Традиционный школьный концерт проходил в конце ноября и знаменовал закрытие осеннего сезона. Участвовать в нем мог каждый, и допускалась полная свобода творчества. Выступаешь, с чем хочешь. Хоть с песней, хоть с танцем, хоть стихи, хоть рэп читай. Главное, заявку вовремя оставить и на репетиции ходить.

Дятел твердил, что это очень веселый и «занимательный» концерт. Но меня, кроме «Останусь», в нем ничего не интересовало. Пошел туда из-за Зои и немного за компанию с Дятлом. Скрывать больше было нечего, стыдиться тоже. Дятел единственный, с кем я в последние дни вообще общался.

Теперь я понимал, почему Яров, поссорившись со всеми, так и не завел себе новых друзей. То была особая, наивысшая форма протеста – остаться одному. Быть самому по себе. Независимым и гордым. Вот только я, в отличие от Ярова, уже ни на что не обижался. Наша с Трифоновым ссора казалась сущим пустяком. Я был тогда не в себе и зол на него из-за Зои. Он же просто упрекнул меня, на что тоже имел полное право. Ничего критичного и, если бы не закрутившиеся вокруг Зои события и не решение директора отстранить Трифонова от занятий, мы бы наверняка уже помирились. Но в школу он не ходил, а Криворотов был всецело поглощен своими запутанными отношениями с девушками.

Зоя же продолжала общаться с Яриком. Однако сам Яров меня не волновал. Я научился видеть скрытое. Поэтому чем откровеннее она выражала ему свою симпатию, тем сильнее я ревновал к Трифонову. Много раз думал, что должен поговорить с ней, но очень боялся, что стану унижаться и выпрашивать что-то, тогда как прекрасно знал, что просто «нравлюсь».

В «Подслушке» только и обсуждали, что ее да Ярова. Даже больше, чем любовные похождения Криворотова и развернувшийся срач между Шурочкиной и Данилиной.

Писали в основном всякие гадости, и я мало чему верил. Но буквально накануне появился новый слух. О том, что Яров якобы дал Зое деньги. Много денег, и теперь она, как говорили, «за всю жизнь не расплатится». Я бы счел это очередной беспочвенной сплетней, но Яров знал про долг, про дядю Гену, про квартиру и при желании мог достать для Зои деньги. Те самые деньги, которые хотел принести ей я, чтобы заслужить ее любовь. И это известие ранило сильнее всего.

В то, что Зоя могла принять его «помощь», я охотно верил, ведь это касалось благополучия всей ее семьи. А дальше оставалось только гадать, что Яров попросил взамен. Он мог пойти на что угодно, лишь бы морально уничтожить Трифонова и отомстить Нине.

Мы с Дятлом устроились с краю, возле стенки, на длинной деревянной лавке из физкультурного зала. На первые ряды набились мелкие, за ними седьмые-восьмые классы. Наши заняли два ряда сзади, а Зоя с Яровым сели возле Нинкиного класса.

Концерт начался, но я за ним почти не следил, все ждал, когда наступит Зоина очередь, хотя она, похоже, никуда не собиралась. Сидела и с милым личиком любезничала с Яровым.

– Когда уже Миронова-то? – нетерпеливо подумал я вслух.

– Как? Ты не знаешь? – удивленно откликнулся Дятел. – У нее голос сел, разговаривать не может. Обидно, да? Так хотела выступить.

Эта новость сразила меня как гром среди ясного неба. Мы с Зоей не разговаривали.

Я ничего не знал об этом, и, как оказалось, не только я.

Примерно через полчаса после начала концерта в зал ввалился Трифонов. Видок у него был совершенно нешкольный: в драных джинсах, длинной черной футболке с глубоким вырезом и большой белой надписью «Not good enough» под кожаной курткой, без банданы. Дракон нарочно был выставлен на всеобщее обозрение.

Когда он вошел, кто-то с последнего ряда его заметил, и постепенно эта новость, прокатившись вперед по залу, заставила обернуться всех. Сначала он собирался встать в самом конце, но какая-то женщина с камерой погнала его на свободное место с краю, чтобы не мешал снимать.

Увидев друга, Леха тут же пробрался со своего ряда, сел рядом на корточки, и парни стали что-то живо обсуждать. А когда Наталья Сергеевна, заметив это, показала им кулак, Леха бегом выскочил из зала. Все то время, пока они шептались с Лехой, Трифонов не переставал пристально следить за Зоей и Яриком.

Минут через десять Криворотов вернулся со спортивной сумкой в руках. Пробрался по стеночке к сцене и скрылся за кулисами. Вскоре после того, как скучная десятиклассница хорошо поставленным, но совершенно невыразительным голосом допела «My heart will go on», ведущий, как-то подозрительно похрюкивая, объявил:

– Миронова Зоя, одиннадцатый «А» с песней «Останусь».

И в ту же минуту на сцене появилось нечто в длиннющем алом платье и нелепом черном парике с тугими кудрями. По залу прокатился ропот недоумения, а за ним легкий смешок. Я во все глаза уставился на это чудо природы и никак не мог сообразить, что происходит. Зоя тоже, у нее в прямом смысле челюсть отвисла, потому что она так и застыла с вытаращенными глазами и открытым ртом.

«Чудо» с самым серьезным, даже трагическим выражением лица вразвалочку вышло на середину сцены. Но синие глаза так светились, что их невозможно было не узнать.

В области груди платье на Лехе грозилось вот-вот разойтись по швам, а снизу волочилось бесформенной тряпкой.

Меня начало тихо потряхивать от смеха.

– В конце тоннеля яркий свет слепой звезды, – затянул он высоким женским голосом, поднося руку к бровям и пристально вглядываясь вдаль, словно высматривая в зале эту самую звезду.

– Подошвы на сухой листве оставят следы…

Он был очень хорош в этом своем новом образе.

– Еще под кожей бьется пульс, и надо жить…

Дятел не прекращал ерзать.

– Это же Леша? Наш Леша, да?

Тут я не выдержал и уже начал смеяться в голос.

с чувством продолжал Леха, обращаясь к первым рядам.

– Парик поправь! А то потеряешь! – вдруг очень громко выкрикнул кто-то из семиклашек.

Зал грохнул от смеха.

– Это у тебя парик! А у меня все естественное! – уязвленно парировал прямо в микрофон Леха, но съехавшие набок кудри поправил.

– В конце тоннеля яркий свет, и я иду… – намотав на свободную руку подол, он спустился со сцены и пошел по проходу как бы в «конец тоннеля».

Народ рыдал. Все ряды тряслись от хохота так, что пол мог не выдержать и провалиться.

С растерянным непониманием Леха вглядывался в лица зрителей, мимо которых проходил, типа: над чем тут ржать? Грустная же песня.

Но дойдя до Трифонова, счастливо расцвел и, оставив тщетные попытки держаться серьезно, точно девушка, с показной нежностью, опустился ему на колени.

– Не плачь, я боли не боюсь – ее там нет…

Тифон рассмеялся, но тут же бесцеремонно выпихнул новоиспеченную диву обратно в проход и смачно шлепнул вдогонку по заду. Криворотов радостно подскочил и, обнадеженный, допел:

– А может, я с тобой останусь…

Дятел мелко вибрировал вместе с лавкой, будто у него снова приступ случился, Зоя рыдала, уткнувшись в Ярова, мелкие дети корчились, учителя вытирали слезы, старшие классы сползали с кресел. На лицах Лехиных восьмиклассниц, девятиклассниц и десятиклассниц застыло выражение неописуемого восхищения. Хохот зала уже полностью заглушал саму песню. Но Криворотов, не сдаваясь, доорал:

– Я для тебя останусь светом.

Однако эти слова были уже неразличимы за общим бешеным ржанием.

Зал аплодировал стоя.

Торжественное мероприятие превратилось в цирк.

К Лехе подошла организаторша концерта, что-то сказала, и через минуту, вспотевший, но сияющий, он снова появился на сцене, уже без своего дурацкого прикида.

– Ладно. Меня просили еще раз и по-нормальному.

И он снова стал петь ту же песню, но уже без глума. Пел очень хорошо, только серьезно слушать больше никто не мог.

Под это всеобщее оживление Трифонов вдруг встал с места, подошел к ряду, где сидела Зоя, и поманил ее рукой. Но Зоя помотала головой, показывая, что подходить не хочет. Он еще раз позвал. Но она снова отказалась.

– Выйди поговорить на пять минут, – крикнул он.

Но Зоя с растянутыми в издевательскую улыбку губами в очередной раз замотала головой.

– Миронова, подойди по-хорошему! – Тифон шлепнул ладонью по спинке ближайшего стула, и сидевший на нем парнишка благоразумно предпочел свалить.

Тогда Зоя взяла и специально пересела на колени к Ярову, спиной к Тифону, чтобы даже не смотреть в ту сторону.

Леха пел.

Пятна на лице Трифонова разгорелись, словно в приступе лихорадки.

К нему подскочила Наталья Сергеевна и начала выпихивать его из зала. Но он не уходил, упрямо намереваясь пробраться к Зое. Еще несколько человек с этого ряда по-тихому слиняли. Наталья Сергеевна, громко крича: «Сейчас же уходи!», вцепилась ему в локоть. Раз пять так повторила. Но, перекрикивая ее, Тифон хрипел: «Миронова, иди сюда!» На Леху уже никто не смотрел.

А Зоя, закрыв уши ладонями и сжавшись, как напуганный бельчонок, продолжала сидеть спиной к Трифонову.

Яров широко раскинул руки на спинки стульев и с победной ухмылкой показал Тифону средний палец. Трифонов рванулся вперед, Наталья Сергеевна рухнула на стул. Девчонки, оказавшиеся между ними в ряду, завизжали. Музыка выключилась. На помощь математичке уже бежали «обэжэшник» и Полтинник.

– Ты че, Миронова, реально деньги взяла? – заорал на весь зал Тифон, когда понял, что его сейчас будут выводить.

Но Зоя не повернулась.

– Коза продажная! Шкура рыжая. Чтоб тебе эти деньги поперек глотки встали.

И прежде чем мужчины его схватили, развернулся и сам вышел из зала.

Дятел оказался прав. На редкость занимательный концерт получился.

Мероприятие свернули, быстро прогнав две последние песни, на исполнителей которых никто уже не смотрел. Все обсуждали Трифонова и немного Леху. Я же сидел и осознавал, что очень сильно соскучился по ним. По нашим прогулкам, по болтовне, по нескончаемому позитиву, который, несмотря на всевозможные траблы, вошел в мою жизнь. По стойкому ощущению надежности и уверенности в них самих и завтрашнем дне. Никогда прежде я так не привязывался к людям, а уж тем более за такой короткий срок.

А тут еще и Дятел «подогрел»:

– Жаль, что ты больше с Лешей не дружишь. С ним весело, – печально вздохнул он, должно быть, вспомнив вписку у Малыгина и «коктейльную вечеринку» в клубе.

– Жаль ему, – проворчал я. – Если бы ты меня тогда не сдал, я бы с ними не поругался.

– А хочешь, я прямо сейчас подойду к Леше и скажу, что ты готов помириться?

– Еще чего! Сам подойду.

Я догнал Криворотова возле столовой. Окликнул с лестницы, он остановился и обождал.

– Ты офигенски выступил.

– Спасибо.

– Тебя Зоя просила?

Леха усмехнулся:

– Ну, конечно, она попросит. Так просто, решил приколоться немного. Повеселить. А то она не в себе последнее время. Думал, поржет, подобреет. Но не сработало, – и тут он вспомнил, что мы с ним в ссоре. – А тебе чего?

– Слушай, Лех, давай мириться? Я на ЛЭП тупо протормозил. Растерялся. Столько всего произошло. Прости.

– Хорошо, – охотно откликнулся Леха, и я понял, что он давно не обижается. – Но с Тифоном разговаривать пока не советую. Он сейчас бешеный. Видел же, что было. Зойка его до ручки довела.

Тут к нам на всех парах подлетела завуч:

– Криворотов, быстро к директору. Полиция приехала.

– А я-то что? Трифонов сам пришел. И ушел уже минут пятнадцать назад.

– Трифонов тут ни при чем. По твою душу полиция. Боже! Что мне с вами делать? Если вдруг этому делу ход дадут, Марию Александровну точно снимут. Как ты мог, Криворотов?

– А че я мог-то? – Леха недоумевал.

– Шурочкина на тебя заявление написала.

– В смысле?

– В самом прямом. Что ты ее склонил к… Принудил к… А ей пятнадцать, между прочим. Мама ее тоже здесь. Короче, катастрофа!

– Чего? – завопил Леха, дико вытаращивая глаза. – Это я ее? Я? Да она сама меня постоянно ко всему подряд принуждает и склоняет. Я уже не знаю, куда от нее деться! Вы просто не в теме, спросите у кого угодно! Вот у Горелова спросите!

Но дослушивать завуч не стала, забрала у него из рук рюкзак и, показав, чтобы следовал за ней, двинулась в сторону директорского кабинета.

Позабыв обо всем, Леха помчался ее догонять.

Я дождался Дятла, и мы пошли домой, а вечером я написал Лехе и спросил, как разрулилась его проблема. Леха ответил: «Фигово», но пояснять ничего не стал и через две минуты вообще пропал из сети.

Зато на следующее утро объявилась Зоя.

Дятел принес телефон мне прямо в ванную. Так долбил, будто что-то случилось. Пришлось открыть, а когда я услышал ее осипший голос, чуть пастой не подавился.

– Никита! Приходи, пожалуйста, ко мне. Прямо сейчас. Это очень важно.

Казалось, еще немного, и расплачется в трубку.

Минут за семь я дошел до нее, набрал домофон, и она в ту же секунду ответила, что сейчас спустится. Я попросил вынести что-нибудь поесть, потому что позавтракать не успел. Попросил и сам немного удивился. С каких это пор я стал таким наглым?

Зоя вынесла три небольших теплых шоколадных круассана и пластиковый стаканчик с дымящимся какао.

Я был приятно удивлен такой заботе.

– Осторожно, горячо, – сказала она одними губами и поставила стаканчик рядом со мной на лавку. – Дома Нина. Не хотела, чтобы она слышала.

– Что на этот раз? – я принялся напихиваться круассанами.

Лицо у Зои было ненакрашенное, припухшее немного, нос и губы красные. Не иначе как рыдала всю ночь. Волосы она небрежно забрала наверх «моей» заколкой. Очень несчастный и трогательный вид. А едва слышный шепот севшего голоса разжалобил меня еще больше. Требовалось большое мужество, чтобы не обнять ее.

– Можешь позвонить этим сестрам и узнать, там он или нет? Мне его мама звонила. Он вчера вообще домой не приходил.

– Я с ними неделю не разговаривал.

– Пожалуйста.

Как я мог отказать? Допил какао и позвонил. И, выслушав кучу неприятных слов в свой адрес, после недолгих препирательств все же выяснил, что Тифон со вчерашнего вечера действительно в Башне.

– Мне очень нужно с ним поговорить. Сходи, пожалуйста, со мной туда. Умоляю.

– Не хочу видеть близняшек.

– Я бы Криворотова позвала, но он сидит теперь под домашним арестом. Эта тупая Шурочкина на него заяву в полицию накатала. Домогательства и все такое. За то, что он ее бросить хотел. Представляешь? Сказала, что заберет заявление, если он пошлет Данилину. А Данилина пригрозила, что если такое произойдет, то она сама напишет на него заяву, только уже после Нового года, потому что у Лехи четвертого января день рождения, а после восемнадцати привлекают по полной. Так что его мама со следующей недели отпуск берет и будет его водить в школу и из школы.

– Жесть.

Зоя немного помолчала, затем, стыдливо потупившись, негромко сказала.

– Никит, я дура. Прости меня, пожалуйста. Я просто запуталась от этого тупого бессилия и безысходности. Я должна была тебе сразу сказать, что со мной все не так, как ты подумал. Но я сама этого не понимала до тебя. Думала, что смогу переключиться. Нет, правда, ты мне нравишься.

– Не нужно ничего объяснять, – сказал я.

Мне было неловко. Глупо как-то. Точно выпрашиваю ее любовь, как эти Лехины Шурочкина и Данилина.

– Ты мне ничего не обещала и не должна.

– Но ты ведь, наверное, думаешь, что я на самом деле встречаюсь с Яровым.

– Я думаю, что играть на чувствах человека, который тебя любит, – низко. Ты сама это говорила еще совсем недавно. И я имею в виду не себя.

Зоя опустилась и закрыла лицо руками.

– Это все так ужасно. Ну почему, чем старше становишься, тем все больше усложняется? Когда мы были маленькие, никто никого не любил. И все было хорошо. Точнее, все любили друг друга, и это называлось дружбой. А сейчас Нинка сожрать меня готова. Она вдруг решила, что Яров ей все-таки нужен. Но вместо того, чтобы пойти и сказать ему об этом, распространяет всякие глупые слухи. Знает же, что он ее любит. Просто гордый очень. И она гордая и никогда не извинится за то, что сама натворила. А я извинюсь.

– Хочешь извиниться перед Трифоновым?

Она кивнула.

– Отведи меня, пожалуйста, в башню. Я могу и сама, но с тобой бы было спокойнее.

До ее последней фразы я не был уверен, что соглашусь. Даже из-за круассанов, но, когда она сказала, что ей со мной спокойнее, совершенно растаял.

И как это у женщин получается? Вроде не хочешь, не собираешься, а потом – бац! – и ты уже сделал, как она хочет. С мамой так же было. Сначала наедет – мол, бездельник, козел, комнату не убрал, на уроки забил, кино весь день смотрел. И думаешь, больше вообще никогда с ней не заговорю. А потом сядет с таким грустным лицом на кухне и вздыхает. В итоге не замечаешь, как вдруг резко все сделал, да еще и мириться сам пришел.

К тому же если у Яны с Аней действительно не все дома, то одной Зое ходить к ним точно не следует.

– Тебе Яров правда деньги дал, чтобы расплатиться с дядей Геной?

– Нет, конечно. Я бы никогда в жизни не взяла.

– Про деньги я поверил.

– Ну и дурак.

Трифонова мы нашли в Зойкиной квартире на одиннадцатом этаже: он лежал на тонком полосатом матрасе прямо на полу, накрыв голову руками.

В комнате царил жуткий холод и стоял ощутимый запах перегара. В углу валялись пивные банки. Когда мы вошли, он сел. Вид у него был еще тот: весь красный, помятый и явно пьяный.

– Как ты тут сидишь? Заболеть же можно, – Зоя попыталась сделать вид, что ничего не произошло.

– Че приперлись? – прохрипел он.

– Тебя мама ищет. Волнуется.

– Поволнуется. Перестанет. Скажи, я сегодня не приду. И завтра тоже. Пусть делает что хочет.

– А мама-то чем виновата?

– В том-то и дело, что ничем. Так что позорить ее не собираюсь. Если полиция будет доматываться, пусть скажет, что я давно дома не живу и она про меня ничего не знает.

– Слушай, ну не все так плохо, – успокаивающе сказала Зоя. – Подумаешь, школа. Тебе же она только из-за Ярова нужна была. И на полицию наплюй, они специально вас разводят.

Пока она говорила, Тифон не сводил с нее глаз. Это был очень колкий и тревожный взгляд.

– А меня все разводят. Вот девчонки уговорили с ними в Крым рвануть. Я им билеты обещал купить. Как только толкну колеса Смурфа, сразу поедем.

– Собираешься продавать наркотики? – Зоя потрясенно застыла.

– Всем деньги нужны, не только тебе.

– Тиф, – подал я голос. – Ты с ними не связывайся. Они ненормальные.

– А шакалам слова не давали, – он резко встал, чуть покачнулся назад, но удержался. – Пошли вон отсюда. Оба.

– Слушай, – Зоя схватила его за руку и потрясла. – Это глупая ссора. Очень глупая. Прости меня, пожалуйста.

Трифонов озадаченно посмотрел на свою руку в ее руке, затем высвободился.

– Ты сказала, что опухоль нужно вырезать. И ты ее вырезала. Операция прошла удачно. Поздравляю!

– Нет. Неудачно. Для меня неудачно, – на одном дыхании выпалила она.

– Сочувствую. Теперь это не моя проблема. Теперь у тебя доктор есть. Пусть полечит.

– Послушай, Андрей, ты же знаешь, что это все не по-настоящему. Ты же не дурак, ты все понимаешь. И про деньги неправда. Это Нинка придумала. Со зла.

– Кстати, Нинке привет передавай. Я когда устану от этих близняшек и вернусь из Крыма, зайду к ней пару раз.

– Что ты несешь? – Зоино лицо вытянулось.

– Ладно, так и быть. К тебе тоже зайду. Если хорошо попросишь. И освободишься к тому времени.

Он направился к своей лежанке, но Зоя со всей злости треснула кулаком ему в спину, а когда обернулся, наградила увесистой пощечиной.

Тифона, конечно, несло, но лучше бы она так не делала. Потому что до этого момента он еще как-то сдерживался, а после пощечины взорвался.

– Че те надо, шкура рыжая? Не уйдешь по-хорошему, вылетишь по-плохому. Больше никогда ко мне не приближайся. Ты сделала свой выбор, и мне мерзко на тебя смотреть. Я же так тебе доверял! Больше, чем самому себе. А теперь ничего нет. Уничтожив себя в моих глазах, ты уничтожила и меня во мне. Все. Опухоль удалена и корчится в предсмертных муках. Радуйся. И дыши глубоко. Ты свободна. Убирайся.

И тут произошло то, чего я совершенно не мог ожидать. Зоя рухнула перед ним на колени.

– Тиф, миленький, пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, давай не будем больше ссориться. Ты прав. Я согласна. Пусть будет как раньше. Мне ничего не нужно. Только чтобы было все нормально. Как всегда. Я же не могу без тебя, – она судорожно стала хватать его за руки. – Ты у меня самый близкий человек. Даже посоветоваться теперь не с кем. Видишь, какие глупости мне самой приходят в голову. Забудь все, что я говорила. Это я от дурости. Я понимаю. И ничего не прошу. И сейчас, когда у тебя все эти неприятности, пожалуйста, давай помиримся. Я же знаю, что тебе нужно с кем-то поговорить, и все пройдет. Тебе нельзя это в себе держать, тогда ты тоже начинаешь глупости делать.

– Ты, Миронова, чего творишь? – он недоуменно сделал шаг назад, его опять потряхивало. – Ты вот так готова унижаться? Из-за чего? Из-за какой-то опухоли? Серьезно? Противно смотреть. Встань сейчас же. Давай уводи ее, – велел он мне. – Тошно слушать эту сопливую болтовню. Раньше нужно было думать. Когда с Яровым зажигала и деньги брала, когда доводила меня. Ты знала, что делаешь.

– Да не было никаких денег, и про опухоль я просто так сказала. Ладно, можешь меня не прощать, но, умоляю, не делай никаких глупостей. Не связывайся с этими ненормальными. Возвращайся домой.

– Встань сейчас же! – снова заорал он.

Протяжное рычащее эхо прокатилось по этажам.

– Пообещай, что вернешься. Иначе я не уйду, – она сдавленно рыдала. – Я боюсь, что ты сделаешь что-то такое, из-за чего тебя точно в какую-нибудь колонию отправят или даже в тюрьму.

– Встань с колен, – сквозь зубы процедил Трифонов. – Иначе сильно пожалеешь, что приперлась сюда.

– Пока не пообещаешь, не встану.

– Ладно. Сама напросилась.

Быстрым движением он схватил ее за волосы сзади. Рывком поднял и, швырнув на матрас, набросился сверху, придавливая коленями ее руки с обеих сторон. Зоя сипло завизжала и задергала ногами.

– Эй, Тиф, – я сунулся к нему и тут же получил локтем в нос.

Из глаз фонтаном брызнули слезы.

Он расстегнул ремень и резко выдернул его из джинсов.

Я похолодел: дело приобретало слишком дурной оборот. Самое ужасное, я не был создан природой для спасения принцесс или обычных девушек. Однако подумал я об этом уже позже, а в тот момент, не отдавая себе отчета, бросился ему на плечи. Хотел оттащить так, как это делал Леха – захватом за шею, но Тифон, продолжая удерживать Зою, стряхнул меня как жалкую букашку. Затем схватил правой рукой за грудки, а левой технично стукнул в кончик подбородка.

Тело мигом стало ватным, все вокруг поплыло и померкло. Только уши закладывало от Зоиных сдавленных криков.

Не знаю, сколько я провалялся в отключке, но, когда пришел в себя, увидел странную картину. Близняшки вместе со Смурфом оттаскивали от окна стоявший вертикально и туго перетянутый ремнем матрас. Отодвинули немного и опустили на пол. Внутри матраса оказалась Зоя. Трифонов завернул ее в него и, оставив так стоять, ушел.

Все были очень злые. Зоя – из-за этой жестокой выходки Трифонова. Смурф – потому что тот собрался продать его пакет с колесами. А близняшки – на нас, за то, что спугнули Тифона. Ведь, по их словам, у них наладилось прекрасное взаимопонимание, и он обещал поехать с ними в Крым.

Мы с Зоей вышли на улицу и, стараясь не встречаться взглядами, молча добрели до автобусной остановки. Нам обоим было стыдно. Ей за то, что так унижалась, а мне – что не смог ее защитить.

А когда подошел наш автобус, она вдруг обнаружила, что во время возни с Трифоновым потеряла заколку и, сказав, чтобы я ее не ждал, побежала обратно.