Дятел, страшно расстроенный из-за своего приступа, весь день валялся в кровати, и сколько я ни спрашивал, не знает ли он примерное расстояние от Земли до Луны, каковы размеры самой большой черной дыры или почему кротовые норы называют кротовыми, он лишь хмурился, пожимал плечами и отворачивался.

Пиццу ему в микроволновке сделал, но он лишь один кусок взял, хотя обычно уминал за двоих. А на слова: «Не бери в голову, у всех бывает», смерил меня таким взглядом, будто я с неба свалился: «Не нужно этого. Мне не десять». И все. Отвернулся к стенке и замолчал.

Я позвонил Зое. От одной мысли, что из-за каникул теперь, может, не будем видеться по несколько дней, становилось тоскливо. Звать гулять в такую погоду – тупо, но вариантов не было, я же не Тифон, чтобы сказать: давай я к тебе приду. Но Зоя все равно оказалась занята, сославшись на репетицию школьного концерта. Предложила, правда, встретиться на репетиции, но я как услышал, что Трифонов тоже будет, сразу отказался. В такие моменты он жутко меня злил. Пусть там у них какая угодно столетняя дружба, но какого черта везде лезть? Все равно что она бы с папой повсюду ходила. История про маньяка, безусловно, впечатляла и отчасти объясняла подобную гиперопеку, но если он ей такой хороший друг, то почему не считаться с ее собственными интересами? Я же видел, что ей, как и всем другим девчонкам, очень хотелось нравиться, стала бы она иначе надевать все эти юбки и неудобные каблуки? И, несомненно, она заслуживала восхищения, а не пацанских тычков в плечо или игр в кулачки. Однако Трифонов вел себя по-собственнически гадко, распространяя на нее эту свою терминаторскую бесчувственность, а Зоя была слишком добрая и мягкая, чтобы прямо сказать ему об этом.

В Башне смерти я не был несколько дней, а когда пришел, Яна сидела на полу, склонившись над импровизированным столиком из большой коробки и листа фанеры, снятой с окна, и колдовала над своими художествами. А Аня со Смурфом, обложившись на надувной кровати пакетиками с табаком и папиросной бумагой, крутили самокрутки. По дороге я купил им всем шаурму, и, когда принес, она была еще горячая.

Смурф пребывал в каком-то слишком расслабленном и довольном состоянии. Вероятно, принял что-то. Я сел к ним на надувную кровать.

В окно сочился тусклый свет, и в неизвестно откуда взявшемся квадратном зеркале, прислоненном к стене, отражались его рассеянные лучи. Из-за этого все вокруг выглядело немного призрачным и потусторонним.

– Слушайте, – мой голос ворвался в мерную тишину, как требовательный сигнал автомобиля в сонное утро, – вы должны сходить в полицию и рассказать про вашего папу. Пожалуйста.

– Это невозможно, – спокойно ответила Аня, не поворачивая головы. Ее ореховые глаза в этом свете казались совсем темными, а голубые волосы – белыми.

– Нас могут обвинить в его убийстве.

Яна оторвалась от своих рисунков.

– С чего бы?

– Мы были там на ТЭЦ. Мы-то его и нашли. Вон, Смурф знает.

Смурф кивнул.

– А Трифонов еще и зажигалку там потерял с изображением дракона. Точно таким же, как у него на шее. И полицейские теперь на нас думают.

– Вы были в полиции? – лицо Яны стало испуганным.

– Так случайно вышло, но про вас мы ничего не сказали. Понимаете, все одно к одному складывается: и телефон отследили, и охранники нас видели, и зажигалка. А если вы расскажете, когда пропал ваш папа, то они поймут, что в тот момент нас на ТЭЦ не было.

Смурф вытащил из общей кучи пакетиков один.

– Кто будет?

– Что это? – спросила Аня.

– Чудесный план. Он у меня еще с лета. Забирает не по-детски.

Я только хотел одернуть его, чтобы не лез с этим, как Яна вдруг сказала:

– Сто лет не курила травку.

– Так вы можете сходить в полицию?

Близняшки переглянулись.

– Вон Смурф туда как на работу ходит, – повторил я слова Трифонова.

– Я там всех знаю, даже уборщиц, – похвастался Смурф.

Он закрутил косяк, чиркнул зажигалкой и раскурил. Нас окутало дымное облако, которое быстро рассеялось по комнате вместе с травянистым запахом. Довольно приятным, похожим на запах ранней осени. Сделал глубокую затяжку, задержал дыхание и закашлялся, за ним Аня. Затянулась и передала косяк мне.

Во мне возникло странное противоречивое чувство – нет, не борьба с соблазном, а, напротив, борьба за то, чтобы прекратить бояться этого соблазна. В конце концов, от затяжки никто не умирал. Вон в американском кино все кругом со школы траву курят, и нормально. Я осторожно двумя пальцами взял самокрутку. Из нее шел тоненький дымок.

– Ну, ты чего? – поторопила Яна.

– Я просто не курю, – сказал я. – Вообще.

– Нашел проблему, – она влезла между нами, выхватила из моей руки самокрутку и скомандовала. – Открой рот.

Затем хорошенько затянулась и, приблизившись, выпустила густую струю дыма прямо мне в рот.

Голова закружилась сразу же, но, скорее всего, не от травы, а от того, что на секунду я подумал, будто она собирается меня поцеловать. Легкие наполнились дымом.

Яна передала косяк Смурфу, после него затянулась Аня, за ней я. И все повторилось по новой.

Где-то на третьем круге со стороны лестницы послышались шаги. Аня убрала косяк за спину, Яна спряталась за мое плечо, а Смурфа в один миг как ветром сдуло.

Но оказалось, ничего страшного. Просто пришел Трифонов.

– Вы че, укурились тут? – он, не вынимая рук из карманов, недовольно принюхался. – Во дают.

Тифон вытащил из-за пазухи два Чупа-чупса, шоколадки и несколько пакетиков разводных супов, отдал все это Ане, а затем обвел нас вопросительным взглядом.

– Чего звали?

– Думаешь, весело тут сидеть одним? – пожаловалась Аня. – У вас же все равно каникулы.

Тифон недоверчиво поморщился и посмотрел на меня.

– Думал, какие-то траблы, забил на Зойкину репетицию.

– Я пришел попросить, чтобы девчонки в полицию сходили…

Трифонов хотел сначала сесть на кресло, но там были навалены куртки и другая одежда, а на стульях разложены рисунки Яны. Поэтому он сел с краю, на место Смурфа, который как слинял, так больше и не появлялся.

Аня передала Тифону косяк, но он отказался.

– Так что насчет полиции?

– Они не хотят.

– Что ж, каждый сам за себя, – он понимающе кивнул.

– Но Тиф, неужели тебя это не волнует?

– Забыл, что у меня кнопка есть, включающая Терминатора? – он невесело подмигнул.

– Что-то я вчера ее не заметил. Эту твою кнопку.

Трифонов усмехнулся.

Аня залезла к нему за спину и из-за плеча принялась рассматривать татуировку. Заметив это, Тифон сказал:

– Хотите мой любимый анекдот Криворотова? Приходит Иванушка-дурачок к царю и говорит: «Помнишь, я обещал тебе голову дракона? Вот она». А царь ему отвечает: «Помнишь, я обещал руку принцессы? Вот она…»

Пока мы смеялись, он просто пережидал.

– Почему ты всегда такой напряженный? – Аня придвинулась ближе и стала разминать ему плечи.

Тифон хрипло застонал.

– Видишь, какой зажим?

– Это не зажим. Это синяк.

Я откинулся на матрас, словно в облако, и закрыл глаза.

– Тиф, а что Зоя? – я и не узнал свой голос.

– В школе. Написал, чтобы приходила. Но не знаю, расстроилась она из-за вчерашнего сильно. В последнее время она вообще какая-то странная. Слишком все переживает. То внезапные приступы веселья, то обижается, то глаза на мокром месте, то злость. И чего у вас, девок, в голове творится?

– Да все ясно, – Яна глупо хихикнула. – Влюбилась твоя Зоя.

– Как влюбилась? В кого? – Трифонов аж подскочил.

Девушки одновременно чересчур громко засмеялись.

– Ты свою сестру должен лучше знать. Мы, например, все друг про друга знаем, – сказала Аня.

Трифонов закашлялся от дыма, а я задумался. Перед глазами встало Зоино заплаканное лицо и непонятные разговоры тогда за гаражами. Может, и прав был Леха, когда предупреждал, что нельзя говорить про «нравишься»? Может, поэтому она так себя и повела. «Недостаточно», и все такое. А вдруг? Нужно было сразу Леху слушать. Уж кто-кто, а он разбирается. Я просто должен сделать шаг, должен показать, выразить, а не тупо признаваться.

Щеку что-то защекотало, по подбородку пробежали нежные теплые пальцы, я уже привычно раскрыл рот, но вместо дыма вдруг почувствовал на языке что-то мягкое и сладкое, а когда распробовал, догадался, что это шоколад.

Яна рассмеялась:

– Ну у тебя и лицо было!

И она начала так заливисто хохотать, что я враз представил, как это было смешно. Не поленился, встал, подошел к зеркалу, скорчил рожу и чуть не умер от смеха. Джим Керри в сравнении со мной просто ребенок. Никогда не замечал, что у меня такая смешная рожа.

– Осторожнее, не провались, – Яна подошла и посмотрела на мое отражение.

– Куда?

– В зеркало, конечно.

– А вдруг провалюсь?

– Тогда останешься с той стороны.

– Я готов. Хочу куда-нибудь провалиться. Подальше отсюда.

– Но ты же не знаешь, что там.

– А я и здесь ничего не знаю.

– Это ты только так думаешь. Нужно просто расширить сознание.

У нее были такие глаза, и она так испытующе смотрела, что я понял – брызгать в меня лаком для волос точно не собирается. Так что тут уже совсем не до расширения сознания стало. Краем глаза заметил в зеркале, что она приподнялась на цыпочки. И это был знак.

Долгий горячий поцелуй – лучшее лекарство от любых заморочек, гнилых разборок, семейных раскладов, от самоедства и неприкаянности. Когда тебя так целуют и обнимают, все остальное уходит, отступает на второй план, становится мелким и незначительным, и каждая мышца, каждая клеточка тела, каждый атом чувствует неописуемое ликование и освобождение. Райское, безмятежное блаженство было жестоко нарушено негодующим обиженным возгласом Ани:

– Да в чем проблема-то?!

Мы обернулись. Тифон сидел, спрятав лицо в ладонях, затем медленно провел ими вниз, точно прогоняя дурной сон, и встряхнул головой.

– Так что с полицией будем делать?

Аня встрепенулась и выстрелила многозначительным взглядом в Яну. И та, тут же оставив меня, подсела к Трифонову с другой стороны, взяла за руку и зашептала:

– Знаешь, что чем больше сопротивляешься, тем глубже погружаешься в трясину?

Аня же принялась ласково гладить его по спине.

– Не нужна нам никакая полиция.

Тифон передернул плечами.

– Чего за шухер такой? Чего переполошились? Не собираюсь я вас сдавать. Просто если сможете это сделать, будет круто.

Он собирался встать, но Аня быстро легла к нему на колени, а Яна сплела свои пальцы с его и, удерживая, обняла за локоть.

– Ну, это ты зря про нас так подумал, – елейным голосом проговорила она. – Если мы пойдем в полицию, нас обязательно вернут домой. Это точно. И тогда наступит ад.

– Нам здесь очень тяжело без поддержки. Мы ведь совсем одни, – пожаловалась Аня.

От вида мурлыкающих вокруг Тифона близняшек мне вдруг стало не по себе, а их двусмысленные разговоры слушать не хотелось.

Я вышел на лестницу, постоял, поднялся на двадцать пятый этаж. Вокруг все плавно перемещалось. Опасливо прошелся по темным коридорам, каждый раз настороженно заглядывая за угол, словно в шутере от первого лица. Вернулся на лестницу и тут заметил приоткрытую решетчатую дверь. Поднялся на чердак и выбрался на крышу.

Огромная битумная площадка. При желании тут и в футбол можно гонять. По периметру крыши яростно развевались на ветру зеленые клочья фасадной сетки и куски желто-черной ограждающей ленты. С двух сторон от дома высились громадные башенные краны с длинными, чересчур низко нависшими над крышей стрелами. Красной и желтой.

Я прошелся по площадке, посмотрел вниз на малюсенький домик сторожей, на стройный ряд тянущихся далеко в сторону ТЭЦ высоковольтных вышек, на все те же полосатые трубы, кроме которых отсюда были видны и другие – толстые серо-голубые трубы-жерла, многочисленные здания промзоны и самой ТЭЦ. На хмурый ноябрьский лес. Развернулся, чтобы взглянуть на город, и за вентиляционной шахтой увидел два пластиковых стульчика, как из уличного кафе, и белый, курортного вида лежак, на котором, свернувшись калачиком под синей телогрейкой, спал Смурф. Я обошел чердачный домик с другой стороны, обнаружил горелую бочку и небольшую кучу досок, видимо, принесенных сюда специально в качестве дров, постоял еще немного, любуясь городом, и пошел обратно.

А когда я спустился на двадцать четвертый этаж, сразу услышал голос Криворотова.

Они с Зоей стояли посреди комнаты. Леха, брезгливо зажимая нос, гундосил:

– Ну вы и накурили тут.

Зоя делала вид, что разглядывает рисунки Яны. Остальные пребывали в тех же позах, что прежде. В воздухе повисла всеобщая неловкость.

– Хотите? – Аня протянула Лехе косяк.

Тот скривился.

– Лучше водки выпить.

Вдруг Трифонов так резко встал, что Аня чуть было на пол не свалилась, вытащил с кресла свою куртку и молча вышел.

– Чего это он? – поразилась Яна.

– Застеснялся, – пояснил Леха, тут же втискиваясь на освободившееся между ними место. – А я вот не стеснительный.

Близняшки шарахнулись в разные стороны.

– Вы че? – порадовался Леха произведенному впечатлению. – Я же просто сел.

– А ты предложи им в полицию сходить, – зло подсказал я.

Яна поймала мой взгляд и укоризненно улыбнулась:

– Зря ты, Никита, обижаешься. Мы уже объяснили, почему не можем этого сделать.

– А я предупреждал, – поучительно сказал Леха. – От добра добра не ищут.

– С какой стати ваши неприятности вдруг должны быть нам важнее? – высказалась Аня.

Тогда Зоя, которая все это время стояла молча, подошла к ней и, глядя прямо в глаза, решительно сказала:

– Если будет хоть малейший напряг, я лично сдам вас полиции. Ясно?

– За что? – изумилась Яна. – Мы никому ничего плохого не сделали. Твой брат сказал, что понимает нас.

– Мой брат… – Зоя сделала короткую паузу. – У моего брата патологическая склонность к самоистязанию. А мне вы никто.

– Слушай, а хочешь, мы тебе денег дадим? – неожиданно дружелюбно предложила Аня. – Сто тысяч или двести.

– Были бы у вас такие деньги, не сидели бы вы здесь, – фыркнула Зоя. – Вон, Криворотову вешайте лапшу, а я вас насквозь вижу.

– Криворотов тоже видит, – заверил Леха.

– Если поможете забрать миллион, дадим вам триста, – Аня с надеждой уставилась на Зою.

Леха закатил глаза и присвистнул.

– Никита, серьезно, – Яна вдруг вспомнила обо мне. – Это совершенно неопасно.

Зоя так взглянула на меня, будто я уже замешан в чем-то криминальном.

Деньги. Что бы я мог сделать, если бы они у меня появились? Моя фантазия началась и закончилась Зоей. Я бы мог ей что-то подарить, что-то купить, в конце концов расплатиться с ее дядькой. Полюбила ли бы она меня за это? За такой поступок?

– Тебе ведь нужны деньги, – сказал я ей.

Она снова смерила меня возмущенным взглядом.

– Даже не вздумай! – замахал на меня Леха. – Совсем сбрендил?

– Ладно, – ледяным тоном произнесла Аня. – Не хотите – не надо. Мы попросим кого-нибудь другого. У Яны теперь много знакомых в Интернете.

Мы ушли, так ни о чем и не договорившись, а как только вышли на улицу, Леха принялся безрезультатно названивать Трифонову:

– Чего вот опять психанул? Подумаешь, с девками застукали. Надо поискать его.

– Ты тоже пойдешь его искать? – спросила меня Зоя.

– Домой собирался.

– А давай ты меня проводишь?

С Лехой мы разошлись на остановке. Мы с Зоей сели в автобус, а он отправился бродить по району. Народу было битком. Автобус жутко трясло, и мы болтались как селедки в бочке. После очередного рывка я еле успел вцепиться в поручень, а другой рукой подхватил Зою за поясницу. Подхватил и замер. Уж очень близко она оказалась. Я смутился, но руку не опустил. И подумал, что, если она сама про это не скажет, убирать не стану, пусть хоть на мизинце придется висеть. Но она промолчала, так что я сразу пожалел, что мы едем всего две остановки, а пока она мне рассказывала про свою репетицию, не переставал разглядывать ее лицо.

– Ты чего? – застеснявшись, улыбнулась она.

Тогда я наклонился к распущенным волосам и сказал на ухо:

– Знаешь, что ты очень красивая?

Сам от себя такого не ожидал.

Зоя удивленно распахнула глаза, зрачки расширились.

– Не знаю. Спасибо.

– Как это ты не знаешь?

Я решил, что она кокетничает.

– Не знаю, потому что никто особо не говорил.

– Да все так считают. Я уверен.

– Может, кто-то и считает. Только я про это ничего не знаю.

– Тогда, если не возражаешь, я буду тебе об этом говорить.

Она посмотрела пристально и пытливо, словно взглядом проверяя на прочность мою решимость.

– Лучше не надо. – Но тут же пояснила: – Мне бы не хотелось тебя подставлять.

Как же я обрадовался, что дело не в ней самой!

Двери раскрылись, и мы из душного салона вывалились в дождь. Говорить было неудобно, но неизвестно, когда об этом еще мог зайти разговор.

– Ты не можешь постоянно от него зависеть. Это неправильно. Вы же друзья. А друзья – это взаимовыгодное сотрудничество. Какая тебе выгода от того, что он тебя постоянно прессует? – спешно тараторил я все то время, пока бежали до ее подъезда и поднимались на лифте.

– Сотрудничество? – Зоя удивленно развернулась, выходя на площадку.

Ее волосы намокли и красиво закудрявились, ресницы блестели от влаги.

– Никогда о таком не думала. По мне, друзья – это те, кому ты нужен не за что-то, не за какую-то там выгоду, а просто потому, что ты есть. Такой, какой ты есть.

Двери лифта с грохотом захлопнулись за нами.

Зоя смотрела немного воинственно, с вызовом, словно я задел ее за живое.

– И то, что ты ценишь в этом человеке, гораздо больше и важнее его тараканов. Даже если они огромные как слоны. Друзья – это когда все кругом рушится, когда наступает апокалипсис, а ты сидишь в шалаше и знаешь, что, пока вы вместе, ничего плохого не случится. Это когда ты на последнем дыхании бежишь кросс, то и дело норовя сойти с дистанции, а твой друг подталкивает тебя в спину весь оставшийся путь. Это когда в сумке разлился йогурт, и твой друг меняет твои вонючие учебники на свои, или когда ужасно хочется есть, но ты отдаешь ему талон на питание и радуешься. А еще, когда в два ночи ты пишешь ему всякую рефлексирующую ерунду, и вместо проклятий он что-то отвечает, пусть спросонья и невпопад. Или когда у него приступ дикого бешенства, и ты ни капли не обижаешься, не психуешь, а просто ждешь, когда это пройдет, потому что это проходит.

Она говорила очень быстро, часто дыша, на эмоциях, как если бы до этого несла тяжеленное ведро с водой, а теперь не выдержала, и оно расплескалось.

Но раз уж я начал, нужно было идти до конца.

– Но, Зоя, ты же человек. Ты личность. Ты такая красивая, умная и добрая. Почему ты не можешь быть сама по себе? Тебе же плохо от этой зависимости. Как будто ты должна, как будто обязана. Но ты не должна! Если тебе от этого плохо, ты не должна.

– Без тебя знаю, – ответила дерзко, но по лицу было видно, что расстроилась.

В воздухе сильно запахло табаком.

– Вам больше не по десять лет. И ты не можешь быть всю жизнь его «корешем» просто потому, что ему нравится эта игра.

Взгляд скользнул по сумеречному окну лестничной клетки, и в его мутном, грязном отражении я различил силуэт сидящего на ступенях этажом выше человека с оранжево-красным огоньком сигареты в руках. До боли знакомый силуэт.

– О, черт, – я развернул ее лицом к квартире и подтолкнул, чтобы уходила.

– Что?

Прижался к ее уху и еле слышно проговорил:

– Он здесь и все слышал. Пока. Надеюсь, еще увидимся.

Дверь за ней захлопнулась. Я спешно ткнул кнопку лифта, а когда влетел в кабину, снова посмотрел в отражение окна. Трифонов не шелохнулся.