– Так, Попова, расскажи-ка нам про Базарова, – Тарасовна не выдержала их безостановочного шепота с Емельяновой. – Как ты понимаешь его трагедию?

Попова встала, потупилась, но не проронила ни слова – просто не смогла переключиться с разговора на литературу.

– Отвратительно. Садись. Тогда… – русичка огляделась, – пусть попытает счастье Миронова.

Зоя медленно поднялась и горделиво встряхнула головой:

– А что про него рассказывать? Все же ясно. Трагедия в том, что ни один человек не может победить самого себя. Потому что, становясь победителем, он одновременно и проигрывает. Базаров, сопротивляясь своим чувствам, уничтожил себя сам. Поэтому мне его не жалко.

– Ты хочешь сказать, что чувства все-таки побеждают разум?

– Я считаю, что если у человека есть разум, то он никогда не поставит себя перед подобным выбором, – Зоя отвечала немного нервно, даже раздраженно, и я подумал, что она все еще злится на меня.

Я решил немного переждать, а после школы проводить ее домой и еще раз попытаться объяснить, что, договариваясь насчет нее, ни я, ни Тифон не имели в виду ничего плохого.

Но когда уроки закончились, Зоя куда-то запропастилась. Я всю школу обошел, у всех поспрашивал, но никто ее не видел, так что пришлось отправиться домой ни с чем.

Я шел по асфальтовой дорожке мимо закрытого на ремонт детского садика и слушал хруст своих подошв. Никакой музыки. Телефон сдох на последнем уроке. Кругом царили серость и безмолвие. Ни отдаленных голосов, ни детских выкриков, ни сигналов машин, ни привычного монотонного звука шоссе. Прохожих тоже не было, как если бы весь мир в один миг замер и в нем остался только я.

И тут вдруг со стороны садика что-то мелькнуло. Что-то неожиданно яркое. Я остановился и, приглядевшись, посреди удручающего беспросветного уныния вдруг отчетливо различил золотисто-рыжее солнечное пятно.

Зоя. Сидела с ногами на лавке. Замерзшая, одинокая и несчастная. Уткнувшись в колени и занавесившись волосами.

Я подошел к решетке и помахал, но из-за густых кустов боярышника с той стороны она меня не замечала. И только собрался обойти забор, как вдруг увидел, что по дорожке от входа к ней решительно идет Трифонов. Взъерошенный и распаленный, будто бегал. Куртка нараспашку, бандана в руке.

Подошел, встал перед ней:

– Еле тебя нашел. Может, хватит уже?

Но Зоя даже головы не подняла.

– Может, хватит? Почему ты не хочешь со мной разговаривать? – он еле сдерживался, чтобы не схватить ее за плечо, несколько раз руку протянул, но потом отдернул. – Пожалуйста, прекрати! Своим игнором ты меня просто убиваешь.

Он раздраженно помял бандану, словно хотел выместить на ней свой гнев.

– Что? Что я такого сделал, чтобы ты вот так взяла и всю неделю со мной не общалась? То, что ты видела? Все не так. Ты же меня знаешь. Это очень плохое и неправильное наказание, я этого не заслужил.

– Я тоже не заслужила.

– Так я и предлагаю мириться, – он обрадованно подбежал и поднял ее за плечи. – Я и хочу как раньше, чтобы все-все было как раньше, ничего же не изменилось.

Зоя закрыла глаза, чтобы не отвечать на его вопросительный взгляд.

– Все изменилось.

– Да что изменилось-то? – он легонько встряхнул ее.

– Ты давно на себя в зеркало смотрел?

– В смысле?

– Мы выросли, и как раньше уже ничего не будет.

Зоя высвободилась и снова села.

– Ну что, что мне сделать? Хочешь, на колени встану?

– Просить прощения будешь?

– Мне не за что извиняться. Нет, правда, за что просить прощения?

– Ладно, забудь. Просто ничего не будет так же. Я устала.

– Я тебя вообще не понимаю, – Тифон снова начал говорить очень громко, почти кричать. – Ничего не понимаю. Я стараюсь, стараюсь, чтобы тебе было нормально, но все равно постоянно что-то не так. Тебе же нравился Горелов?

– Нравился.

– Теперь больше не нравится?

– Нравится.

– В чем тогда проблема?

– Как ты можешь? Специально мучаешь, заставляешь зависеть от тебя. Сам никуда не уходишь и мне не даешь. Не отпускаешь, держишь за руку, говоришь, что никогда не бросишь, а сам, зная, что я люблю тебя, отдаешь Горелову, будто какую-то вещь.

– Опять ты начинаешь? Мы уже об этом говорили.

На его скулах вспыхнул привычный румянец волнения.

Она решительно встала и шагнула навстречу:

– Да плевать я хотела на твои загоны.

– Вот блин, – Тифон шарахнулся, но Зоя успела ухватить его за отвороты куртки. – Вот блин.

Он попытался закрыться руками, но она все равно поцеловала его. Требовательно и вместе с тем горько, а он, несмотря на первоначальное сопротивление, отозвался мгновенно, порывисто и жадно, так, как дорывается до воды страдающий от жажды человек. Одна рука утонула в ее волосах, пальцы другой впились в спину. Затем, не отпуская, прохрипел: «Зачем ты это делаешь?», но ответить не дал, а снова стал целовать, на этот раз уже сам, и обнял обеими руками так, будто кто-то ее забирал, а он пытался удержать.

Очень детский, полный отчаяния жест. У нас в детском саду один мальчик каждое утро так цеплялся за маму, не давая ей уйти. Почему-то мне это очень запомнилось.

Но потом произошло странное.

Трифонов резко отстранился, а кулаки сжались, будто перед дракой.

– То, что ты сейчас сделала, – очень подло. Ты прекрасно знаешь, что я не могу позволить, чтобы эта фигня все испортила. Неужели не видишь, как я стараюсь? А из-за какой-то глупой прихоти ты просто берешь и все портишь. Ломаешь меня. Опускаешь в собственных же глазах. Потому что я тоже не железный. У меня всю жизнь перед глазами твоя рыжая грива, черт бы ее побрал. И я сделаю для тебя все что угодно, но, умоляю, не нужно играть в эти игры.

Его трясло:

– Я не хочу, чтобы тебе было больно и плохо.

– Ты делаешь мне больно, чтобы не сделать больно? – Зоя зло рассмеялась. – Зачем столько лишних слов? Просто скажи, что я не в твоем вкусе.

– Я когда-нибудь врал тебе? – он схватил ее за локти и встряхнул. – Я не могу сказать такого, потому что это не так.

И тут Зоя все-таки расплакалась:

– До каких пор ты будешь ее слушаться? Это жестоко. Я же не такая, как ты. Я не могу больше держать все в себе. Лучше бы ты наврал что-нибудь, лучше бы обманул, послал, в конце концов. Так, чтобы больше невозможно было помириться.

Тифон отпустил ее и зажмурился:

– Ты просто не понимаешь, как я тебя люблю. Просто не понимаешь как!

– Не понимаю.

Он быстро рванул по дорожке к выходу. Это было настоящее позорное и бессильное бегство. Но потом, дойдя до сделанной в виде ракеты горки, вдруг резко остановился и, постояв пару секунд, вернулся. Сел перед Зоей на корточки, взял за обе руки и проговорил тихим, успокаивающим голосом:

– Зой, пожалуйста, давай так, будто этого ничего не было?

– Ты совсем дебил? Ты достал меня уже, придурок, – она захлебнулась в слезах. – Я больше не могу изображать дружбу, и, если ты не отвалишь наконец, клянусь, что сделаю так, что ты меня будешь ненавидеть. Есть такие вещи, как опухоль, которые нужно просто вырезать. Ты, Трифонов, та самая опухоль.

Последние слова она уже почти прошептала.

Тифон хотел ее обнять, но Зоя со всей силы отпихнула его ногой.

– Идиотка. Какая ты идиотка. Как ты могла все так испортить? – надев бандану, Трифонов натянул ее до самых глаз и ушел, а я еще сидел какое-то время, глядя, как Зоя рыдает, обхватив колени, но так и не нашел в себе сил подойти. У меня не было слов утешения ни для нее, ни для себя.

Где-то в глубине души я и сам прекрасно понимал, что происходит. Только полный дурак мог не догадаться. Видел, знал, но признавать не хотел. Отодвигал в самый дальний и темный угол своих мыслей. Подыгрывал в эту заведомо читерскую игру, в которой, как полный чудак, надеялся отхватить главный приз. А с какой, собственно, стати? Кто я такой и что о себе возомнил?

Ладно, пусть я и подозревал, но что все так серьезно, даже представить не мог.

Между ними это было давно. Они знали друг о друге, но зачем-то изображали дружбу. Зачем-то втянули меня в эти странные отношения.

Ужасно хотелось заплакать, но не получалось. Что-то тщетно металось внутри, но никак не могло найти выход.

Я попытался сказать себе, что Зоя стерва, а Трифонов подлец, что в жизни такое случается, и мир полон предателей, но ничего не вышло. Потому что я вдруг понял, как сам лажанулся. Получил реальный шанс, но так и не смог правильно им воспользоваться. Вспомнил день рождения Вована, разговор с Гариком и очнулся, только когда уже поднимался по темной долгой лестнице Башни смерти. Почувствовал, что жутко замерз и специально снял куртку. Хотелось сделать себе еще хуже. Что-нибудь очень неприятное и болезненное, что-то, что вернуло бы меня к ощущению реальности и перестало раздирать изнутри.

А когда дошел до двадцать четвертого этажа и близняшки принялись расспрашивать, что случилось, сам не знаю, что произошло. Накрыло такое отчаяние и злость, что хоть вешайся. Я попросил покурить, как в тот раз, но Смурфа не было и травы тоже, зато нашлась какая-то «волшебная» таблетка. Я заглотил ее, не думая, запил остывшим кофе, забрал у Ани сигарету. Это была вторая сигарета в моей жизни, еще более отвратительная, чем первая, но мне очень хотелось сделать себе настолько плохо, насколько это вообще возможно. Затянулся пару раз и чуть не умер от асфиксии, докурить не смог, но зато с мазохистским смаком затушил сигарету о запястье. Больно было очень, но в этом рвущем, жгучем ощущении я смог физически прочувствовать всю безмерность скопившегося во мне отчаяния, будто прижигал не руку, а нечто кровоточащее глубоко внутри себя.

Яна отобрала сигарету, и, после того как боль немного улеглась, прежняя злость на самого себя вспыхнула во мне с новой силой.

Я вскочил, пнул ногой импровизированный стол так, что все Янины уродливые рисунки разлетелись по комнате, уронил напольный светильник. Стало темно. Близняшки принялись громко кричать на меня, а я на них. Кто-то включил восковую лампу, и стены, и пол, и потолок поплыли красочными, цветными пятнами. Все резко замедлилось. А потом одна из сестер вдруг ударила меня по лицу, а другая толкнула в кресло. Я упал. Хотел встать, но не мог, сколько ни старался, все никак не мог подняться, и от этого унизительного бессильного положения взял и со всего маху вмазал кулаком прямо по краю консервной банки-пепельницы, немедленно почувствовав, как что-то влажное и теплое наполняет кулак. Взглянул на руку и увидел, что ребро правой руки с тыльной стороны ладони зияет глубокой рваной раной, в переливающемся свете лампы кажущейся то темно-фиолетовой, то бурой, то оранжевой. Кровь залила весь рукав, штаны, пол.

Сестры потащили меня в ванную и стали промывать рану ледяной водой, затем засыпали пеплом, прямо из пепельницы, потому что никаких других антисептиков не было, замотали какими-то тряпками. Поверх руки надели пакет и отвели на кровать. Точно в бушующие воды опустили. И меня стремительно понесло на крутых волнах в неведомые пространства бескрайнего океана. Океана космического мироздания, океана всех параллельных реальностей и вселенной всех вселенных, далеко-далеко за пределы моей маленькой и никчемной суммы рерум.

Кто-то лег рядом, и я почувствовал дыхание на своем лице. Кто-то сел, облокотившись спиной о кровать. Глаза открывать не хотелось.

– Боль – это хорошо. Наслаждайся. Когда у человека что-то болит, когда он мучается и страдает, он очищается.

– Что, кинули? Рыжая та?

Их голоса сливались.

– Не ваше дело.

– Она из тех, кому нужны жертвы.

– Какие еще жертвы?

– Слезы, боль, страдания, разорванные сердца, натянутые нервы, самосожжение, одержимость, фантазии до сноса крыши. Да что угодно. Такие всегда что-то забирают взамен.

– Откуда вам знать?

– В ней слишком много жизни и надежды. Она выглядит такой легкой и естественной. Обыкновенная, но вместе с тем совершенно особенная. В ней есть близость и понимание. Она не просто слушает, она – слышит. Не просто смотрит, она – видит. Не отгораживается и не пытается быть искусственной. И ты чувствуешь что-то свое, родное. Да?

– Допустим.

– От этого тебе начинает казаться, что она твоя. Что она часть тебя, и иначе быть не может.

И тут я понял. Вот эта мысль! Та самая болезненная и безвыходно мечущаяся мысль. Она не моя. Думал, что моя. Надеялся. Но шансов нет. Никаких.

– Жил-был один человек, вот такой же – легкий и родной. И всем направо и налево он раздавал эту легкость вместе с теплом, светом, уверенностью в завтрашнем дне, в том, что весь мир ждет и хочет тебя. Он ничего не обещал и не говорил о любви, просто все, кто оказывался рядом, были счастливы и купались в этой надежде. Но проблема заключалась в том, что он не хотел ни за что отвечать. Вот за эту надежду не хотел отвечать. Ведь ясно же, что нет никакого света и никакой счастливой жизни тоже нет. Она только возле таких людей, которые умеют создавать иллюзии. Пока ты рядом с ними, ты согрет, а стоит отойти в сторону, и наступает тьма. Но эти люди не понимают, что делают с тобой. Это как взять домой щенка, накормить, обогреть, а потом просто уехать и забыть о нем. Ведь даже если ты ничего не обещаешь, ты должен отвечать за то, что ты такой, такой… Как эта твоя рыжая.

– Короче, плохо парень закончил. Убили его. И в лесу на дереве повесили.

– Почему?

– Потому что ложные надежды – это самое большое зло на свете. Люди этого не прощают и мстят, когда узнают, что никакого рая не существует.

– Это брат наш был. Слава. Он любил людей, а мы не любим и тебе не советуем. Любовь – это хищник. Она требует страданий и жертв.

– Единственный путь избавиться от страданий – это вернуть себе ту часть души, которую ты отдал. Можно уничтожить источник этих страданий, а можно забрать обратно то, что принадлежит тебе.

– Заставить ее полюбить тебя. Пробудить ответную иллюзию счастья.

– Что ей нужно больше всего? Что могло бы изменить ее жизнь настолько, что она поверит, будто только рядом с тобой ее ждет тепло, свет и не проходящая надежда?

Я вдруг вспомнил про дядю Гену, Зоины страхи, слезы, ее мечты о квартире. О звездах на потолке. Как мы стояли у окна, и я не хотел отпускать ее от себя.

– Наверное, деньги. Они могли бы сделать ее счастливой.

– Так подари ей это счастье, и, поверь, она сама будет приносить тебе жертвы.

– Легко сказать. У меня ничего нет. Совсем ничего.

– Так получи.

– Всего-то навсего – пойти и забрать эти деньги. Ничего не делать. Просто сходить, взять и привезти.

– Мы дадим тебе двести… триста тысяч. Только представь, какие это деньги!

– Подумай, как она будет тебе благодарна.

Я приоткрыл глаза и увидел перед собой переливающееся разноцветными пятнами лицо одной из сестер. Большие внимательные глаза, приоткрытый рот.

– Хорошо. Куда ехать и когда?

А потом налетел железный ветер, снова поднялась волна и накрыла меня целиком. Чудесный разноцветный свет исчез. Погас, точно бессмысленная, маленькая жизнь. И наступила кромешная первозданная тьма.

…Меня разбудил грубый толчок и доносящийся откуда-то издалека голос.

В первый момент я подумал, что проспал школу, хотел сказать, что заболел и сегодня не пойду. Но едва разлепил глаза, как вдруг явственно и с ужасом все вспомнил. Предо мной в отдаленном сиянии восковых переливов стояли две суровые фигуры в черных капюшонах. Два Ангела возмездия, два всадника апокалипсиса, двое мстителей вселенной Марвел – Трифонов и Криворотов.

– Знаешь, сколько времени? – спросил Тифон. – Тебя твои везде ищут. Давай вставай.

Леха ухватил меня за плечо и усадил. И первое, что я почувствовал, – это как ноет и пульсирует разодранная рука.

– Это что? – Трифонов кивнул на повязку.

– Чтоб кровью не залил, – пояснил кто-то из девчонок.

– А че было-то? – удивился Леха. – Буянил? Или это у вас игры такие эротические?

– Мы очень испугались, он какой-то неадекватный пришел.

– Короче, – Трифонов несильно, но зло пнул меня по ногам, – быстро встал и на выход.

Я протянул ему здоровую руку, чтобы помог подняться, но он проигнорил мой жест. Помог Леха. Ухватил за локоть и дернул на себя. В голове еще все плыло, и дико хотелось пить.

– Сколько времени?

– Четыре почти, – ответил Криворотов.

Когда я уходил из школы, было два часа дня.

Спускался я, наверное, полчаса. Еле-еле, ничего не соображая еще и плохо ориентируясь в пространстве. Трифонов ругался где-то внизу, а Леха пытался отвлекать его шутками. Я все хотел спросить, почему они такие злые, но из-за сухости язык точно приклеился к нёбу. А когда вылезал через сетку, зацепился курткой за проволоку и вырвал клок ткани, попытался отцепиться, поскользнулся и упал в грязь.

На улице не было ни души, возле дороги стоял мотик. Меня усадили за Трифоновым, сзади, поднажав, разместился Леха. И я безвольно обмяк между ними. Было ужасно стыдно за все, что я делал накануне, но они этого не видели и не могли знать.

Высадили меня возле подъезда, и Леха, заметив, что испачкался от меня в грязи, брезгливо скривился.

И тут я не выдержал:

– Да что, блин, такое? Ну да, накосячил. Но с кем не бывает?

– Ты бы мог хоть тогда в лесу сказать, – с упреком сказал Леха. – Когда все на измене были. Когда скорую вызывали. Может, нас бы и не приняли.

И тут до меня дошло. Дятел. Они узнали про Дятла.

– Знаешь же, как для меня важно не светиться и не попадать в неприятности. – Больнее всего было видеть в глазах Трифонова разочарование. – Сколько всего я терплю, лишь бы обойтись без проблем. Как ты мог позволить нам уйти за скорой?

– Сто раз сказал! – запротестовал я. – Вы меня не слушали.

– Значит, плохо говорил. Нет, правда, ты что, реально стыдишься своего брата? – он спросил это с издевкой, с таким неприятным выражением лица, что я сразу вспомнил: это его любит Зоя и это он забрал ее у меня.

– Не твое дело! Достал уже во все лезть.

– Думал, ты извинишься, – он немного удивленно пожал плечами. – Ну как хочешь. Я никому не навязываюсь.

Больше они не сказали ни слова, сели на мотик и уехали. А я еще какое-то время стоял и слушал, как растворяется протяжный рев мотоцикла в сонной тишине ночного города.

Бабушка была бледная, растрепанная, насквозь пропитанная валокордином, Аллочка красная и заплаканная, папа тоже красный и злой. Один только Дятел обрадовался.

– Никита! Наконец-то! – воскликнул он, разгоняя гнетущую атмосферу всеобщего порицания. – Мы так все волновались!

Бросился и обнял. Я тоже обнял его. На ощупь он оказался еще более худой, чем я думал.

– Ваня, – одернула его Аллочка, – сейчас же отойди. Ты же в пижаме. А этот, этот… Он же весь как беспризорник.

Я вспомнил про руку и машинально спрятал за спину.

Тут бабушка заметила кровь на куртке, и ее гневное выражение сменилось на взволнованное:

– Что случилось, Никита? На тебя напали?

Папа тоже переменился, за ним и Аллочка. До них не сразу, но дошло, что я мог попасть в неприятности.

– В яму упал, – развернувшись к ним спиной, я снял куртку так, чтобы не светить руку.

– В яму? – ахнула бабушка. – Такую глубокую? Где же ты ее нашел?

– За лесом.

– Это где стройка? – продолжала пытать бабушка.

Я кивнул.

– Как же ты туда попал? – удивился папа.

– Хотел сфотографировать краны. Там очень красивые краны.

– Да они ради этих своих фотографий без головы остаться готовы!

Спасибо бабушке и ее затянувшимся причитаниям – меня наконец оставили в покое. Аллочка с подозрением, а папа с облегчением, сказав: «Завтра поговорим».

А когда я лег в кровать, ко мне подсел Дятел и виновато зашептал:

– Прости, пожалуйста, но мне пришлось позвонить Трифонову. Пришлось сказать. Ведь ты пропал. Просто все сначала думали, что что-то плохое случилось, и очень-очень переживали. Хотели в полицию обратиться. Но папа прежде велел друзей обзвонить. Вот мне и пришлось. А когда Андрей сказал, что ты жив и здоров и что они с Криворотовым привезут тебя, тут уж все разозлились. А ты правда в яму упал?