Первое, что я почувствовал предельно отчетливо, это тошнота. Страшная, давящая и переполняющая. Совершенно не понимая, кто я и где, перевернулся, кое-как приподнялся на колени, и меня вывернуло. Лишь только потом открыл, а точнее разлепил глаза с запекшейся кровью. Я стоял на четвереньках возле лавочки, о которую меня бил Гарик, и на ее сиденье остался смазанный кровавый след.

Осторожно потрогал нос. И лоб. Кровь сочилась откуда-то из центра головы, чуть выше. Вокруг никого не было. Я прислушался к себе. Кроме головы, ничего не болело.

Осторожно, опираясь о лавочку, встал.

Трифонов сидел, крепко обхватив голову руками, словно избиение еще не прекратилось. Леха лежал на спине, прижимая одну ладонь к лицу, а второй утирая сочащуюся кровь с подбородка. Его затоптанная куртка валялась неподалеку. Они не разговаривали. Но были живы.

Я медленно подошел к ним. Вместе с моими шагами все вокруг плавно покачивалось.

Тифон шмыгнул носом, снял руки с головы, кроваво сплюнул, поднял голову, и я увидел, какой он «красивый». Лицо лиловое, даже ссадин не различишь.

– Ну зачем я смотался от мамы? – простонал Леха, держась за щеку.

Кровь сочилась сквозь его пальцы, капала на брусчатку и поблескивала в отдаленном свете фонарей.

По дороге прошли люди. И я услышал в наш адрес «алкашня».

Осторожно, чтобы не наклонять голову, я опустился на корточки возле Лехи и приподнял его руку. А когда увидел, что под ней, меня снова вывернуло.

– Че там? – Леха попытался привстать на локте, но кровь полилась сильнее, и он опять откинулся на спину.

– Мясо, – простонал я.

Он смачно выругался и позвал:

– Эй, Тиф, ты-то как, чувак?

– Жив, – откликнулся тот. – Кажется.

– Нужно в больницу, – сказал я.

– Мне не нужно, – ответил Трифонов.

– Лехе точно нужно. Его кровищей тут вся площадка залита.

Тифон бросил косой взгляд на Леху, попробовал встать, но, охнув, сел обратно.

– Давай неотложку вызову, – предложил я.

– Иди в задницу, – сказал Тифон. – Какая на хрен неотложка?

– Сам иди, – сказал я и позвонил в скорую.

Приехали они на удивление очень быстро, или мне так показалось, потому что из-за головокружения я то и дело терял ощущение реальности.

У Лехи оказалась разорвана щека, у Тифона, возможно, сломаны ребра, плюс «множественные ушибы» у всех и на всех частях тела, остальное на месте диагностировать не могли.

На мою голову поглядели и сказали, что разбита не сильно. Протерли спиртом, заклеили. Собирались нас всех погрузить и отвезти в травмпункт. Но поехал только Леха, потому что щеку ему нужно было зашивать, а мы с Тифоном отказались.

На меня навалилось какое-то странное состояние апатии и пустоты. Меня даже не волновало, сколько времени и что дома начнут искать. Думал, уже поздняя ночь, но глянул в телефон, и оказалось только шесть.

– Так я не понял, за что? – сказал я, когда врачи уехали.

– А я понял, – Тифон все еще сплевывал накапливающуюся во рту кровавую слюну. – Очень доходчиво объяснили. Пакет с наркотой Смурфика хотят.

Мы помолчали. Было как-то грустно. Опустошенно. Но я чувствовал плечом плечо Тифа, и единственная согревающая мысль была о том, что я не остался стоять в стороне, пусть и не помог, но мы были вместе.

– Идем, – Тифон вдруг резко поднялся. Задержал дыхание, постоял немного. – Есть идея.

Я послушно встал, и мы пошли. Очень медленно, немного поддерживая друг друга. Точь-в-точь как алкашня.

Вечер выдался спокойный и безветренный. Темнота, лужи, огни. Пальцы задубели. И даже дым от его сигареты не мог заглушить запаха приближающейся зимы.

В этот момент я отчетливо почувствовал, какие мы слабые и беспомощные. Обычные мелкие людишки, совсем не способные ни на какие подвиги. Даже Тифон. Чего уж обо мне говорить.

Было страшно признаваться себе в том, что Зою мы найти не сможем. Весь день меня вела за собой самоуверенность Трифонова, но он сник, и я следом. Словно от блока питания отключили.

Я понял, куда мы идем, только когда начали входить в подъезд. А когда сообразил, то так прифигел, что не мог ничего сказать до тех пор, пока не поднялись на этаж и не дождались, когда нам откроют.

– Привет, – сказал Тифон.

– Привет, – сказал я.

Яров, как обычно, в белом – трусах и футболке – окинул нас оценивающим взглядом.

– Нищим не подаю.

– Нас побили, – выступил я в роли Капитана Очевидность.

– Это приятное известие, – улыбнулся он.

– Слышь, Яр, – Тифон отодвинул меня в сторону. – Можешь помочь?

Ярик скептически хмыкнул.

– Серьезно?

– Ты в курсе, что Зоя пропала?

– В курсе. Но мне не до этого сейчас. У матери рак. Вообще не до чего.

– Можешь попросить отца, чтобы кто-то занялся этим? Пожалуйста.

– Что? Я не ослышался? Ты просишь помощи у моего отца?

– Перестань. Не до разборок сейчас. Когда Зою вернем, я для тебя что угодно сделаю. Клянусь. Какой захочешь ролик запишу. Вот, Никитос свидетель.

Я кивнул.

– Ничего не выйдет. Отец в командировке. Так что зря унижаешься.

Яров был очень спокоен. Я бы даже сказал, равнодушен.

Тифон повернулся и попытался сбежать с лестницы, но, коротко застонав, сел на ступенях.

– Ярослав, – сказал я. – Мы ее уже второй день ищем. Как видишь, получается плохо. В полиции особо не шевелятся. Нужно, чтобы кто-то серьезно и нормально искал.

Тифон поднялся и, цепляясь за перила, чуть ли не пополз обратно наверх.

– Ладно, Яр, хочешь, я твоим рабом буду? Всю жизнь?

Яров перестал ухмыляться, подумал немного, снова оглядел нас с головы до ног и остановил взгляд на Тифоне:

– Нет, определенно, я должник тех чуваков, которые сделали это. Смотрю, и сердце радуется. – Затем отошел назад и широко распахнул дверь: – Заходите.

Мы скинули куртки, попросили разрешения умыться, а потом прошли в комнату и упали в мягкие подушки дивана.

– Еды нет, – сообщил Ярик. – А бухло дорогое, и на вас тратить жаба душит. Выкладывайте так.

Я рассказал все с момента, как Нина вызвала меня на физре, опустив нюансы поиска Тифона.

– Я понял, – Яров, скрестив руки, остался стоять посреди комнаты напротив нас. – Что ни хрена не понял. Столько телодвижений, и чего? Только люлей получили. Человек может исчезнуть и просто так. Сбежать, например. Или попасть под машину. Или, может, она у меня в соседней комнате спит?

– Кончай, – поморщился Тифон. – Не до этого сейчас.

Ярик осуждающе покачал головой.

– Видишь теперь, чем твоя дружба всем обходится?

И они вперились друг в друга взглядами. Колючий, пронизывающий, напряженный, серый против темно-карего – тяжелого, испытующего и глубокого. Почти как тогда на ЛЭП. Только сейчас происходило нечто другое.

– Знаешь, что меня больше всего огорчает? – сказал Яров. – Думать, что я обязан тебе своим существованием. Типа ты герой, а я должник.

– Кто герой, а кто нет, мы с тобой уже на ЛЭП порешали. Я намазался дерьмом, а ты отхватил чего заслуживал, все по справедливости.

– Короче, чтобы ты понимал. Если я сейчас кому-то и позвоню, то не потому, что ты просишь меня, а потому, что я хочу помочь Зое. И еще чтобы ты наконец перестал корчить из себя героя. То, что ты вытащил меня тогда на крыше, – это случайность.

Произносил это Яров медленно, с высокомерной, презрительной интонацией, но что-то подсказывало мне, что за этим циничным тоном стоит нечто другое, более важное и сложное, чем обыкновенная гордыня.

– Да в чем дело-то? Откуда вообще такие фантазии? – Тифон был так расстроен, что даже злиться не мог. – Чего ты все цепляешься? Я же сам к тебе пришел.

– Значит, ты признаешь, что не в состоянии соответствовать тому, что из себя изображаешь.

– Ярослав, мне сейчас все равно. Думай как угодно. Главное, чтобы с Зоей ничего плохого не случилось. Как ты не понимаешь?

– И что, даже свои слова назад насчет моего отца заберешь?

Тифон устало опустил глаза.

– Если он найдет Зою, лично приду благодарить.

– А вот этого не надо, – Ярик сделал испуганное лицо, достал телефон и вышел из комнаты.

Минут десять разговаривал в коридоре, а мы с Трифоновым, затаив дыхание, слушали, как он объясняет ситуацию. Потом он вернулся.

– Обещали помочь, но прежде просили проверить все места, где бы она могла прятаться, если бы сбежала.

Мы с Тифоном переглянулись.

– Только в Башне смерти, – сказал он. – Но там ее нет. Никита звонил.

– Кому звонил?

– Там девчонки живут. Близняшки, – пояснил я. – Они бы сказали.

– То есть сами не проверяли? – с показным недоумением Яров покачал головой. – Ну, вы даете. Наверняка они прикрыли ее из женской солидарности.

Неожиданно эта мысль показалась мне очень убедительной. Леха говорил примерно то же, но по-другому, поэтому я к нему не прислушался. И еще потому, что Нина сбила рассказами про дядю Гену. Но себе я удивился. Как я мог поверить Яне? Да и Зоя, после того что между ними с Трифоновым произошло, вполне могла так поступить. Уж очень она была подавлена.

Все как-то снова наполнилось смыслом. Даже голова не так сильно кружилась.

– Идем, – сказал я, поднимаясь. – Нужно убедиться наверняка, что ее там нет.

Трифонов кивнул и вскочил, но вдруг, схватившись за левый бок, со стоном упал на диван. Румянец схлынул.

– Ты чего? – насторожился Яров.

– Ребра, – еле проговорил тот, болезненно морщась. – Сейчас, посижу немного. Перец есть черный?

Вид у него был жалкий.

Яров нахмурился, словно раздумывая, стоит ли помогать Тифону, потом спросил:

– Может, обезболивающее лучше?

– Давай, – согласился Тифон.

Яров принес пузырек с таблетками и стакан воды.

– Сильная штука. Мать пьет. Через двадцать минут будешь как огурчик.

И тут позвонил Дятел, взволнованным голосом сообщив, что приехали мама с Игорем. И очень важно, чтобы я срочно пришел.

– Мне нужно домой, – сказал я Тифону. – Извини. Там что-то случилось. Давай завтра с самого утра пойдем?

– Все нормально. Я понимаю.

– Иди, иди, – сказал Яров. – Мы и без тебя справимся.

– Мы? – Тифон удивленно вскинул брови.

– Естественно. Я тоже пойду. Прежде чем снова побеспокою Олега Анатольевича, должен своими глазами убедиться, что ее там нет. А к вам никакого доверия.

Когда я вошел в квартиру, сразу услышал, что в нашей с Дятлом комнате что-то происходит. Прошел, не раздеваясь, и остановился в дверях, увидев маму, бабушку, Аллочку, Игоря и Дятла.

На моей кровати лежала большая спортивная сумка, с которой я сюда переехал. Мама доставала вещи из шкафа и, спрашивая у Дятла, чьи они, скидывала в сумку. Никто не слышал, как я вошел.

– Как вам удалось за три месяца довести мальчика до такого? – негодовала мама.

– Мальчик со своим багажом пришел, – парировала бабушка, стоя над ней.

– Ниче, – Игорь сидел на кровати Дятла. – Мы ему быстро разгрузим этот багаж.

– Он только и делает, что шляется по улицам, приходит пьяный, в крови. Он совершенно не учится. Мы в шоке! У нашей семьи совсем другие ценности, – завела свои причитания Аллочка. – Когда мы соглашались, чтобы Никита пожил, Дима уверял, что он спокойный и приличный. Но чем дальше, тем хуже. Хорошо он точно не кончит.

– Следи лучше за своим сыном, – огрызнулась моя мама.

– Мой сын, между прочим, заканчивает школу с золотой медалью и по улицам не шляется.

– Не все же дети эпилептики.

Неприятный аргумент, но мама бывала такой, что палец в рот не клади.

Аллочка всхлипнула, и тут они заметили меня.

– Нет, ну вы только посмотрите! – всплеснула руками бабушка. – Только посмотрите, в каком он виде!

– И это новая куртка? – ахнула мама.

– Что происходит? – спросил я.

– Ты едешь домой, – безапелляционным тоном ответила мама.

– С чего это вдруг?

– Вдруг? – вскрикнула Аллочка. – Как это вдруг? Нам Наталья Сергеевна звонила! У тебя две двойки выходят и прогулы сплошные. Тебя в полицию вызывают. Вот, Таня, полюбуйся, какой он.

Мама выпрямилась, она была вся как натянутый нерв. Ее взгляд должен был убить на месте.

– Дома поговорим. Иди, быстро собирай свои шмотки.

– Бабушка, пожалуйста, не нужно! Татьяна Алексеевна! Пусть Никита останется, – умоляюще заныл Дятел. – Ему у нас хорошо. Мы с ним дружим.

Я прошел прямо в ботинках. Вытащил ящик тумбочки, ссыпал барахло из него в сумку. Нашел на полке паспорт. В нем были деньги.

– Какой же ты эгоист, – прошипела мама. – Позорище!

– М-да, – протянул Игорь. – Вот проблемка на нашу голову на ровном месте.

– Учебники не забудь, – подсказала бабушка.

– Да зачем ему учебники, если он все равно не учится? – не могла удержаться от колкости Аллочка.

Я застегнул сумку. И, резко сдернув ее с кровати, быстро вышел из комнаты.

– Ты куда?

– Никита!

– Стой сейчас же! – крикнули женщины в один голос.

Краем глаза в гостиной я успел заметить сидящего перед выключенным телевизором папу. Я уже открыл входную дверь, как они высыпали в коридор.

– Как же вы все мне надоели, – сказал я. – Только обвинять и умеете.

Игорь кинулся, чтобы остановить меня, но не успел.

Они и в самом деле достали. Почему какой-то там ремонт – это важно? Тупой начальник на работе – это важно? Почему новости по телевизору важны? Почему важно, что нужно менять зимние колеса? Сколько зубов вылезло у Аленки? Что овощной рынок собираются снести и что очередь в галерею?

Почему я должен считать, что это все важнее того, что происходит у меня? Важнее пропавшей Зои, рваного Лехиного лица, норовящего слететь с катушек Трифонова, девчонок-близняшек, потерявших отца и живущих в пустом доме, лишь бы не возвращаться домой? И это я эгоист!

Я шел и не испытывал ни малейшего сожаления, что так поступил. Наоборот, был рад, что наконец сделал это. Не назло им, не из жалости к себе, а потому, что достало быть бессловесным овощем. Все равно этого никто не ценил, все думали, что так и должно быть, и начинали требовать все больше и больше. И каждый будто бы делал тебе одолжение. Вот, мол, Никита, скажи спасибо. Но я ничего не просил. Больше не просил. Единственное, чего я хотел, – остаться дома. Но мама не могла пойти навстречу. Ладно. Но теперь-то что? Да. В последнее время произошло очень много всякого, но я не сделал ничего плохого. Мне не в чем себя упрекнуть. Разве что в том, что я не бегал за ними и не подлизывался, как Дятел. Но и они за мной не бегали. Только втирали про устав своего монастыря, которого я пытался аж три месяца добросовестно придерживаться. Честно старался, а то, что обстоятельства были не всегда в мою пользу, до этого никому дела не было.

Я поступил так, потому что это не телевизор. Не программа новостей или телешоу. Тут все на самом деле. Здесь и сейчас. Моя пробитая голова, мои синяки, пакет с наркотой, пропавшая Зоя. Ее мать, обзванивающая больницы и морги. И мы, способные хоть что-то сделать, а не просто наблюдать.

Я уже подошел к «слепому» повороту, как позвонил Дятел. Если бы это был кто-то из родителей, я бы не стал разговаривать. Но Дятел – единственный из всего моего семейства, кому был важен я сам, а не тупо «правильное» или «неправильное» поведение.

– Никит, ты где?

– Ушел.

– Ну что ты? Я же знаю, что ты ушел. Куда ты пошел?

– Скажи им, что я не приду. Во всяком случае, сегодня точно.

– Нет, просто я тоже ушел. И хочу к тебе.

– Что?

– У нас вышел спор. Я считаю, что они неправы. Можно я к тебе приду?

– Совсем глупый? Ты-то зачем ушел?

– Тебя поддержать.

– Вот спасибо! Теперь скажут, что я тебя испортил.

– Уже сказали. Так можно?

– Ладно, возле боулинга тебя обожду.

– Спасибо! Не волнуйся, я быстро прибегу.

Я выключил телефон и неожиданно повеселел.

Пусть горит оно все синим пламенем. Пока не сожжешь дотла, ничего нового не построишь. «Burn, burn, burn…» – призывали в наушниках «Nothing More».

Акция протеста начинала приобретать серьезные масштабы.