Домой я вернулся довольный и усталый, с большим мешком пирожков от Лехиной мамы.

Вошел в квартиру и сразу понял: что-то не то. Принюхался – и на вешалку с одеждой не нужно было смотреть.

– Привет! – мама показалась в дверях кухни. Лицо у нее, как всегда, было яркое, шмотки модные. Волосы отросли до самых плеч и по-новому пострижены.

– Как съездил?

Она улыбалась и, видно, ждала, что брошусь ей на шею, но я неподвижно застыл у порога.

Из комнаты выполз Дятел и тоже уставился на меня.

– Ты чего? Твоя мама же приехала.

Почему Дятел такой тупой? Я возненавидел его в тот момент всем сердцем.

За мамой появилась и бабушка.

– Привет, – сказал я им всем.

Мама сама подошла ко мне, обняла и поцеловала. Теперь, сколько ни мойся, все равно два дня буду пахнуть ее духами.

– Чего ты приехала?

Вышло немного грубо. Я не так хотел. Но стойкое ощущение, что в ее появлении у нас есть подвох, не покидало меня.

– Мне уехать?

В этом вся моя мама. Слова ей не скажи, сразу нарвешься на конфликт.

Папы и Аллочки дома не было. Уехали на какую-то выставку.

Бабушка усадила меня на кухне, и они вдвоем с мамой принялись расспрашивать про поездку к Криворотовым. Дверь в комнату Дятла была приоткрыта, и я прекрасно знал, что он «греет уши», поэтому специально стал рассказывать все подряд. Весело, на позитиве, чуть громче обычного, чтобы он обзавидовался.

Бабушка немного попытала про Трифонова, выспрашивая, как он и что. Потом сказала, что его мама раньше в нашей школе работала. Давно еще, когда мой папа в девятом учился. Обмолвилась, что девушкой она была очень приятная, но «история» получилась некрасивая, затем тихо встала и, аккуратно притворив за собой дверь, вышла. Мы остались с мамой одни.

– Ну что, котик, – она ласково поправила мне челку, критически оглядывая новую стрижку. – Собирайся. Я решила забрать тебя домой.

Почему с возрастом люди перестают понимать простейшие вещи? Как будто специально это делают. Нарочно.

Когда я был маленький, мама всегда предупреждала, что после сильного мороза совать руки под горячую воду нельзя. Ведь из-за резкого перепада температур происходит нарушение кровообращения, и руки навсегда могут потерять чувствительность.

Почему же теперь она совершенно забыла про это? Или просто градус моих температур казался ей слишком незначительным?

Еще совсем недавно я только и мечтал, что она соскучится и сама позовет меня обратно, но теперь успел погрузиться в новую, весьма насыщенную жизнь, в которой была Зоя и где за день происходило столько всего, что раньше нам с Боряном на целый год обсуждений хватило бы. Даже к Дятлу понемногу привыкать начал, да и с ребятами было гораздо интереснее, чем с Вовкой и Михой, которые днями напролет либо рубились в Доту, либо обсуждали, кто какую тачку хочет.

Судорожно соображая, получится ли видеться с Зоей, если перееду в свой район, я уже был готов согласиться, но потом мама вдруг призналась, что поругалась с Игорем, и он «ушел». От такого известия у меня в голове снова все перевернулось на сто восемьдесят градусов. Получалось, что она зовет обратно не потому, что грустит без меня, а оттого, что грустит без Игоря. И это все меняло.

В общем, я отказался. А после ее отъезда резко накатила какая-то тоскливая, безысходная пустота, словами не объяснить. Все вроде бы по-прежнему, и чумовые выходные никуда не делись, и я на том же месте, но появилось странное гнетущее чувство, будто то, что было там, у Лехи, происходило не по-настоящему. Точно я все это время в каком-то искусственном, фальшивом мире жил, типа шоу Трумена, наивно полагая, что можно просто так дышать древесным дымом от костра, гонять мяч, смотреть на осенние звезды и воображать, будто способен понравиться самой прекрасной на свете девушке.

И лучше бы этот дебилоид не лез, но он, невероятно возбужденный, ходил за мной по пятам как собачка. Из ванны на кухню, из кухни в комнату, потом опять в ванную.

– Чего тебе? – не выдержал я, когда он слегка придержал дверь, чтобы я не захлопнул ее перед его носом.

– Никит… – Голубые глаза – чистота горного хрусталя. – Ты только, пожалуйста, не злись.

– Ну.

– Обещаешь, что не будешь злиться?

– Ну.

– Ты поговорил с ребятами насчет меня?

– Что? – сначала вообще не понял, о чем речь. Уже сто раз забыл про этот бред.

– Я думал, там, на даче, у тебя будет много времени. – Он сел на бортик ванной.

– Все, давай иди отсюда. Я мыться буду.

– Ты просто от меня так отделаться хочешь.

– Хочу, – честно признался я. – Потому что ты реально заколебал совать свой нос во все дела и примазываться.

Лицо Дятла стало насупленное и сосредоточенное; нервно крутя пуговицу на пижаме, он, похоже, всерьез обдумывал мои слова.

– Я знаю, ты меня не любишь, и понимаю, что тебя заставили приехать к нам. Но я ведь был здесь раньше. Это мой дом, я так живу и не знаю, как по-другому.

– Это не твой дом, – наехал я. – Это квартира моего папы, и тебе тут просто разрешили пожить. Просто потому, что твоя мама нравится моему папе. Понимаешь?

В ответ Дятел страдальчески прикрыл глаза, скрестил руки на груди и замер. Золотистые завитки волос по всему лицу, бледные губы, тощие плечи. Святой мученик, да и только.

– Я же прошел проверку, я же позвонил тогда.

– Это был прикол.

– Значит, ты не собираешься выполнять свое обещание? – его голос едва заметно дрогнул. – Ладно. Пусть. Это нормально.

Пытаться достучаться до Дятла все равно что биться головой о стену.

– Что нормально?

– Все, что происходит. Что ты не любишь меня, и что хочешь унизить, и что говоришь все эти гадости. Я все понимаю. Это нормальная реакция. Потому что папа вместо твоей мамы выбрал мою, и тебя это жутко злит. И что он любит нас, и что мы хорошая семья, и не ссоримся друг с другом, и не бросаем друг друга, и не выгоняем из дома. Это тоже злит. Я все понимаю. Мне, честно, жалко тебя. Поэтому я не обижаюсь.

– Заткнись! – Он выбесил меня настолько, что я со злости треснул кулаком по двери. – Еще что-то скажешь про мою маму, и я тебя в асфальт закатаю, понял?

Но в ответ ничего не произошло, Дятел по-прежнему сидел на бортике и молчал.

Буддийское спокойствие.

В ванную заглянул папа:

– Что за шум, а драки нет?

– Немного дискутируем. – Дятел похлопал ресницами.

Папа одобрительно улыбнулся, и я, подавляя страстное желание спихнуть Дятла в ванну, ушел в комнату.

А когда он приперся следом, сказал:

– Видишь темную полоску на ковре? Заступишь хоть раз на мою сторону – урою. И в школе чтоб не смел приближаться. Понял? Меня уже тошнит от твоей морды. И разговаривать больше с тобой не собираюсь. А если посмеешь еще вякнуть про мою маму, то вообще пожалеешь, что родился.

– Ну, ладно, – он сел на свою кровать и по-наглому уставился в упор. – Я не хотел, но ты сам это начал. В общем, если не поговоришь насчет мотика, то я расскажу всем про то, что ты мой сводный брат. И еще… Еще в следующем году фамилию поменяю на папину и тоже стану Гореловым.

Он вдруг осекся, судорожно сглотнул, часто-часто заморгал, скинул на пол все учебники с кровати и, содрав покрывало, натянул его себе на голову. Посидел так немного, а потом завалился набок и замер. Из-под покрывала виднелись только согнутые в коленях ноги в полосатых носках.

Продолжать не хотелось. Просто стало противно. Дятлу сильно повезло, что я терпеть не могу потасовки. Но его угроза подействовала. Ведь и правда, он легко мог рассказать. Ему мозгов хватит.

А с самого утра произошел инцидент. Я прилично проспал и влетел в школу за две минуты до звонка, взмыленный и ошалевший от спешных сборов. Забежал в раздевалку, скинул куртку и только собирался выйти, как вдруг прямо в дверях наткнулся на выпяченный тощий зад Дятла. Я его сразу по вельветовым штанам определил. Наклонившись, он еле-еле возился, собирая рассыпавшийся пенал какой-то девчонки. И ведь надо было, чтобы прямо сейчас.

Пару секунд я пытался сдержаться, но Дятел оказался чересчур медлителен, а соблазн сладкой мести слишком велик. Хорошенько прицелившись, я отвесил ему смачный, увесистый пинок. Он ойкнул и улетел вперед, прямо на ту девчонку, сбил ее с ног, и они оба завалились на пол.

– Случайно задел, – сказал я глазевшим на это семиклашкам-дежурным.

Моему ликованию не было предела. Больше месяца я мечтал о чем-то подобном – и наконец свершилось.

Я обошел бочком их смешную кучу-малу и собрался двинуться дальше, как неожиданно Дятел резко вскочил и, точно полоумный, кинулся на меня. Со всей дури пихнул в грудь и с силой схватил за рубашку, пытаясь то ли встряхнуть меня, то ли толкнуть. Глупые, беспомощные дерганья. Я попробовал оторвать его от себя, но он намотал рубашку на кулак и не отпускал. Только стоял и шатался.

И тут краем глаза я заметил Криворотова, подлетевшего взглянуть, что происходит.

Теперь уж точно нельзя было оставить как есть. Я размахнулся и от всей души влепил Дятлу хорошую, смачную оплеуху. Золотые кудри подскочили вверх вместе с головой, и его самого повело в сторону. Рука разжалась, а ткань рубашки осталась стоять колом.

Откуда ни возьмись подскочила завуч. Наверняка ей кто-то настучал, потому что летела она уже разозленная. Но подоспела, естественно, не тогда, когда этот ханурик драл мою рубашку, а когда мне пришлось дать ему отпор.

– Какой класс? – срываясь на визг, заорала она на меня.

Схватила за рукав пиджака и потащила, не дожидаясь ответа.

– Мария Николаевна, – возле нее нарисовался Криворотов, – это случайно получилось. Горелов не виноват. Я сам видел. Соломин набросился на него как зверь. Никите пришлось защищаться.

– Криворотов, если ты сейчас не отойдешь от меня, будет что-то с чем-то! Я тебе обещаю.

Мария Николаевна, пожилая, но страшно боевая тетка, жилистая и сильная, так разозлилась, что я болтался в ее худосочной, покрытой рыжими пигментными пятнами руке, как облетающий лист на ветке.

Она притащила меня к себе в кабинет и принялась песочить, что я еще новенький, а уже себя так веду, и что их школа очень трепетно относится к вопросам дисциплины, поэтому ничего подобного в своих стенах не потерпит. Весь первый урок нотации читала, а потом, пообещав позвонить родителям, все же отпустила.

Вечером дома нам устроили жесткий «разбор полетов». Хорошо хоть не мне одному.

Папа сидел на своем месте, на диване, бабушка устроилась в кресле, Аллочка тоже на диване, только не рядом с папой, а возле другого подлокотника. Мы с Дятлом на стульях. Настоящий суд. Аллочка вся была нервная, со смены, заведенная, но мужественно молчала. Бабушка тоже после звонка Марии Николаевны как воды в рот набрала, папа же лишь сокрушенно качал головой своим мыслям – видать, они не очень-то его радовали.

– Знаете что? – после внушительной паузы произнес он. – Если бы ты, Никита, просто подрался в школе, я бы вообще не стал в это вмешиваться. Мальчишеские выяснения отношений – это не криминал. Если бы Ваню кто-то обидел, я бы объяснил ему, что он должен научиться защищать себя сам. Но ужас всей сложившейся ситуации заключается в том, что вы, ребята, родственники, можно сказать, даже братья. И это стыд и позор, что вы устраиваете подобное! Когда мне бабушка рассказала, я сначала даже не поверил.

– А я очень даже поверила, – подала голос Аллочка. Ее губы и подбородок дрожали. – Я с первого дня заметила, как Никита относится к Ване.

Бабушка бросила в ее сторону строгий взгляд. И Аллочка замолкла.

– Если вам хочется, можете ругаться и ссориться дома, – продолжил папа. – Но выносить сор из избы – это самое последнее дело. Я понятно говорю?

Он поочередно вопрошающе посмотрел на нас обоих. Дятел кивнул, а я промычал «угу».

– В причину сегодняшнего инцидента я вникать не собираюсь. Но решительно настаиваю, чтобы вы прямо здесь и сейчас высказали все, что вас не устраивает друг в друге.

Как же я не люблю подобные разглагольствования! Как я мог объяснить им, что Дятел чудак и что у нас с ним не может быть ничего общего, кроме комнаты? Которая, по сути, является только его комнатой. А вот папа на самом деле – вовсе не его папа, а мой. Но родители почему-то хотели насильно нас подружить, чтобы мы были милыми и добрыми друг к другу.

– Никита, – папа наклонился вперед. – Я жду. Что тебе не нравится в Ване?

– Вот представь, – я сполз на краешек стула, – тебе бы пришлось жениться на женщине, которую до этого ты в глаза не видел. Хорошая она, плохая, красивая или нет – не важно, важно, что между вами нет ничего общего. Вы чужие. Вот и все.

Сказал и сразу замолк, кажется, и так ляпнул лишнего.

– Я так и думала! – вскрикнула Аллочка. – Он его ненавидит.

– Алла! – одернула ее бабушка. – Дай мальчику высказаться.

– А ты, Ваня, что думаешь? – папа всеми силами старался держать себя как судья и мудрец в одном флаконе.

Дятел равнодушно пожал плечами и захлопал ресницами:

– А меня все устраивает.

– То есть как? – Аллочка подскочила на месте. – Как это тебя устраивает? Он тебя избил в школе при всех, а тебя это устраивает?

– Мы оба виноваты, – сказал Дятел рассудительно. – Я тоже вспылил.

Тут я вспомнил, как он «вспылил», и меня разобрал смех.

– Только посмотрите, он еще и доволен, – моя улыбка добила Аллочку окончательно. – Пользуется тем, что Ваня очень добрый и отходчивый, а значит, можно издеваться над ним как угодно.

– Не утрируй, пожалуйста. Никита просто рад, что Ваня не обижается, – вступилась за меня бабушка.

– Не знаю, кто его так воспитывал, но сидеть и смеяться в присутствии взрослых, когда обсуждаются серьезные вопросы, – это возмутительно!

– Ничего возмутительного нет, – парировала бабушка, споры с Аллочкой были ее коньком. – Он просто еще ребенок, а ты об этом все время забываешь.

– Послушайте, Валентина Анатольевна, когда я согласилась, чтобы Никита с нами жил, Дима заверил меня, что он нормальный и хороший мальчик, а что получается?

Папа сосредоточенно молчал, и по его ссутуленной позе было видно, что он хочет сбежать отсюда еще больше нас. Потому что разгорающийся пожар был готов вот-вот перекинуться на него самого.

– Ты, Аллочка, пожалуйста, тут на себя много не бери. Это я согласилась, чтобы Дима привел тебя в нашу семью. И он тоже уверял меня, что ты замечательная и добродетельная женщина. Только не подумай, что я ставлю под сомнение твою добродетельность, но сейчас, в который раз, между прочим, ты демонстрируешь обратное.

Короче, они начали ругаться. Шумно, с криками, с размахиванием рук, закатыванием глаз и припоминанием всех взаимных обид.

А папа то и дело повторял:

– Прекратите обсуждать детей в присутствии детей.

Однако женщины его не слышали, потому что до нас им дела уже никакого не было.

Но когда Аллочка вдруг выкрикнула, что меня спихнула на их головы нерадивая мать, я не выдержал, встал и, схватив с вешалки куртку, ушел из дома прямо в тапочках. Стремглав вылетел на улицу и пошлепал по лужам. Пристроился на лавочке у соседнего подъезда и, в очередной раз отчетливо осознав, что на самом деле никому не нужен, набрал Трифонова. В последнее время я обращался к нему за помощью слишком часто, но он и Леха были единственными, кто мог меня поддержать.

К Тифону я пошел длинным путем, по освещенной улице, потому что во дворах была грязь и лужи, а я выскочил в тапочках.

За пять минут папа позвонил раза три, но трубку брать я не стал. Отключил звук и врубил музыку на полную громкость.

Только миновал длинный кирпичный дом, как рядом со мной неожиданно остановился здоровенный темный джип. Так резко подрулил, что я шарахнулся в сторону, тапок слетел, и я как дурак наступил босой ногой в ледяную грязь. Боковое стекло машины с моей стороны медленно приоткрылось, и из окна выглянул Яров.

– Привет. Ты это куда на ночь глядя?

– Привет. – Было ужасно неловко оказаться перед ним в таком виде. – Так, гуляю просто.

Он, тихо посмеиваясь, покосился мне на ноги.

– Мне нравится твой стиль.

Я торопливо нашарил ногой тапок.

– Далеко идешь?

– В дом, где «Зоомагазин».

Из-за спины Ярова высунулась голова водителя – солидного мужчины в светлом костюме и темной рубашке.

– Давай мы тебя подкинем, – предложил он.

– Залезай, – живо подхватил Ярик.

Предложение прозвучало заманчиво. Я немного помялся, но потом все же забрался на заднее сиденье.

В салоне было тепло, сладковатый запах ароматизаторов и мягкие, очень приятные на ощупь кожаные сиденья. Я весь прямо-таки растекся по ним с блаженным, упоительным чувством счастливого спасения.

– Это Никита, наш новенький, – сказал Ярик мужчине, а потом повернулся ко мне. – А это мой папа – Юрий Романович.

– Здравствуйте, – поздоровался я как можно вежливее.

– Здорово, – отозвался отец Ярика и тут же просек фишку. – Из дома выгнали?

– Сам ушел.

– Тогда ясно. А со стороны как алкаш.

Я взглянул на него в зеркало заднего вида. Темно-серые с прищуром глаза улыбались. Значит, подкалывал просто.

– С родителями поссорился.

– Бывает, – кивнул Юрий Романович. – У меня есть знакомый – тоже раз пять уматывал из дома. В последний раз, правда, так и не вернулся. Но то было еще в восьмидесятых. Тогда много возможностей обеспечить себя было, а сейчас просто так никуда работать не устроишься. Даже самым занюханным дворником, даже тележки собирать в магазине. Так что у тебя только два пути – либо бургеры паковать, либо торговать наркотой.

– Папа! – одернул его Ярик.

– Я все правильно говорю, – строго отозвался отец. – Сейчас молодежь без присмотра быстро летит по наклонной. На улице, знаешь как хорошо это дело поставлено? Барыги спецом отслеживают таких неприкаянных. Туда-сюда – и через пару лет ты или наркоша конченый, или в колонии срок мотаешь.

Ярик сочувственно оглянулся на меня и пожал плечами.

– Понятно, – я устал от отрицательных эмоций и совершенно не знал, что на это отвечать.

Неожиданно Юрий Романович остановил машину, обернулся и выжидающе, не моргая посмотрел на меня. Лицо у него было хорошее, открытое, и никакой неприязни к себе я в нем не увидел.

– А пойдем-ка к нам? Как раз к ужину. Жена обзвонилась.

– Давай, давай, – закивал Ярик.

И я, снова поймав твердый пристальный взгляд Юрия Романовича, согласно кивнул.

Яров отвел меня в свою комнату и велел положить промокшие носки на батарею, затем принес полотенце и теплые мягкие тапки.

– Ты на отца не обижайся, – сказал он немного извиняющимся тоном, пока я возился с носками. – Армейские замашки. Вечно всех поучает.

– Нет, что ты. Какие обиды? Он у тебя военный?

– Полковник ФСБ. Мы с мамой регулярно перед ним маршируем.

Яров мне нравился. Как по мне, ему было чем гордиться. И внешность, и мозг, и сила – все при нем. Ну и, конечно, то, что он был хорошо обеспечен, хуже его делало, вероятно, только в глазах Тифона. Тот хотя и был чертовски харизматичным персонажем, но в умении произвести впечатление определенно уступал Ярову.

– У тебя в старой школе были друзья?

– Ну, так, – я вспомнил Боряна, Миху и Петухова. – Был один.

– Я так и подумал, что ты нормальный, – Яров кивнул. – Сразу, как только увидел. То-то этот придурок в тебя так вцепился.

Я догадался, что речь о Трифонове, и вдруг вспомнил, что тот сейчас, наверное, ждет меня.

– Слышал, у вас спор был.

– Был, – признал Яров. – Но я не собирался ни в чем таком участвовать, просто сказал, что готов спорить, что Трифонов одиннадцать классов не в состоянии закончить. Ну и кто-то про это в Подслушке написал. Его так цепануло, что он прилюдно вызов мне устроил. Если не влом, можешь на стене там поискать. «Яров конченый мажор» называется или как-то так. А потом директору чуть ли не ноги целовал.

– Вы на деньги спорили?

– Не. Откуда у него деньги? Мы на дерьмо спорили. Старинная местная забава. Проигравший должен вымазать руки в собачьем дерьме и десять раз сказать «я – дерьмо».

– Серьезно?

Было очень странно слышать, что весь напряг из-за такой детской ерунды.

– Ну, почти. В этом нашем уговоре мы расширили область нанесения дерьма до поверхности всего тела, кроме того, наказание должно быть снято и выложено проигравшим на всех своих сетевых страницах. Но, по правде сказать, это лишь формальность. Суть спора заключается в том, что Трифонов отчаянно пытается доказать мне, что он не быдлячье чмо, а я ему все равно не верю.

Мобильник яростно завибрировал в кармане. Тифон будто почувствовал.

– Слышь, Никит, мне тут нужно на двадцать минут отойти, мать с работы встретить. Ты, если придешь, обожди на лестнице.

– Похоже, я сегодня уже не приду.

– Хорошо, но если надумаешь, заходи в любое время. Если вдруг переночевать нужно или еще что.

Я поблагодарил и хотел добавить, что увидимся в школе, но под пристальным взглядом Ярова просто нажал на отбой.

– Мать он встречает, – Яров слышал каждое слово. – Придурок. Пасет ее постоянно.

– И что, она его слушает?

– Мамаша-то? Сама виновата. Чего хотела, то и получила. Она ему знаешь, как мозги на тему морали делает? Мой отец отдыхает. Она у него училка. Такая – ретровариант: порядочный человек то, порядочный это. Всем направо и налево втирает про «разумное, доброе, вечное». Лицемерка!

Договорить Ярослав не успел, потому что нас позвали ужинать, и мне оставалось только гадать, почему это мама Тифона лицемерка.

Стол был покрыт белой скатертью и сервирован, как в ресторане. Вилка с одной стороны, нож с другой, возле каждой тарелки бокал, салфетки свернуты треугольником. Уж очень все торжественно и официально.

– Никита, а чем ты увлекаешься? Куда поступать будешь? – мама Ярослава была миловидная, кареглазая, с легким слоем бронзового загара и тонкими, красиво нарисованными бровями.

Изящные руки украшали многочисленные золотые кольца, а на шее висел большой кулон с темным камнем.

– Мама хочет меня на экономический.

Она одобрительно кивнула.

– Очень хороший выбор.

– Это мама хочет, – голос Юрия Романовича был громкий, а тон приказной. – А ты-то сам чего хочешь? И хочешь ли чего вообще?

Сам я действительно не знал, чего хочу, но понимал, что такой ответ ему не понравится, зато вспомнил, как Тифон рассказывал про пожарный колледж. Поэтому решил пойти по самому простому пути.

– Хотел быть пожарником.

Просто так сказал, чтоб отстал, раз экономист ему не подошел.

– О! – Юрий Романович шлепнул ладонью по столу. – Отличное дело. Не то что там экономика какая-то. Короче, иди в пожарные, только школу окончи. Я был бы счастлив, если бы мой сын в пожарные пошел. Героическая профессия.

– Ты что? – мама Ярика сделала испуганные глаза. – Забыл, что ему на высоте нельзя?

– Слушать противно, – поморщился отец. – Мой сын, сын десантника, и высоты боится. Стыд и позор.

Ярик с ровным безэмоциональным лицом уткнулся взглядом в тарелку и терпеливо молчал.

– Ты же знаешь, почему это, – вступилась за него мама, а затем повернулась ко мне, поясняя. – Они в детстве с одним мальчиком, другом его, на крыше играли. Ярослав сорвался и чуть было не упал. С девятиэтажного дома, представляешь? Повезло, что тот мальчик смог его удержать. – Она снова повернулась к мужу: – Он идет на золотую медаль! Что ты от него еще хочешь?

– Да ничего я не хочу, – отмахнулся отец. – Делайте что хотите. Я просто сказал, что пожарный – это хорошо.

А потом, когда поели, Юрий Романович заговорщицким тоном сообщил, что хочет кое-что показать. Яров отчего-то запротестовал, но отец только хитро заулыбался. Такие люди, даже когда молчат, заполняют собой все пространство. Он был моложавый, крепкий, может, излишне порывистый для своего возраста, с серыми прищуренными глазами, тяжелым подбородком и кого-то очень сильно мне напоминал, но я никак не мог сообразить, кого именно. Возможно, Тома Харди или Фассбендера, не лицом, а какой-то общей, ярко выраженной заносчивой брутальностью.

Он привел меня в свой кабинет с массивным письменным столом и темно-зелеными тяжелыми шторами, подвел к узкому двухстворчатому шкафчику возле окна, достал ключ и отпер его. А когда распахнул створки – я немного прифигел. На каждой из них на специальных креплениях висели пистолеты. Штук по пять с каждой стороны, а посередине, в нише шкафа в узких вертикальных ячейках, стояли ружья.

– Нравится? – с гордостью спросил он, заглядывая в лицо.

Я из вежливости кивнул, но тут телефон снова завибрировал, я достал его и увидел очередной звонок от папы. Юрий Романович тоже это заметил и приказным тоном велел взять у Ярослава кроссовки и отправляться домой.

Дверь открыла бабушка и со словами «а вот и он» как-то хитро подмигнула мне. Из гостиной медленно выползла заплаканная Аллочка, а за ней и папа. Аллочка, тут же подойдя ко мне, взяла за руку:

– Никита, прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть. Это я со зла ляпнула. На самом деле я совсем так не думаю.

Папа сзади одобрительно кивнул. Потом Аллочка обняла меня и зачем-то поцеловала в голову. К такому я был не готов. Поэтому от растерянности тоже обнял ее. И тогда папа подошел и обнял нас обоих. Еще не хватало, чтобы и Дятел присоединился. Но на мое счастье, в этот раз он и носа не показал.