Сразу заснуть я не смог. По телу бродили остатки химии и адреналина, в голове творилась полнейшая неразбериха, рука ныла. Пакет я тайком снял, но тряпку содрать не получилось, она прочно приклеилась запекшейся кровью. Под ней все пульсировало и горело.

Зоя, Зоя. Как же это получилось? Ведь у меня все так по-настоящему было. Я так открылся, так поверил, так был ослеплен и почти отдал ей всего себя. Без задних мыслей, без утайки, привязавшись за эти несколько дней как к самому близкому человеку. Я готов был сделать для нее что угодно: хоть миллион, хоть звезды.

Я бы мог что угодно, а теперь снова был никем и ничем. А ведь и правда, за что ей любить меня? Вспомнил про деньги. Отчаянный ход, но хоть что-то. Просто принесу ей их, отдам и скажу, что мне за это ничего не нужно. И любви тоже. Улажу ее проблемы, создам, как говорили близняшки, иллюзию счастья и растворюсь. Сделаю то, чего Трифонов не смог.

Пришлось все же встать и поискать на кухне что-то обезболивающее, но нашлась только баночка с но-шпой. Выпил сразу три таблетки. Все спали.

Я попробовал отмочить тряпку, но не тут-то было: пестрая ткань приклеилась напрочь, и малейшее прикосновение вызывало адскую боль.

Тогда я замотал тряпку обратно, промокнул полотенцем, и тут же, сидя на бортике в ванной, выдумал для себя такое условие: до тех пор пока не докажу, что чего-то стою, боль в руке не должна проходить, она будет моим проклятием и испытанием одновременно.

А на следующий день в школе с самого утра все пошло очень странно. Зоя подошла к Щепкину, сидящему с Яровым, и попросила поменяться с ней местами. Щепкин был покладистым и добродушным парнем, поэтому вредничать не стал. Яров же ничуть не удивился, и они общались все семь уроков так, будто очень соскучились друг по другу. Несколько раз я оборачивался на Трифонова, но тот сидел с каменным, непробиваемым лицом, словно это его ничуть не колышет. Хотя я прекрасно знал, что колышет. Еще как. И это меня безмерно радовало, потому что я был дико зол и рассержен на него. А бесконечно пульсирующая и ноющая боль в руке только усиливала эту злость. Так что я упивался ею как чем-то спасительным и долгожданным.

Мне уже давно нужно было стать злым. Ведь вместе со злостью я почувствовал и мощную внутреннюю силу. Вот что, как оказалось, ее дает. Злость. Чем ты злее, тем сильнее становишься. То было совершенно незнакомое прежде чувство.

На третьем уроке я получил от Яны сообщение, что деньги нужно забрать сегодня в восемнадцать тридцать в Маке на Тверской. Они будут находиться в обычном бумажном маковском пакете, но обвязанном красной лентой. И тот, кто их принесет, просто поставит пакет на стол и будет ждать. От меня потребуется лишь взять его и уйти.

Первоначально я хотел провернуть все в одиночку. Но чем дольше думал, тем больше возникало опасений. Быть может, я и не нюхал пороху, но кино пересмотрел предостаточно.

Я понятия не имел, какими фотографиями близняшки шантажировали отчима, но не было никаких гарантий в том, что он не обратился в полицию. Меня могли арестовать прямо на месте или тупо выследить, куда потом поеду. И я не понимал, как сделать так, чтобы не попасться. Два урока думал, потом сообразил, что мне нужен напарник.

Один подходит, быстро забирает пакет, затем поднимается по лестнице наверх, проходит через весь второй этаж и выходит через «Мак-кафе». А когда будет идти через второй, то, сняв на ходу ленту, оставит пакет сидящему за столиком напарнику, а у него взамен возьмет другой точно такой же пакет, только с бургерами. Таким образом, на улицу он выйдет уже без денег. Свернет на Тверскую, пройдет до станции метро «Маяковская», потом остановится, демонстративно съест гамбургер из пакета и спокойненько поедет на метро. И если вдруг кому-то и взбредет в голову следить за ним, то станет ясно, что денег у него уже нет. Вероятность того, что тот, кто будет следить, сразу кинется на второй этаж, ничтожно мала; ведь, если вдруг что-то, близняшки все равно не успокоятся, пока не получат этот свой миллион. Все это было немного сумбурным, но от боли ничего другого не придумывалось.

Только напарника у меня не было. Сначала я хотел позвать Ярова, но потом понял, что он будет меня отговаривать, и решил все же справиться в одиночку.

С рукой становилось все хуже и хуже. И, естественно, меня вызвали на трех уроках из шести. У учителей есть особый нюх на тех, кто болен, или кому плохо.

На перемене подскочил Дятел, стал суетиться – что случилось и прочее, но я послал его. Даже Зоя подошла и сказала, что я очень плохо выгляжу и вид у меня болезненный. Но я ответил, что у меня все отлично и что в ее жалости я не нуждаюсь. А на географии пробил такой озноб, что Попова попросила перестать прикалываться, потому что вся парта вибрировала и писать было невозможно. Но тело совершенно не слушалось.

До дома я еле дополз. Похоже, поднялась температура. А в пять часов, когда стал обуваться, чтобы ехать в Мак, просто присел, облокотившись о дверь, а встать уже не смог. Думал, чуть-чуть передохну и выдвинусь, но так и просидел в куртке у двери минут пятнадцать, не в силах пошевелиться. Пришлось звать на помощь Дятла, и он, оторвавшись от своих игрушек, неслабо перепугался. Сначала наотрез отказывался выпускать меня из дома, а потом пулей оделся и объявил, что едет со мной. Таким образом, мне ничего не оставалось, как взять в напарники его.

По дороге в метро я в общих чертах обрисовал ситуацию. Рассказал про близняшек, про Башню смерти, долго думал, говорить ли про миллион, но в итоге сказал, чтобы пояснить важность предприятия. И Дятел, как услышал сумму, чуть не рухнул посреди переполненного вагона. Но потом, очень воодушевившись приключением, пообещал, что все выполнит как надо.

Самым простым было назначить его тем, кто переносит пакет от столика к столику, а потом возле «Маяковской» съедает гамбургер, но это означало, что назад деньги придется везти мне, а я так плохо себя чувствовал, что очень опасался за их сохранность. В итоге решили, что деньги заберет он, а как оба вернемся, встретимся в универсаме возле нашего метро.

Приехали на место в шесть часов, выбрали подходящий столик с краю за стенкой, чтобы сзади не было заметно, как я меняю пакет. Дятел остался там, а я пошел ждать нужного человека. Он появился за условленным столиком где-то в восемнадцать двадцать пять.

Рассматривать его было некогда.

Я подошел, забрал пакет и рванул наверх. По дороге снял ленту, дошел до Дятла, взял его пакет и оставил перед ним свой. Дятел сразу убрал его вниз. В мой школьный рюкзак. Все было просто и идеально. Я спокойно вышел через дверь «Мак-кафе» и двинулся к Тверской, сожалея лишь о том, что есть совершенно не хочется.

Никакого преследования за мной не наблюдалось. Людей было много, я шел быстро и пару раз обернулся. Если бы кто-то следил, то в равномерно двигающейся толпе это было бы сразу заметно.

Музыка бессвязным потоком крутилась в голове, а в животе трепетало радостное волнение. Дошел до «Маяковки» за десять минут, давясь, съел один гамбургер. Второй пришлось просто выкинуть вместе с пакетом, потому что уже не лез. Написал Дятлу: «Ты как?» Он ответил почти сразу: «Еду в метро».

Всю дорогу перед глазами стояли картинки, как позову Зою в какое-нибудь кафе. Нормальное – не забегаловку и не фастфуд. И объясню, что она очень много для меня значит, но, поскольку я понимаю, что любовь за деньги не купишь, навсегда ухожу с ее пути. И еще скажу, конечно, что буду помнить ее всегда. Она сама захочет поцеловать меня, но я все равно уйду.

От этих фантазий мне немного полегчало, и казалось, рука уже почти не болит.

Я планировал встретиться с Дятлом, забрать деньги и сразу поехать в Башню на автобусе от метро.

Дятел нашелся в отделе с тортами и кружил вокруг них, как пчела возле цветка.

– Ну что? – крикнул я ему издалека. – Мы крутые!

Дятел дождался, пока я подойду.

– Там, Никита, нет никаких денег.

– Как так?

Он полез в сумку и достал пакет. Внутри оказалась туго стянутая стопка чистой бумаги и рукописное заявление.

– Из денег только вот, – Дятел показал две тысячи.

Я дрожащими руками взял заявление:

«Я, Румянцев Максим Вячеславович, заявляю, что мои приемные дочери Яна Антоновна Трошина и Анна Антоновна Трошина предпринимают неоднократные попытки шантажировать меня с целью вымогательства крупной суммы денег. Ими и их соучастником Трошиным А. И. было инсценировано собственное похищение с последующим требованием выкупа. На данный момент, спустя три месяца после ухода из дома, Трошины, угрожая предать огласке фальсифицированные фотографии, пытаются вынудить меня выплатить им сумму в один миллион рублей.

В связи с тем, что мои падчерицы являются психически неуравновешенными и проходили принудительное лечение в психиатрической клинике по решению суда по статье 103 УК РФ, умышленное убийство, прошу принять особые меры по их поиску и изолированию от общества».

К заявлению была приколота записка:

«Девочки, еще одна подобная выходка, и я буду вынужден отнести это заявление в полицию, и тогда вас вернут силой, только уже не домой, а в стационар. Подумайте об этом. Мама очень волнуется. Кончайте заниматься глупостями и возвращайтесь».

Нестерпимая боль в руке вспыхнула с новой силой, и потом я уже очень плохо помню, что было. Бабушка и Аллочка раздевали меня в коридоре. Отмачивали в воде тряпки, резали ножницами. Помню, как я орал, и еще врачей с неотложки. И свет салона машины скорой помощи. Такой белый и далекий, будто уже в конце тоннеля.

Пришел в себя я только днем. В окно светило солнце. Намытое стекло блестело, и в небе летали птицы. Кругом все больничное, но после того ужаса, что скопился у меня в голове, спокойное и приятное. Рука была вся перемотана бинтами, и я чувствовал себя перерожденным. Блаженно лежал какое-то время, без единой мысли, а после отправился на осмотр, где увидел жуткие свежие швы и стал проситься домой. Мне сказали, что отпустят, если родители напишут расписку о том, что забирают меня под свою ответственность и будут лечить, как требуется.

Я позвонил папе и попросил, чтобы меня забрали.

Однако на следующее утро за мной приехал не папа, а мама, чему я жутко удивился, но был рад. Очень рад. Так рад, что в первый момент чуть не расплакался. Бросился к ней как маленький, как тогда, когда она меня после аппендицита забирала, семь лет назад.

– Ну, как же ты так, Никита? Ты что? – Голос был ласковый и глаза тоже. И обнимала она меня так же, как раньше – с волнением и любовью.

Мы выписались, и, пока ехали к папе, она долго разглядывала мою зашитую и заляпанную кровью куртку, а затем сказала, что со мной творится нечто непонятное. Я попытался заверить, что все нормально, но она почему-то не поверила.

То был очень подходящий момент, чтобы выкатить ей все претензии, которые я заготовил еще в сентябре, но язык не поворачивался. Более того, это показалось мне каким-то глупым, детским и ненастоящим. Совсем не соответствующим тому, что со мной происходило на самом деле.

Мама посидела немного у нас и, оставив деньги на новую куртку, помчалась забирать Аленку от подруги, к которой пристроила ее, чтобы ко мне съездить.

А через час явился из школы Дятел и принялся меня так обнимать, будто я с войны вернулся.

В принципе в школу я мог не ходить несколько дней, но сказал папе, что должен исправлять алгебру. Хотя на самом деле просто не мог оставаться один на один со своими мыслями.

Теперь к переживаниям по поводу Зои и ссоры с Трифоновым добавилась запара насчет близняшек.

Я был настолько потрясен тем, что узнал о них, что не хотел отвечать ни на сообщения, ни на звонки. В этот раз без всяких внутренних метаний или сожалений. Просто как отрезало. Я их больше не жалел. Меня не мучала совесть, и они не казались мне притягательными своей загадочностью.

Они были сумасшедшими и кого-то убили. Теперь я не исключал, что и смерть Антона могла быть на их совести. Психам даже мотив не требовался, чтобы совершить такое. В проникновение их на ТЭЦ верилось, конечно, с трудом. Но факт оставался фактом.

Я решил, что больше никогда не пойду в Башню смерти.

Хорошо бы было предупредить насчет сестер Леху с Тифоном, но извиняться я не собирался. Если бы я не злился на Трифонова из-за Зои, все было бы по-другому, но как только вспоминал их поцелуй в детском саду, рука снова начинала пульсировать, и я никак не мог переступить через себя.

Свое обещание Трифонову Зоя все же решила сдержать. Ее внезапно вспыхнувший интерес к Ярову буквально за несколько дней разросся до очень тесного, недвусмысленного общения.

В том, что это была игра и обоюдная договоренность, я ничуть не сомневался. Яров еще раньше предлагал ей отомстить подобным образом Тифону и Нине, и теперь, похоже, Зоя решила воспользоваться этим предложением.

Тифон бесился: ходил набыченный, молчаливый, с непроходящим румянцем и крепко сжатыми кулаками, на костяшках которых были отчетливо видны свежие ссадины. С Лехой он почти не болтал, не смеялся и за три дня успел нахватать кучу двоек, потому что, когда его вызывали, вставал, но ничего не отвечал. Даже на физре отказался складывать маты после урока.

В этом я его понимал. Мне самому было неприятно смотреть, как Зоя в короткой юбке и на Нинкиных каблуках ходит с Яриком за ручку и обнимается прямо в школьном коридоре.

Обидно и больно еще и оттого, что, вероятно, ей было очень плохо, раз пошла на шаг, который сама прежде называла низким.

Однако самая жесть вышла, когда в школу пришли полицейские и меня, Криворотова и Трифонова вызвали к директору.

Директриса – Мария Александровна, короткостриженая пятидесятилетняя женщина с темными мешками под глазами, – держалась строго и сдержанно, завуч же, напротив, слишком суетилась и заискивала перед полицейскими.

Их было двое. Участковый Сергей Быков и молодая брюнетка со стервозным лицом – инспектор по делам несовершеннолетних.

Нас усадили на красные бархатные стулья, а взрослые разместились за длинным директорским столом.

Стервозная брюнетка сказала:

– Я знаю только Трифонова и Криворотова.

– Это Горелов, – ответила завуч. – Удивляюсь, всего три месяца у нас, а уже успел вляпаться по самые уши.

Участковый по-хозяйски разложил локти на столе.

– Мы выяснили, что в сентябре вы незаконно проникли на охраняемую территорию ТЭЦ, где позднее был найден труп гражданина Республики Крым – Трошина. Очень надеюсь, что, правильно оценив ситуацию, взвесив все за и против, вы сможете предоставить нам по этому делу максимально полную информацию. Я не прошу это делать сейчас, но в ближайшие дни каждый из вас должен прийти либо ко мне, либо к Екатерине Альбертовне, – он кивнул на свою спутницу, – и принести подробное описание того, что произошло в тот день. Как и зачем вы попали на ТЭЦ, о чем говорили с Трошиным и что случилось потом.

– Как мы могли с ним разговаривать, если он был уже мертв? – возмутился Леха.

– Это твоя зажигалка?

Быков достал Zippo с драконом и показал Трифонову.

– Моя.

– Хорошо, – участковый многозначительно покосился на брюнетку. – Теперь осталось вспомнить, что случилось.

– Ничего не случилось, – ответил Трифонов. – Он уже валялся там не меньше недели. Вонь стояла страшная.

– Вот про это и напишите, – сказала Екатерина Альбертовна. – А потом приходите, и мы с вами поговорим, повспоминаем подробности.

Она быстро набросала что-то на листке блокнота.

– Это мое расписание и телефон.

Участковый поднялся и, обращаясь к завучу и директрисе, сказал:

– Очень надеемся на вашу поддержку в этом деле.

После чего они ушли, а мы остались. Минут десять слушали, какие мы уроды и как подставляем школу. Мы не оправдывались, просто сидели и молча слушали. Я ожидал, что директриса пообещает позвонить родителям и отпустит нас. Но закончилось все иначе.

– А ты, Трифонов, можешь больше не приходить, – вдруг как бы между делом объявила она. – У нас был с тобой уговор, и ты его нарушил.

Ответить Тифону было нечего. Он лишь смотрел на нее, не мигая, привычная маска небрежной невозмутимости слетела, агрессии тоже не было – только глубокое немое потрясение.

Зато Леха аж подскочил на стуле.

– Мария Александровна, это нечестно! Тифон… Андрей очень исправился. У него оценки хорошие и поведение тоже. Он знаете, как старается?

– Ничего страшного. Придет сдавать ЕГЭ со всеми, а пока школа будет застрахована от его выходок.

– Но мы вместе там были, – сказал я. – Значит, нас всех выгонять нужно.

– Ты, Горелов, вообще у нас тут никто, – заявила завуч. – И если хочешь, можешь самостоятельно забрать документы. В случае же с Трифоновым – это вопрос принципа. Нашей с ним договоренности. Как ты считаешь, Андрей, это справедливо?

Директриса вопросительно уставилась на Тифона.

Тот кивнул, медленно поднялся и, сказав «до свидания», ушел. Больше в школе до самого концерта мы его не видели.