Ночью мне приснился странный сон. Будто я еду в поезде. В электричке. Стою посреди вагона, а вокруг никого. За окошком яркий солнечный день, стекла блестят, сиденья вокруг, пластиковые ярко-оранжевые, тоже блестят. Весь вагон наполнен этим солнечным сияющим светом, и я чувствую от него какую-то глупую беспричинную радость, а потом иду вперед по другим вагонам. Иду через всю электричку. Нигде ни души, но меня это совершенно не беспокоит. Такое ощущение, словно я сам хозяин этого поезда. А потом вдруг оборачиваюсь и на одном из сидений вижу Ярова. Он сидит и смотрит в окно. Лицо очень серьезное и печальное немного. Я подхожу и спрашиваю, почему он такой грустный, если кругом все так хорошо. А он отвечает, что никак не может подобрать код от замка, чтобы выпустить Нинку из темной комнаты. И что если она не выйдет до двенадцати, то ее заберет дракон. Я говорю, что мы не можем остановить поезд, иначе проиграем, а он отвечает, что это не важно, потому что папа его в любом случае накажет. И тут мне приходит в голову, что я знаю, где искать этот код. Просто знаю, и все. Поэтому снова иду куда-то по залитым солнцем вагонам. Иду, иду и вдруг в одном из переходов наталкиваюсь на загораживающего проход охранника, пытаюсь обойти его, но безрезультатно. Подобное меня очень возмущает, потому что это мой поезд. Я поднимаю голову и вижу Трифонова, он смотрит презрительно и зло.

– Дай пройти.

– Ты и так слишком далеко зашел.

– Да ладно, Тиф, мы же друзья.

– Друзья – это взаимная выгода, а ты мне невыгоден.

Силюсь что-то ответить, но не могу, тогда он распахивает дверь позади себя и выбрасывает меня в кромешную мчащуюся темноту.

Я проснулся со смешанным ощущением счастья от солнечного поезда и волной неописуемого ужаса перед падением в бездну.

В комнате было очень жарко. Волосы, спина, подмышки, лоб – все было мокрым. Батареи уже шпарили на полную мощь.

Телефон под подушкой яростно вибрировал. Дятел спал как сурок. Еще толком не разлепив глаза, я вытащил трубку:

– Алло.

– Подъеду к одиннадцати, – произнес хриплый голос. – Не копайся долго.

– Я, наверное, сегодня не смогу, – мои мозги, похоже, проснулись раньше меня самого. – Кажется, приболел. Ночью плохо спал.

– Не переживай, я тебя вылечу, – пообещал Трифонов. – Через полчаса жду внизу.

Я сунул телефон обратно под подушку и упал на нее. Как же быть? В случае с Тифоном отделаться легким испугом вряд ли получится. Ведь не зря же этот сон приснился, как чувствовал.

Какое я имел право влезать в их с Зоей отношения? Тем более говорить что-либо про него? Пусть бы нас никто и не слышал. А еще он так неприятно сказал: «Я тебя вылечу».

Пришлось встать и одеться. Дятел приоткрыл глаза и тут же встрепенулся:

– Ты куда?

– Если я не вернусь, можешь забрать себе мою рубашку. Любую. Да все можешь забирать.

Я вышел на улицу чуть раньше назначенного срока, посмотрел на небо, на лужи и почувствовал даже не столько страх, сколько растерянность. Мне нравилось быть другом Тифа, нравился он, и я сам хотел ему нравиться. Но Зоя мне тоже ужасно нравилась. Очень сильно. Как тут разорваться? Как выбрать? Как поступить? И что говорить, если он спросит, почему и зачем я это все наговорил?

Я был слишком погружен в мысли, что не слышал звука мотора.

– Залезай, – он кивнул себе за спину.

– Зачем?

– Че ты как маленький?

Доехали до ЛЭП.

Трифонов соскочил следом за мной с мотоцикла, поставил его на подножку, кинул перчатки на сиденье, достал сигареты и прикурил. Костяшки на кулаках у него были разбиты в кровь, а с губ не сходила едва заметная, слегка рассеянная и болезненная улыбка. Избиение, по-видимому, откладывалось. Как тогда с Яровым, когда он сказал, что сначала нужно покурить.

Курил он молча, но смотрел пристально и выжидающе. Я тоже молчал. Неприятный, тяжелый, неловкий момент. Напряжение, повисшее между нами, было едва ли не сильней того, что бежало по высоковольтным проводам.

Я не выдержал первым.

– Ну, что? Что я должен сказать? – получилось, пожалуй, чересчур нервно.

– Я вот тоже стою и думаю, а может, ты и не должен ничего говорить? Может, это я сам себе придумал? Спал сегодня ночью отвратительно, а с недосыпа чего только не придет в голову. – Его голос звучал приглушенно и опасно.

– Слушай, Тиф, ну все. Собираешься бить, бей уже. Я заслужил. А что-то еще объяснить вряд ли смогу.

Он полез во внутренний карман жилетки, достал миниатюрную бутылочку коньяка, граммов на сто, и протянул мне.

– Обещал тебя полечить.

– Да нет, спасибо, уже нормально. Я дома таблетку выпил.

– Ну и правильно, – он убрал бутылочку обратно. – Знаешь, почему я не пью? Не только потому, что мать нервничает. Просто как отца своего увидел, до смерти перепугался. Мне десять было, когда мать его за пьянки выгнала. А в прошлом году я на мотоцикл сел и сам к нему доехал. В Подмосковье живет. Ничего хорошего. Бухой в хлам. Выглядит лет на восемьдесят. Услышал, кто я, и орать начал, что я ему не сын, знать он меня не знает, и мать крыть по-всякому. Ехал туда, думал, увижу, почувствую что-нибудь, но, знаешь, вообще ничего. Просто противный, выживший из ума алкаш. Когда такое видишь, жуть какой страх разбирает, во что можно превратиться.

– Слушай, Тиф, ты меня, правда, извини за вчерашнее. Реально фигню сморозил. Не то чтобы я совсем так не думаю, но я должен был высказать это не ей, а тебе.

Он долго-долго смотрел на меня.

– Это хорошо, что ты так думаешь. Я ведь на самом деле не знаю, что с тобой делать. То ли ты крыса, то ли дебил. Но если бы не ты, она бы такого никогда не сказала.

– Чего не сказала?

– Ну, про те учебники и про апокалипсис. Даже я забыл, а она помнит. Наверное, я реально где-то перегнул.

– Перегнул, – согласился я.

Он глубоко вдохнул воздух, зажмурился и постоял немного. Наконец отвис:

– Знаешь, если хочешь, можешь с ней встречаться. Только веди себя нормально. Пожалуйста.

Меньше всего я ожидал разрешения, а это его «пожалуйста» сразило окончательно.

– Ты еще должен сказать, что если вдруг что, то оторвешь мне голову, – пробормотал я, все еще не веря в происходящее.

– Думаю, это объяснять не нужно.

– Не нужно, – заверил я. – Но почему ты вдруг так решил?

– Потому что ты ей нравишься, а нам не по десять лет, и рано или поздно это должно закончиться. Кто-то должен забрать ее у меня.

Он подошел к вышке, подпрыгнул, уцепился за перекладину и стал подтягиваться. Я плохо понимал, о чем он говорит: вроде бы и ясно, и в то же время совершенно не разобрать, что его так терзает.

Тиф спрыгнул на землю и сунул замерзшие руки под мышки.

– Так я буду знать, что не имею права соваться туда, куда не должен. А ты станешь защищать ее. И все как-нибудь выправится. Только не лезь к ней сразу. Понял?

Я купил Зое цветы: большущий букет рыже-красно-желтых астр. Увидел у бабки возле метро и не удержался. Это было глупо, но я внезапно так переполнился горячим энтузиазмом, что без оглядки бросился в неудержимый поток чувств. Точно в солнечный поезд вскочил, и он помчал меня вперед к неизведанному и прекрасному. Сияющему и никогда не наступающему будущему. И я летел в нем так стремительно, что голова кружилась, а сердце замирало. Внезапно захотелось всего и сейчас. Немедленно и как можно скорее. Как я вообще мог так долго ждать? Жить без этого? Как выдержал?

Зоя, естественно, не поняла причину моего столь упоительного настроения, но развеселилась и сразу догадалась, что я «перешел в наступление», хоть и не торопилась откликаться. Впрочем, и не посылала тоже. Для нее со вчерашнего нашего разговора прошла всего ночь и половина дня, а у меня, пока молчали с Трифоновым на ЛЭП, вся жизнь успела перед глазами пролететь. И в этой пролетающей жизни, как оказалось, Зоя занимала так много места, что невозможно было представить, будто ее в ней раньше никогда не было.

Теперь я уже не был так уверен, что хорошо понимаю, что такое любовь. Ведь кипящее чувство, которое меня переполняло целиком, было намного ярче, мощнее и горячее, нежели то, что я прежде понимал под влюбленностью: нежной магнетической симпатией, кружащей голову, но не отрывающей от земли. Тогда как при слове «любовь» я представлял себе нечто умиротворенное. Безбрежное, нерушимое и вечное. Но это взрывающее меня чувство было словно тот самый поезд. Головокружительное и сияющее.

Наверное, я напоминал психически больного, когда всю дорогу, пока шли на Зойкину репетицию, скакал кругами вокруг и нес какую-то несусветную чушь про то, как разбил зеркало в учительской в старой школе, как занимался лепкой из соленого теста и про всякое разное другое, лишь бы что-то болтать. Сам понимал, что несу бред, но ничего с этим не мог поделать. Зоя смотрела недоверчиво и с подозрением, но смеяться не переставала, и я был страшно рад, что она такая веселая, и ее так легко заставить смеяться. Леха говорил, что, если хочешь чего-то от женщины, ее нужно рассмешить, потому что когда женщина смеется, то ничего не соображает.

А смеялась Зоя громко, иногда взахлеб, то запрокидывая голову и встряхивая своей огненной гривой, то тихо всхлипывая и пряча лицо в ладонях. И я очень рассчитывал на то, что пока нам так весело, ей вообще не захочется чего-либо соображать. Во всяком случае, мне не хотелось.

На концерте она собиралась петь песню «Останусь». Песня была грустная и драматическая, но в том настроении, в котором мы завалились на репетицию, ничего путного не получилось, хотя мне очень понравился Зоин голос, и я тут же добавил эту песню в свой плейлист.

После школы пошли в Мак, и для смеха я купил ей хеппи-мил с рыжеволосым троллем. Даже не ожидал, что она так обрадуется и будет играть с ним как маленькая. Но потом неожиданно что-то произошло. В ней будто аккумулятор разрядился. Она резко посерьезнела, стала задумчивой и отвлеченной. Я испугался, что обидел как-то или ляпнул глупость, но Зоя заверила, что дело совсем не во мне, и я, проводив ее домой, попытался напоследок поцеловать, но она лишь подставила щеку, попрощалась и ушла.

На следующий день шел проливной дождь, и выдвигаться куда-то было дико, но Зоина мама снова вернулась на дачу, и я совершенно по-наглому напросился к ним в гости. Смотрели «Фарго» до самого вечера вместе с Нинкой, которая была, на удивление, добрая, расслабленная и не выпендривалась. Зоя кормила нас сырными тостами и сосисками в тесте, и мы все опять очень много смеялись. Я и не помнил, когда в последний раз чувствовал такую беззаботную радость, как в те дни каникул.

О происшествии на ЛЭП не вспоминали. Ведь все мы там выступили не лучшим образом. Пожалуй, кроме Лехи, но и ему было совершенно не до того.

Лехина личная жизнь кипела и бурлила еще с большей силой, нежели моя.

Суицидные угрозы Данилиной насчет метро, естественно, оказались очередной постановочной разводкой. Специально, чтобы показать Шурочкиной, что та не одна такая умная, и Леха любит не ее, а Данилину. В чем ему пришлось твердо заверить Данилину, дабы та не стала «кидаться» под поезд. Но она тайком записала все его признания и отправила Шурочкиной. После чего психанула уже Шурочкина, устроив Лехе новый скандал и пригрозив, что теперь ему это с рук не сойдет. Одним словом, Криворотову было чем занять себя на каникулах.

Но ни Тифон, ни Яров не только не выложили видео, но и вообще не появлялись с тех пор в сети.

Трифонов не звонил ни мне, ни Зое, ни даже Лехе. Я думал, что, должно быть, ему сейчас не очень весело, раз все его друзья разбрелись по своим делам, но не мог же я его звать на свидание с Зоей.

Более того, я был против их встречи. Чем дальше, тем Зоя становилась мне все нужнее. Я мог бы, наверное, ходить за ней круглосуточно лишь для того, чтобы просто находиться рядом. Поэтому очень боялся, что в один прекрасный момент вдруг опять появится Трифонов и испортит все своей деспотичной дружбой.

А в пятницу, возвращаясь домой, я встретил Ярова. Синяки у него слегка побледнели, но весь вид был не особо вдохновляющий. Я спросил, что случилось, и он позвал меня поесть в «Тануки». Денег у меня почти не осталось, но я пошел, сообразив, что ему нужно с кем-то поговорить. И оказался прав.

Яров рассказал, что его маму на днях положили в больницу, у нее онкология и ее будут срочно оперировать. Отец же в командировке и приехать пока не может. И что из-за этого и произошедшего в лесу на душе у него очень паршиво. А затем признался, что сильно скучает по Нинке.

Быть может, еще месяц назад я бы отнесся к его словам легкомысленно, но теперь отлично понимал его. Я бы тоже страшно скучал по Зое, если бы вдруг что-то такое произошло. Но я слушал его, сопереживал и одновременно радовался, что у меня в этом смысле все хорошо. А после, когда уже расходились, сказал, что если вдруг ему будет одиноко, то я готов составить компанию. Но если речь зайдет о чьей-то стороне, то я выберу Трифонова, на что Яров ответил:

– Я и не сомневался. Я бы сам на твоем месте выбрал его сторону.

– Почему?

– Потому что локомотив тянет за собой вагоны, а самолеты летают одни.

– Тебе никогда не хотелось помириться с ним?

– Бывает иногда, когда в школу не хожу. А потом, как увижу его рожу, сразу не хочется.

Я надеялся, что он расскажет про тот секрет, но он не рассказал.

Внезапно оказалось, что я могу быть необыкновенно позитивным и дружелюбным человеком. Я помогал бабушке убирать на антресоли осенние вещи и доставать зимние. Сам предложил разобрать балкон. В том же необъяснимом порыве жажды деятельности вдруг починил дверку шкафа в коридоре, которая всегда плохо закрывалась.

В один вечер просидел за ужином до самого конца и вполне охотно болтал с бабушкой и Аллочкой. Рассказывал про себя, про нашу старую школу и под эти рассказы даже тыквенную запеканку съел целиком.

А когда папа вдруг вспомнил, что в семь лет я ходил в шахматный кружок, и засадил нас с Дятлом за шахматную доску, я не разозлился и не послал их. Более того, из трех сыгранных партий выиграл две. Дятел, правда, очень грузанулся этим, но не столько самим проигрышем, сколько поиском своих ошибок. Но он просто плохо играл. Не из-за глупости, а от того, что слишком суетился и возбужденно принимал поспешные решения, а потом громко вскрикивал: «Ой, нужно было не так».

А еще я закачал себе этот ЛОЛ, и он с превеликим удовольствием принялся меня обучать. Играть с ним было забавно, и хотя из-за моих косяков мы провалили пару важных миссий, он сказал, что я очень хорошо играю в защите, потому что не несусь как угорелый захватывать башни и не бросаюсь рубить всех подряд.

В среду я позвонил маме и весело объявил, что соскучился. Она, правда, принялась иронизировать, что от такой новости чуть со стула не упала, но обрадовалась и предложила приехать к ним в выходные. Тогда я вспомнил, что Вовка Петухов звал на день рождения в субботу. Так что если ехать в тот район, то вполне можно было совместить эти два мероприятия, и я, находясь в каком-то блаженном угаре, позвал Зою с собой, а она согласилась.

На дне рождения было человек пять парней, моих одноклассников, включая Боряна и Вовку, плюс куча каких-то незнакомых девчонок, от внешнего вида которых мне тут же захотелось броситься к Зое, замотать ей шарфом глаза и размотать, только когда этот злосчастный день рождения закончится.

Помимо своего полуголого вида, эти девчонки бесконечно говорили и вели себя омерзительно. Разговоры были тупые и неинтересные, но парни восторженно ржали и держали девчонок у себя на коленках.

Они все пили водку. Наливали из-под стола в стаканы с колой. Колу тоже свою подливали в то, что им принесли в заказе. Еды почти не было, и все очень быстро накачались. Я же после того вечера в клубе, головной боли и разговора с Тифоном как-то с опаской отнесся к этому делу и пил просто колу, делая вид, что у меня в стакане и водка есть, чтобы никому ничего не объяснять. Но глядя на происходящее, все отчетливее осознавал, что если бы я не перешел в другую школу, то сейчас бы тусовался с ними и мне бы все нравилось.

А Зоя смотрела на них без осуждения, раздражения или интереса. Точнее, никак не смотрела. Ей хватило десяти минут, чтобы полностью оценить обстановку, затем она достала телефон и занялась просмотром новостных лент и роликов в Ютубе.

Однако девчонкам подобный игнор не понравился. И одна сразу прикопалась: «Че, правда у рыжих нет души?» Она спросила это таким тоном, что я, не раздумывая, выпалил в духе Поповой и Егоровой: «А че, правда у блондинок нет мозгов?» Ну тут ей на защиту влезла другая девка, и они начали глупо и несмешно глумиться немного надо мной, но в основном над Зоей, типа: «Что притухла? Заржавела?»

Я тихо предложил ей уйти. Но не тут-то было.

– Ничего, я потерплю. А вдруг твои друзья подумают, что ты подкаблучник.

– Мне все равно, что они подумают. Главное, что думаешь ты.

– Я думаю, тебе нужно поставить их на место. Они тебя совершенно не уважают. Если ты их друг, они должны принимать и твою девушку, даже если она рыжая.

Было круто, что она сказала «твою девушку», но я так растерялся от того, что не знал, как «поставить их на место», что стал думать только об этом.

Отвел Вовку в сторону и попросил оставить Зою в покое. Но тот только посмеялся, мол, забей, всем весело, а она тухлит.

Я вернулся и еще раз предложил уйти.

– Нет уж. Они меня разозлили, – ответила Зоя. – Ничего не спрашивай. Просто мы остаемся.

Вначале я совершенно не понимал, что она затеяла, потому что девки продолжали прикалываться, а Зоя демонстративно игнорить их, как вдруг, посреди всего этого глума, возле нашего столика небрежной походочкой нарисовался Криворотов собственной персоной.

В ярко-розовой рубашке, благоухающий парфюмом, с обворожительной улыбкой и крышесносным сиянием пронзительно-синих глаз. Подошел к нам с Зоей, и я еще не успел рот от удивления прикрыть, как попросил познакомить его с ребятами. Девки тоже неслабо рты пооткрывали. На Зою больше никто внимания не обращал. Леха быстро пожал всем руки, вручил Вовке в подарок какой-то длинный, скрученный наподобие конфетной обертки сверток и тут же выдал:

– Только не смотри, что внутри.

Вовка не врубился.

– Ну, как, знаешь, в том анекдоте: пацану подарили на день рождения барабан. Замучил всех соседей. Соседи стали жаловаться родителям, те – ничего: сынок же днем шумит, не вечером, пусть играется. И только один мудрый старик подозвал пацана на улице и спросил: «А ты знаешь, что у барабана внутри?» Больше чувак никого не беспокоил.

За этим анекдотом Леха вспомнил другой, потом еще один, и уже минут через пятнадцать я только и слышал со всех сторон: Леша то, Леша это. А через час Леша уже откровенно кокетничал с девчонками, особенно с теми, которые были с парнями, а в сторону самих парней полетели завуалированные, но довольно обидные приколы. Однако они получались действительно смешными, и все, кроме обиженных, веселились от души. Леха играл с ними как кот с мышами: то «придавливал» наездом или вольностями, то «отпускал», делая вид, что он простой добродушный парень, шутник и обаяшка и ничего дурного за пазухой не держит. Задетых, включая молча ревнующих парней, становилось все больше, однако Леха всем нравился, и они, глупо глядя друг на друга, проглатывали насмешки и продолжали веселиться.

Когда дело дошло до танцев, я занервничал, понимая, что если он и там начнет свои штучки, то ситуация может стремительно выйти из-под контроля. Но Леха тупым не был и стал прощаться. Тогда Михина девушка и еще две попросили его дать свой ВК, Миха от этого взбесился и при всех наехал на свою девушку, а Криворотов успокаивающе похлопал его по плечу и заверил, что беспокоиться не о чем, потому что из левых баб он френдит только красивых.

А как только вышли на улицу, Зоя повернулась ко мне и сказала: «Ну ладно, Никит, мы поедем домой, ты ведь еще к маме собирался зайти».

Но к маме я не дошел. Постоял возле подъезда, посмотрел на окна и передумал. Совсем настроения не было.

То, что Леха так подорвался по Зоиной просьбе, нашел деньги на такси и подарил Вовке завернутую в подарочную бумагу морковку, было круто, и то, что унизил всю эту шоблу, тоже было круто, потому что они заслужили, но то, что я ничего не сделал, расстраивало страшно.

Более того, если Зоя думала, что таким образом я мог чему-то научиться, то она сильно ошибалась. Я искренне восхищался Лехиными способностями нравиться людям и тем, как он ими пользовался, но я не был Лехой, и даже если бы захотел, то не смог бы так себя повести. Только Зоя, похоже, этого не понимала.

А на следующий день, в воскресенье, я неожиданно и бесповоротно разрушил все окончательно. Собственными же руками, точнее языком.

Мы возвращались из кино, куда я позвал Зою с самого утра, чтобы как-то реабилитироваться за вчерашнее.

И уже в нашем квартале, проходя мимо сквера, в котором тусовались Гарики, взял и крепко обхватил ее за плечо. Зоя вроде бы не возражала, но стоило мне только это сделать, как возле нас нарисовался Гарик.

– О, Зойка, привет. У тебя появился парень?

– А тебе какое дело? – фыркнула она.

– Забыл, как тебя зовут? – театрально морщась, Гарик посмотрел на меня.

– Никита.

Гадкая ухмылка не предвещала ничего хорошего.

– Слышь, Никита, ты что, самый козырный тут или просто дебил? Тифон тебя живьем закопает, когда узнает, что ты с Зойкой тискаешься. А он узнает, не сомневайся.

– Он в курсе.

– Да он с Зойкой никому мутить не разрешает. А так бы я первый на очереди, – Гарик мерзко подмигнул Зое.

– Мне разрешил.

– Гонишь!

– Отвечаю.

Лицо Гарика недовольно вытянулось, и я так был рад осадить его, что не сразу сообразил, что ляпнул, а когда сообразил, изменить уже ничего нельзя было.

– Что? – Зоя потрясенно уставилась на меня. – Разрешил? Это я типа вещи у вас? Ну, знаешь, Никита, от тебя такого отношения я не ожидала.

Резко развернулась и стремительно почесала в сторону своего дома. Я бросился догонять.

Догнал, остановил, отчаянно пытаясь объяснить, что она все не так поняла, но это было бесполезно, как тогда на ЛЭП, когда она уже вбила себе что-то в голову и ничего другого не хотела слышать. Затем, сказав, чтобы я валил к своему Трифонову, со злостью вырвала руку и ушла.