Когда я думаю о будущем, то никогда не представляю себя кем-то конкретным. Не потому, что не хочу, а просто не вижу. Я же не знаю, каким буду, поэтому и представить не могу. Ведь наш мозг может отображать только то, что уже видел. Даже во сне, когда кажется, что снится кто-то незнакомый. На самом деле это просто лицо из толпы, которое ты где-то встречал, но не запомнил. Зато мозг успел.

Так вот, когда я думаю о будущем, то никаких определенных картинок у меня не возникает, и это не мысли вовсе, а смутные, интуитивные ощущения. Очень теплые и немного восторженные. Будто наполненные ранним летним утром у бабушки Гали в деревне. Когда я просыпаюсь ни свет ни заря, распахиваю окно, а там уже вовсю кипит жизнь, и птицы заливаются, и роса на траве, и солнце светит тепло, но еще не жарко, и небо такое чистое, что почти бесцветное. Воздух свежий-свежий, чуточку холодный, но приятный. А по деревянному полу, кровати, обоям уже разлились солнечные лучи и старательно согревают все кругом. И так сильно пахнет зеленью, что отчего-то хочется вскочить и бежать далеко-далеко, неизвестно куда, потому что там, где-то впереди, тебя ждет нечто очень хорошее и прекрасное.

И когда меня спрашивают про будущее, чего бы я хотел, то я никогда толком не могу объяснить, потому что хотел бы просто бежать к тому самому хорошему и прекрасному, надеясь, что оно есть. Чувствовать обдувающий летний воздух и заряжаться его энергией, чтобы мчаться дальше.

Один раз, поддавшись такому порыву, я так и сделал, выпрыгнул прямо в окно и рванул через задний двор к дикому полю, хотел через него до самого леса добежать.

В первый момент, пока по садовым дорожкам несся, такое радостное упоение было, что словами не передать, а как выскочил за забор, сделал пару шагов, вдруг сообразил, что я босиком и что бежать по полю без обуви, оказывается, очень тяжело и больно. Так что решил вернуться и надеть кеды. А пока ходил, встретил бабушку и долго объяснял, чего вскочил в такую рань, а там бежать перехотелось.

Поэтому я считаю, что будущее – не конечная цель, к нему нельзя прийти или добежать. Будущее – это тот самый бег, то восхитительное чувство ожидания счастья. Будущее прекрасно именно тем, что оно недостижимо. Чего нельзя сказать о прошлом, каким бы расчудесным оно ни было, потому что все уже случилось, и если там было нечто очень хорошее, то думать об этом еще грустнее. В точности как со старыми фотографиями.

Какой толк в том, что бабушка берет их и с умилением начинает восторгаться: ах, какая я была молодая, ах, как мне шло то платье, ой, и Никита какой хорошенький был, и Дима с Таней такие счастливые, это когда в Симферополе отдыхали? Какой смысл в том, что она была молодая, и что мама с папой были счастливые, и что мы отдыхали в Симферополе и были одной семьей? Какой во всем этом толк? Ничего уже никогда не вернется. Может, если бы я тогда, в том времени, знал и понимал, как оно все обернется в будущем, то и радовался тому, что было. Тогда радовался, но не сейчас.

Я долго валялся в кровати с этими неясными мыслями и чувствами, пока в комнату с громким возгласом: «Как? Никита! Ты еще спишь?» – вдруг не влетел взбудораженный Дятел.

– А в чем проблема? Сегодня суббота.

– Именно. Субботник же!

Вот черт. Я реально забыл про субботник. Полежал еще немного и решил забить на него, но не тут-то было.

– Быстрее! Вставай, – заладил Дятел, натягивая какие-то еще более страшные, чем обычно, штаны.

– Ты иди, а я не хочу.

– Нельзя. Наталья Сергеевна будет ругаться.

– Тебе-то что? – я снова начал злиться. – Можешь раз и навсегда отвалить?

– Могу, но не хочу, – каким-то особенно вредным голосом сказал Дятел. – Я обещал папе, что буду помогать тебе.

Я аж в кровати сел.

– Помогать? Мне? Ты? Эта шутка смешнее всех приколов Криворотова.

– Собирайся, пожалуйста, а то я скажу бабушке и она сама придет тебя поднимать.

– Какой же ты все-таки дятел.

Приятную утреннюю расслабленность как рукой сняло. Удивительная способность у человека – бесить.

– Почему это я – дятел?

– Да потому, что задолбал уже всех.

Но от него отскакивало, как от бетонной стены, – он выдвинул ящик тумбочки и гордо показал надкусанный сникерс:

– Меня вчера Трифонов поблагодарил, что я его от Сталины Августовны спас, – и после некоторого молчания добавил: – А ты предложил глупый химический баттл и подставил нас.

– Вот поэтому ты дятел. Потому что не врубаешься ни во что.

– А ты? – неожиданно нагло ответил он. – Ты врубаешься?

Тогда мы оба начали собираться наперегонки и одновременно вылетели из дома. Зато до школьного двора я добежал гораздо быстрее.

Вчерашняя золотистая благодать сменилась скучной промозглой серостью, но дождя не было.

Наталья Сергеевна разделила нас на три группы по алфавиту. В каждой группе назначили ответственного. В моей заправляла Емельянова, и мы должны были сгребать листья за стадионом вместе с десятыми классами, а две другие группы, во главе с Лыковой и Яровым, отправили сажать по обе стороны от главного входа подаренные городом маленькие туи.

Но не успел я получить грабли, как ко мне подошел Трифонов и, сказав: «Еще не хватало, чтобы этот баран мне указания давал», попросил поменяться, и я, конечно, согласился.

Ярик пришел бодрый, веселый и деловой. С гордо выпрямленной спиной и самодовольно задранным подбородком. В дежурной светлой куртке и новеньких белых кроссовках, будто не копать собрался, а на утреннюю пробежку.

Но потом, глянув в список с фамилиями, помрачнел:

– А Трифонов где?

– В другую группу перешел, – я кивнул в сторону сгребающих листья. – Мы с ним поменялись.

Яров повернулся и посмотрел туда, куда я показывал. И очень не вовремя посмотрел. Потому что как раз в этот момент к Трифонову, болтающему с какими-то парнями из десятого, подвалила Нина. Яров отвернулся, словно если не видеть, то ничего и не происходит, и принялся ожесточенно командовать. Его хорошее настроение сняло как рукой.

Копал я старательно и с удовольствием. Давно заметил, что когда что-то такое делаешь – физическое, – то в голове все очень сильно проясняется, а на душе становится спокойнее. Но Ярик не копал, он только ходил и всех поправлял, и я затылком чувствовал, как что-то назревает. Потому что Трифонов, в отличие от нас, лопатой не махал и граблями тоже. Сидел себе на корточках и ждал, когда девчонки набьют мешки листьями, чтобы отнести их на задний двор. Нинка же ходила возле Трифонова кругами и кокетничала так, что даже с моего места было видно, а потом вдруг что-то быстро выхватила у него из рук и попыталась убежать. Но Тифон догнал ее в два шага, схватил за локти и почти обнял. Она отпихивала его, но и дураку было ясно, что заигрывает. Трифонов сначала азартно выкручивал ей руки, пытаясь отнять то, что она взяла, а потом совершенно вызывающе сгреб в охапку и прижал к себе.

Я осторожно обернулся на Ярова. Он тоже это видел. В темных глазах – апокалипсис. Секунда – и он стремительно рванул к ним, очень быстро, решительно, но не бегом.

Я беспокойно огляделся в поисках какой-нибудь поддержки, но Леха с Зоей сажали туи с левой стороны. А Тифон был слишком увлечен своими играми, чтобы что-то замечать.

– Ой, что сейчас будет, – прошептала Попова.

Да я и сам понял, что сейчас что-то будет.

Поискал глазами учителей, но те как нарочно будто сквозь землю провалились.

Мы с Поповой бросились туда, но добежать не успели. Резким рывком Ярик грубо оттащил Нину от Трифонова и с ходу, без разговоров, вмазал тому прямо в лицо. От неожиданности Тифон откинулся назад, но затем, быстро встряхнув головой, выдал в ответ короткий прямой в нос. Яров закрылся ладонью, но потом сразу с ноги двинул Тифона в живот. И когда тот согнулся, принялся нещадно долбить коленом по ребрам. Однако Тифон очень технично закрывался блоками и, выбрав подходящий момент, схватил Ярика за грудки, а затем залепил со всей дури головой ему в лицо. Ужасно неприятный удар.

Такое мочилово я раньше видел только по телику. Детские школьные потасовки ни в какое сравнение не шли. Адреналин бешено застучал в висках, а сердце грозило вот-вот выпрыгнуть.

Яров в основном махал ногами, но Тифон отлично держал удар и поэтому наступал, сокращая дистанцию. Улучив момент, он все-таки поймал Ярика за ногу и дернул. Но тот удержался. Тогда Трифонов сделал подсечку под опорную, Яров повис на нем, и они оба полетели на землю. Тифон, понятное дело, оказался в более выгодном положении и уже хорошенько замахнулся, чтобы врезать противнику сверху, как вдруг неожиданно взял и опустил обе руки.

Воспользовавшись этой заминкой, Ярик мгновенно подмял его под себя. Лицо у него все было залито кровью, но он, не обращая внимания, лупил как заведенный.

И вдруг, чудо из чудес, из толпы зрителей выскочил Дятел, подбежал к дерущимся, схватил Ярика за куртку и как заорет: «Хватит!»

Придурка кто-то быстро оттащил, а Яров встал и принялся пинать лежачего Тифона. Очень жестко, исступленно, с необыкновенной злостью, а тот лишь прикрывал голову и больше ничего не делал. Наконец Нина толкнула Ярика, и он будто бы протрезвел, отошел, покачиваясь, в сторону и вытер с лица кровь рукавом куртки.

Все наши слетелись к Трифонову. А я стоял будто громом пораженный и недоумевал, что же это было. Я своими глазами видел, как Тифон сдался.

С левой стороны примчалась группа во главе с Криворотовым, пропустившая все представление.

Наверное, в реальном времени все происходило очень быстро, но по моим внутренним ощущениям прошел целый боксерский раунд.

Леха кинулся поднимать Тифона, но Нина по-наглому его отогнала. Тифон же встал и, весь такой грязный, с разбитым лицом, но со счастливой улыбкой показал собравшейся толпе зрителей два победных пальца.

А затем, опираясь на Нинино плечо и по приколу сильно прихрамывая, отчего-то очень довольный, свалил домой. Я поискал глазами Зою, но ее нигде не было.

Из школы вернулся умытый Яров. Светлая куртка вся в размазанных кровяных подтеках, земле и сухих листьях, руки разбиты, нос распух, а под глазами уже наметились синеватые «очки». Сказал, что пойдет домой, потому что Наталья Сергеевна и химоза чуть не спалили его.

К нему подвалили сочувствующие, но он держался со всеми отстраненно и холодно, будто ничего особенного не произошло, однако ко мне подошел сам и попросил подменить его, чтобы все посадили как надо. Добавив, что доверять в этом зоопарке может только мне, хоть я и дружу с Трифоновым.

Все оставшееся время, пока я копал, мне почему-то вспоминался урок литературы в девятом классе, когда проходили «Героя нашего времени», и все наши девчонки в один голос твердили, какой Печорин крутой. А русичка возмущалась, мол, чего вы все так его любите? Эгоистичный и холодный человек. И «герой» совсем не в героическом смысле, а как представитель своего поколения. На что ей Даша Зуева ответила: «Он-то как раз нормальный: умный, красивый и обеспеченный, а человек живет один раз и для себя. И смотрит он на всех свысока, потому что люди в большинстве своем жалкие, бестолковые и трусливые». Русичка тогда ей за эти слова тройку поставила, поскольку для ЕГЭ нужно иметь иную позицию.

Трудно было сказать, что Яров похож на Печорина, но Зуевой он бы точно понравился.

Домой мы возвращались вдвоем с Дятлом, грязные и измученные. По правде говоря, копал он не хуже других, а может, и лучше. Во всяком случае, сильно старался.

– Я совершенно не приспособлен к физическому труду, – он показал свежие красные мозоли. – Мама говорит, что у меня руки не из того места растут.

– А ты вообще пробовал ими что-то делать, кроме как на клавиши нажимать или страницы перелистывать?

– Наверное, нет, – признался он смущенно.

Разговаривать с ним было забавно.

– Чего ты в драку-то полез? Нервы сдали?

Дятел неопределенно пожал плечами:

– Настоящий герой не тот, кто воюет, а кто налаживает мир.

– Серьезно? Это ты так героем собирался стать? – он развеселил меня еще больше.

– Трифонов и Яров могли бы поговорить и уладить свои разногласия без этого ужаса. Они же не тупые.

– Есть вещи, которые пустыми разговорами не решишь.

– Неправда. Это в животном мире самцы из-за самок насмерть дерутся, но у них нет ни разума, ни речи. Только инстинкт. А человек, он на то и человек, чтобы быть выше этого.

– Да брось. У людей все так же. Как можно насчет этого договориться?

Мы обошли огромную лужу, разлившуюся посреди дороги. В ней обреченно, подобно брошенным дрейфующим кораблям, плавали ярко-желтые кленовые листья.

– Любая война уничтожает самых сильных и самых ярких, но не самых умных – тех, которые эту войну прекращают, поскольку умеют договариваться.

– Ты это на себя намекаешь?

– Совсем нет. Просто ты говорил, что веришь в естественный отбор. Вот я и стараюсь разговаривать о том, что тебя волнует, а не про вселенные или параллельные миры.

Он сказал это так искренне, что мне неожиданно стало приятно оттого, что он все же считается с моими интересами.

– В таком случае скажи, как влияет естественный отбор и выживаемость на устройство Вселенной?

Все это время Дятел, как и я, уныло плелся, свесив голову и глядя под ноги, но после моего вопроса сразу вскинулся:

– Смотря о какой вселенной идет речь.

– Что значит «о какой»? Мы пока что в этой живем.

– Если мы говорим о нашей Вселенной в ее объективном историко-научном понимании, то отбор никак не влияет. Ведь течение воды никак не влияет на саму воду. Но если рассматривать Вселенную как личную систему, то, можно сказать, что выживаемость – это и есть жизнь.

– Личную систему?

– Вот смотри, – притормозив немного, он вперился в меня, как в учительницу, которой собирался доказать теорему. – Любая вселенная – это материя, время и пространство. А теория относительности утверждает, что эти вещи напрямую зависят друг от друга. И если материя исчезает, то с ней исчезают пространство и время. Выходит, что если человек умрет, то с ним исчезнет и Вселенная. Логично?

Я пожал плечами.

– Но на самом деле она же не исчезает. Для нас с тобой и для многих других. Получается, что исчезает только один из миров универсум, сумма рерум.

– Че?

– Это на латыни. Универсальное множество. Означает совокупность объектов и явлений, складывающихся в единую систему. Универсум – есть единство абсолютно всего.

– Ну ты, Дятел, даешь! Я вообще ничего не понял. Сумма рерум какая-то. Звучит как ругательство.

Я уже сто раз пожалел, что был так милостив и подкинул ему эту тему.

– Думаю, «сумму рерум» тут надо трактовать как объединение вещей, из которых состоит та или иная вселенная. Хотя, честно сказать, отдельно от универсума я это понятие никогда не встречал.

– Ладно, все. Давай заканчивай. У меня теперь не только все тело болит, но и мозг взрывается, – я накинул капюшон, хотя дождя не было.

Однако Дятел уже глубоко задумался, вероятно рожая какую-то новую гениальную мысль. Наконец выдал:

– У тебя в твоей старой квартире стул есть?

– Ну.

– Так вот, этот стул являлся элементом только твоей вселенной, потому что я его никогда не видел и до этого самого момента даже не подозревал о его существовании. В моей вселенной его не было. Но теперь есть. Старый стул Никиты тоже стал вещью из моей личной сумма рерум. Из моей вселенной. Той, которая исчезает, когда Универсум остается.

Он счастливо засмеялся.

– Нужно будет это где-нибудь записать и попробовать обосновать эмпирически.

В подъезде, возле лифта, мы встретили Вениамина Германовича с сумками, который снова поинтересовался, почему не захожу к ним. Я собирался выдать очередную отмазку, как вдруг вспомнил про снотворное. Вот у кого этого добра завались.

– Хотите, мы прямо сейчас зайдем? – предложил я, не особо рассчитывая, что он согласится, потому что мы были красные, потные и грязные.

Но он обрадовался:

– Было бы замечательно. Можете заглянуть к нам минут через двадцать?

Поначалу Дятел идти не хотел, но когда услышал «за компанию» сразу согласился.

На взрослых он всегда производил хорошее впечатление, и был нужен мне для разговоров. Мы быстро приняли душ и переоделись.

– О! Юные боги. Прекрасно! Мы вас ждали, – Вениамин Германович, облаченный в бордовый, расшитый золотом халат, широким жестом пригласил войти. – Жанна будет счастлива. Не поверите, как сейчас сложно с натурой.

Он провел нас в гостиную. Там обнаружился темный бархатный диван, два огромных кресла с подушками, высокий круглый столик на одной ножке, тяжелые задернутые шторы, под потолком горела массивная хрустальная люстра с подвесками. Все стены были заставлены застекленными книжными шкафами, а между ними висели картины в золоченых рамах.

– Присаживайтесь, – Вениамин Германович указал на кресла.

Мы робко присели.

Выдержав театральную паузу, хозяин медленно опустился на диван и по-барски раскинул руки.

– Вы знаете, что я пишу книги?

Мы кивнули.

– А знаете, о чем?

Мы переглянулись, но ничего не ответили.

Тут дверь в соседнюю комнату отворилась, и оттуда на катящемся инвалидном кресле появилась его жена.

Я ожидал увидеть изможденную бессонницей старушку, но Джейн оказалась довольно молодая и красивая. На ней была длинная пестрая юбка, легкая блузка, на шее – крупные деревянные бусы, на руках – множество браслетов. А волосы тяжелые, густые, вьющиеся – почти как у Зои, только каштановые. И она даже не вкатилась в комнату, а вплыла. Круглолицая, цветущая и жизнерадостная, взгляд же цепкий и заинтересованный. За ней тянулся шлейф восточных благовоний.

– Привет! – она помахала нам рукой и поцеловала Вениамина Германовича в щеку. – Я Джейн. Веня говорил, что нашел подходящую фактуру, но вы, оказывается, еще лучше, чем я могла себе вообразить. Он уже рассказал, над чем я работаю?

– Нет, мы еще про это не знаем, – отчеканил Дятел, будто на уроке.

Она протянула ему ладонь:

– Тогда идем.

Дятел послушно поднялся, мы с хозяином – тоже.

Комната служила мастерской и спальней одновременно. Возле окна располагался мольберт, маленький стульчик, голубые холщовые шторы на подвязках, высокий светильник на штанге, деревянный столик у стены, уставленный баночками с красками и кистями, а по другую сторону стояла большая двуспальная кровать, покрытая шелковым покрывалом. Над кроватью висела картина с пышной обнаженной женщиной.

Дятел тут же отвернулся и отошел к окну.

– Как здорово! Я с этой стороны еще никогда не смотрел. У вас двор, а у нас трубы и лес.

– Стой! Не двигайся, – вдруг воскликнула Джейн.

От удивления он распахнул глаза и замер. Она подъехала к нему вплотную, очень близко и, наклонив голову, принялась рассматривать.

– Знаешь, какой ты красивый?

Дятел так смутился, что не смел в ее сторону и краем глаза взглянуть.

– Ну что вы. Спасибо, конечно. Мама тоже так говорит.

– Я не мама, – отрезала Джейн.

Затем взяла его за локти и развернула к себе.

– Великолепно. Настоящий Ганимед. Ты прекрасен. Все, быстро все уходите, – замахала она на нас с Вениамином Германовичем. – Вот он ответ, этот взгляд. Да! Я же никак не могла понять, почему не получается. Какой прекрасный мальчик! А ну, брысь.

Мы попятились, а Дятел растерянно, точно моля о помощи, посмотрел на меня.

– А ты, – велела ему Джейн, – быстро раздевайся.

– Что? – Дятел заморгал.

– Давай, давай, – Джейн принялась поспешно протирать кисточки.

Он попятился. Теперь на его лице читался не просто страх, а самая настоящая паника.

– Но мы про это не договаривались, – пробормотал я.

– Конечно, договаривались, – заверил Вениамин Германович. – Я же говорил тебе про Ганимеда. Ты ведь знаешь, кто это? Это самый прекрасный юноша Олимпа. Он так очаровал Зевса, что тому пришлось его похитить. Но не волнуйся, обнаженка всегда оплачивается дороже.

– Да-да, Веня заплатит, – пробормотала Джейн уже в каких-то своих мыслях. – Вещи можешь сложить вон в то кресло.

– Может, лучше Никита? – взмолился Дятел. – У него мышцы есть.

– Он не подходит, – категорично отрезала Джейн. – Мне нужна невинность во взгляде.

Подобное заявление озадачило. Вениамин Германович быстро вытолкал меня из комнаты. Последнее, что я успел услышать, – это беспомощный голос Дятла:

– Никита, так нечестно.

– Ух, – Вениамин Германович поежился, точно по нему пробежали мурашки. – Творчество – это такая затейливая штука. Если вдруг случился приход, то нельзя терять ни минуты.

– Приход?

– Подъем вдохновения, – пояснил он. – Джейн очень талантливая. Очень. Она смотрит в прошлое, а видит будущее, она будто суть настоящего. Ты же видел ее глаза?

Я кивнул.

– Никогда не думал, что женщина сможет занять в моей жизни такое важное место. Я ведь раньше был страшно амбициозен и независим, дал клятву, что никогда не женюсь, потому что если ты отдаешь себя творчеству, то больше никому не можешь принадлежать. Но когда я встретил Джейн, все изменилось. Хотя мне далеко за сорок было, а ей всего двадцать. И такая появилась потребность принадлежать, просто не передать словами. Чтобы она смотрела на меня, а не сквозь меня, чтобы быть рядом и хоть немного касаться ее жизни. Думал, что я свободен и независим, как ветер, летающий по свету, но оказалось, что ветер – это всего лишь мечущиеся потоки теплого и холодного воздуха, которые не могут отыскать пристанище. Только с появлением Джейн я нашел покой, обрел смысл, понял, что нужен. Не только мои книжки, а я сам, мои мысли и чувства, все они имеют большое значение и занимают особое место в устройстве мира.

Все это время я не переставал обдумывать, как мне лучше попросить снотворное взамен гонорара, ведь он станет задавать кучу лишних и ненужных вопросов.

– Когда мне было семнадцать, я тоже ничего не знал не то что про любовь – про себя самого ничего не знал. И это было и хорошо, и плохо одновременно. Это как…

Договорить Вениамин Германович не успел, потому что из комнаты вдруг раздался отрывистый женский крик, двери с грохотом распахнулись, и к нам выкатилась перепуганная насмерть Джейн.

– Мальчику плохо!

Мы бросились в комнату. Полуголый Дятел, скрючившись, валялся на кровати под простыней, и все тело его сотрясалось в мелких конвульсиях.

– Боже! – писатель схватился за сердце. – Жанна, звони в неотложку.

– Никуда не нужно звонить, – поспешно выкрикнул я. – Это пройдет.

Вспомнил, что сто раз говорила Аллочка: главное – не паниковать и не трогать.

– Минут через пять – десять должно закончиться.

Я всегда так боялся, что это произойдет, но в последнее время почти позабыл про его припадки. Мне казалось, что, если такое случится на моих глазах, я первый убегу в неизвестном направлении. Но сейчас почему-то кинулся к Дятлу. Знал же, что делать ничего не нужно, но все равно испугался.

– Как так вышло? – строго спросил Вениамин Германович.

Джейн пожала плечами.

– Он сидел-сидел, а потом как упадет.

Я тоже недоумевал. Свалиться в обморок только оттого, что тебя попросили снять штаны? Представил, что по этому поводу сказал бы Леха, и эта мысль вдруг так дико развеселила, что я не выдержал и расхохотался.

– Ты чего? – удивился Вениамин Германович.

– Да вот думаю, что бабушке сказать.

– Как бабушке? – ахнула Джейн. – Зачем бабушке? Это просто неудачное стечение обстоятельств.

Дятел уже почти перестал дергаться и просто затих.

– Бабушке совсем необязательно знать про этот эксцесс, – согласился Вениамин Германович. – А давай я оплачу работу, как если бы вы оба позировали?

– Не нужно, – сказал я. – Дайте нам просто снотворного. Пожалуйста. Он выпьет, поспит и встанет как огурчик. Это на нем школа так сказывается. Перезанимался. На золотую медаль идет.

– Ах да, точно, – вспомнил Вениамин Германович. – Валентина Анатольевна говорила про медаль.

– Бедные дети, – всплеснула руками Джейн, поехала на кухню и привезла полную упаковку лекарства. – Оно очень хорошее. Мягкое. Действует за десять минут, но зато после него ни голова не болит, ни вялости не чувствуешь. Только что с картиной-то делать? Я в отчаянии. Он так хорошо подходил: светленький, ясноглазый. Худенький только.

– Не волнуйтесь, – сказал я, очень довольный результатом своей операции. – Я вам другого Ганимеда приведу, еще прекраснее. Только вот за взгляд его не отвечаю.

Я довел Дятла до дома и уложил в кровать. Он был совсем бледный, руки холодные, жаловался на тошноту и головную боль, однако еще больше изводился из-за того, как все получилось. Ему даже передо мной было стыдно. А когда я его укрыл одеялами, взял и расплакался как маленький.

– Ты был прав, – всхлипывал он в подушку. – Со мной лучше дела не иметь. Я очень впечатлительный и совсем ненадежный. Сам не знаю, как так получилось. Просто в голове такая дрянь закрутилась, я хотел на чем-то сосредоточиться, но не мог. И раздеться тоже не мог. Я, наверное, совсем трус.

– Да ладно тебе, ничего страшного не произошло, я как ее увидел, тоже чуть в обморок не грохнулся.

– Правда? А по тебе и не скажешь, – он наконец улыбнулся и вытер слезы. – Ну, тогда я все же посплю. Как ты и говорил, чтобы мама с бабушкой не заметили.