыгнул. Кочка ушла из-под ног — не кочка, комок тины. Сапог провалился по колено. Горислав вскрикнул, замахал руками, начал заваливаться вбок — в чёрную воду.

Секач схватил его за ворот. Рванул на себя. Вытащил. Горислав упал на соседнюю кочку, мокрый по пояс, дышал часто.

— Ой, — сказал кот. — Ошибся. Бывает.

— Ты, тварь… — прохрипел Горислав. Руки тряслись. — Ты нарочно…

— Я же сказал: убить вас хочу. Но не сейчас. Сейчас я веду. — Кот смотрел на него, не моргая. — А кочка правда крепкая была. Может, ты просто тяжёлый?

Я перепрыгнул к коту. Взял его за загривок, приподнял. Глаза-пузыри уставились на меня.

— Ещё раз, — сказал я. — И я тебя здесь оставлю. Без хвоста. Без лап. На самой гнилой кочке.

— Не искренне ты угрожаешь, двулицый. Ни злобы, ни ярости, ни страха. Даже во время схватки нашей. Любой другой бы от ужаса застыл… но…Я понял тебя, — ответил кот. — Я же помочь хочу.

Я отпустил. Кот встряхнулся шерстью, пошёл дальше. Прыгал ровно, без фокусов. Мы — за ним. Горислав шёл последним, мокрый. За спиной у него чавкнуло. Пузырь лопнул на воде.

Шли долго. Кочки становились реже. Впереди уже поднимался холм — тёмный, заросший осокой. На верхушке дом.

— Оно это? — спросил Секач. — Выглядит…

Дом стоял на холме. Огромный, рубленый из цельных брёвен — каждое в три обхвата. Но рубленый криво. Углы не сходились — где торчали концы, где зияли щели в локоть шириной, заткнутые мхом и тряпьём. Крыша высокая, двускатная, но один скат длиннее другого, и конёк заваливался вбок, будто дом хотел сползти с холма и замер на полпути.

Окна — разного размера. Одно крошечное, под самой крышей, как бойница. Другое — широкое, в половину стены, забранное не стеклом — бычьим пузырём, мутным, в подтёках. Третье — дыра, заткнутая досками крест-накрест.

Дверь. Входная. В два человеческих роста, сбитая из плах, грубо, без петель — просто приставлена к проёму. На ней — царапины. Глубокие, длинные, в пять полос. Будто кто-то скрёбся с той стороны.

Забор вокруг дома. Колья вбиты в землю — не в ряд, а как попало. Одни торчат прямо, другие под углом, третьи вкопаны верхушками вниз. На кольях — черепа. Звериные. Волчьи, медвежьи, лосиные. И человеческие. Выбеленные солнцем, с пустыми глазницами. Ветер дунул — один череп качнулся, стукнул о соседний. Глухо, как колокол.

— С черепами это он у меня подсмотрел, — сказал кот.

— Большой. Но это какая-то кривая хижина, — добавил Горислав.

— Ты дорогу запомнил? — спросил Секач.

— Да. Надо дальше по болотам идти. — Десятник глянул на кота. — Но без него через болото не перейти. Придётся с собой брать.

Я подошёл ближе. На пять шагов. Остановился.

Под ногами — следы. Огромные, в пол-аршина длиной. Босые. Пальцы вдавлены глубоко, пятка продавила глину до камня. Свежие. Утренние.

Взгляд поднял. Вокруг дома — подобие жизни. У стены — колода для рубки мяса. Вместо топора — огромный камень, примотанный жилами к оглобле. Рядом — туша. Шкура снята, растянута на кольях — сохла. Размером с телёнка, но форма — человечья.

Чуть дальше — очаг. Сложен из булыжников, неумело, с провалом в середине. Над ним — вертел. На вертеле — птица. Громадная, общипанная наполовину, обгорелая. Не ворона. Не гусь. Размером с орла, но клюв — как у баклана.

— Лукьян. Мы своё дело сделали. Уходим, — сказал Горислав.

— Да. Возвращаемся.

— А с хозяином знакомиться не будете? — спросил кот. И вдруг завизжал: — Илюша-а-а-а!!!

Птицы с деревьев сорвались. Мы замерли.

— Илюша-а-а-а!!! — рвал он глотку.

Я схватил серп, пошёл к нему. Замахнулся. Кот извернулся, пролез под ноги Секача, верёвка натянулась, опрокинула дружинника. Рванул в сторону, потащил Секача за собой по земле.

— Держи эту тварь! — тянул его назад Секач.

Над головой просвистел ветер. Гнилое, сухое бревно — в три человеческих роста — пролетело над нами. Врезалось в сосны, срубило верхушки. Щепки брызнули. Бревно ушло в чащу, ломая деревья. Только корни колючие торчали.