Ждать пришлось до октября. На душе скреблись кошки, я мучительно убеждал себя съездить и рассказать близняшкам правду, но вместо этого ограничивался невнятной перепиской.

С хозяйкой договориться им удалось, однако идею с шантажом они не оставили и постоянно просили нас к ним приехать. Особенно Аня. Все твердила, что ей обязательно нужно увидеть Дракона. Пыталась выклянчить у меня его номер, но Тифон категорически запретил давать.

Трудно теперь представить, как развивались бы события, если бы я не переехал, не перешел в эту школу и не познакомился со всеми. Что из того, что произошло, могло произойти без меня?

С каждым днем Зоя нравилась мне все больше. Но не только дымчатыми глазами и роскошными волосами. Теперь я отлично понимал, почему Леха с Тифоном с ней дружат. Она была честная, преданная и настоящая. Как давным-давно в детстве, когда дружишь с девчонками совершенно наравне, без всяких задних мыслей.

В ней не было ни капли самодовольства. Она не провоцировала, не эпатировала и ничего из себя не строила. А то, что она иногда приходила в школу в юбке, чрезвычайно скрашивало мои серые будни. И порой мне даже казалось, что я ей тоже нравлюсь.

Вместе с тем мой статус в школе заметно подрос. Время от времени на переменах подходили ребята, которых я не знал, и здоровались за руку, а многочисленные Лехины девчонки, из-за жирно нарисованных бровей и красных губ казавшиеся на одно лицо, мило улыбались мне в коридорах.

С каждым днем голова моя поднималась все выше, а плечи расправлялись. Я постриг затылок и виски, как у Трифонова, стал подворачивать штаны, как Леха, и почувствовал себя частью чего-то общего и важного.

А вот у Криворотова была та самая настоящая популярность, за которой в школах все так гоняются. И он не то чтобы ею сильно кичился, но имидж народного любимца старательно поддерживал. Был очень дружелюбен со всеми, а при малейшей возможности валял дурака. В школу ходил, чтобы повыступать и потусоваться, потому что учился он весьма средне, за исключением физкультуры и географии, к которой ему приходилось готовиться каждый урок, потому что молодая географичка ему очень симпатизировала.

Криворотов прилежно выкладывал в Инстаграмм фотки и селфи с забавными подписями, ежедневно отмечался в Твиттере и старательно отвечал на все вопросы в «аське». Одевался он для школы немного «слишком», но не настолько, чтобы его сразу отправили домой. С цветом всегда четко – насыщенный темно-синий, как того и требовал устав школы, и рубашки идеально чистые и глаженые.

А вот единственную рубашку Трифонова я видел только на первое сентября. Думал, это из-за денег, но потом как-то после физры в раздевалке Тифон пожаловался, что вырос почти из всех вещей, однако расстаться с ними никак не может.

Леха посоветовал ему перестать качаться, потому что скоро вообще носить нечего будет, а Тифон ответил, что если перестанет качаться, то превратится в такого же позорного дохляка, как Леха. Но Леха совсем не был дохляком, и, поскольку в раздевалке было полно зрителей, включая пришедших за нами бэшек, он, успевший уже застегнуться на все пуговицы, в мгновение ока скинул рубашку и принялся демонстрировать бицепсы и грудные мышцы. А потом сунул мне в руки свой телефон и заставил фотографировать, чтобы потом создать в ВКонтакте опрос на тему, дохляк ли он. Леха во всем был такой. Общаться с ним было легко, будто тысячу лет его знаешь, но так же запросто он вел себя с каждым.

Трифонов же, напротив, в школе со всеми соблюдал дистанцию. И если был не в настроении, мог запросто проигнорировать или даже послать. Однако стоило ему перешагнуть порог школы, как он менялся на глазах, заполняя своей уверенностью и энергией все окружающее пространство. Будто он один везде и во всем главный, словно ему до всего есть дело.

Но после того вечера в детском саду и разговора у него на кухне я понял, что в самом эпицентре этого мощного энергетического потока находится обыкновенный семнадцатилетний парень. Такой же переживающий, как и я, только, возможно, еще больше замороченный и гораздо более требовательный к себе.

Тем, что Дятел завидовал моей дружбе, я был очень доволен. Ведь дома у нас все шло наоборот. «Ванечка то, Ванечка это». И посуду он моет, и за хлебом ходит, и по улицам не шатается, и книжки умные читает, и всё лучше всех знает. Отец то и дело твердил: «Тебе, Никит, нужно попросить Ваню позаниматься с тобой математикой. Он у нас голова».

Тоже мне голова! Винт от болта отличить не мог. А «линков»[8] от «брингов»[9]. Ну, а про футбол или хотя бы хоккей я вообще молчу.

В отцовской квартире я старался проводить как можно меньше времени, и если ребята шли куда-нибудь гулять, болтался с ними до последнего, не заходя к себе, прямо с рюкзаком. Иногда совсем допоздна. Папа поначалу еще ругался, а потом до него дошло, что перевоспитывать человека в семнадцать, особенно если ты приходишь с работы только в девять вечера, не так-то просто.

Октябрь – месяц золотисто-серых дней, обложных свинцовых туч и пронизывающего сырого ветра. Самый «никакой» из всех месяцев. Еще не окончательно холодный, но уже и не теплый. Иногда солнечный, золотистый, немного красивый, но бóльшую часть времени все же серый и печальный. Не такой трагичный как, например, ноябрь, и не депрессивный, как февраль, а попросту уныло-тоскливый. В нем нет тонкой сентябрьской грусти по уходящему лету и нет мартовского нерва. Октябрь – время, когда загар уже сошел, а впереди семь бесконечных месяцев ожидания тепла. Октябрь тихий и дождливый, он скучный и грязный, и раньше я постоянно болел в это время.

Я тащился домой следом за Яровым и Ниной. Шли они медленно, в обнимку и время от времени целовались, отчего я чувствовал себя неудобно, будто подглядывал. Но обогнать не мог, потому что дорожка была узкая.

Неожиданно Яров остановился, достал вэйп и тут же утонул в белом облаке. Я поравнялся с ними.

– Привет, – сказал я Нинке, потому что с Яриком мы уже виделись.

Нинка была невысокая, значительно ниже Зои, но из-за каблуков казалась почти такой же. Платье у нее было просто убийственное. Нет, цвет нормальный, форменный, а вот от того, как оно на ней сидело, у некоторых учеников вроде Дятла вполне мог разрыв сердца случиться.

Нина натянула искусственную улыбку и спросила так, будто в первый раз меня видит.

– Это у тебя Харитонов тогда телефон отнял?

Я кивнул, и они пошли за мной.

– Спасибо, кстати, – сказал я Ярову, чувствуя еще большую неловкость из-за того, что эта тема вдруг поднялась.

Нужно было раньше его поблагодарить, а не через месяц. Но как-то не складывалось.

– Ерунда, – скромно ответил он. – Они просто трусливые.

– А ты совсем драться не умеешь? – Нина рубила сплеча.

– Просто не люблю такое.

– Ну, о любви речь особо не идет, – Яров криво улыбнулся. – Есть вещи, которые нужно уметь. Это как водить машину, стрелять или колоть дрова.

Ну почему он не сказал, что нужно уметь лепить из соляного теста?

– Ты чем-то занимаешься?

– Раньше в основном. Сейчас особо некогда. ЕГЭ на носу.

Выглядел и разговаривал Яров очень располагающе. Сразу было видно, что он «воспитанный и приличный». Маме бы он понравился.

– Ярослав, между прочим, идет на золотую медаль, – похвасталась Нина, и краем глаза я заметил, как Яров дернул ее за пальцы, давая понять, чтобы не лезла.

– Поздравляю.

– Пока не с чем. До лета еще дожить нужно. А ты куда поступать будешь?

Это был ужасный, катастрофический вопрос, потому что я сам толком еще не знал куда. Мама хотела, чтобы я пошел на экономиста. У нее уже давно была эта идея. Но как только она заводила про этих самых экономистов и вообще про всякие там финансы, я сразу представлял себе страшных гоблинов из банка Гринготтс с толстенными книгами наперевес и содрогался.

– У меня математика не очень, – честно сказал я, чтобы не отвечать, куда хочу поступать.

– Я думала, ты ботан, раз драться не умеешь. – Нина как будто пошутила, но это прозвучало унизительно, и Яров снова тайком пихнул ее.

– Что слушаешь? – он кивнул на болтающиеся на моей шее наушники.

– Вообще-то я всеяден. Главное, чтобы заходило, остальное не важно.

– Я тоже всеяден. Вот сейчас на восьмидесятые подсел. «Depeche Mode» знаешь?

– Конечно! «Never let me down» моя любимая.

– А моя «Personal Jesus».

Я очень обрадовался, что можно с кем-то поговорить о музыке. Яров был очень сдержанный, спокойный и доброжелательный, а некоторая строгость взгляда уравновешивалась ровным, приятным тембром голоса.

Всю оставшуюся дорогу мы с ним обсуждали разные группы, песни и стили, он мне давал слушать свое, а я ему свое. Нинка даже не влезала – вероятно, это была совсем не ее тема. Напоследок он добавился ко мне в ВКонтакте и пообещал скинуть пару хороших песен.

А в выходные мы отправились к Лехе на дачу – ломать сарай.

Сарай оказался низенький, деревянный, без фундамента и пола. Все его малюсенькое пространство было доверху заполнено строительным и бытовым хламом и обросло паутиной.

Дядя Вова – Лехин отец – выдал нам белые матерчатые перчатки, лом, два топора, плоскогубцы и большущую кувалду и, велев потихоньку, не совершая резких движений, приступать к выполнению первого этапа работ, ушел допивать свой кофе.

Минут десять мы действительно аккуратно выносили рухлядь и кидали на специально отведенное место возле забора. Но потом Леха наткнулся на четыре старые лыжные палки, и, отодрав с концов пластиковые кружки, мы стали метать их прямиком в сарай, словно копья. А когда это развлечение всем немного поднадоело, Тифон крикнул:

– А теперь бонусный бросок, – и со всей дури метнул в сарай топор.

Доска, в которую он попал, хрустнула и переломилась.

Леха восторженно схватился за второй топор. Одним словом, вскоре стена жалобно затрещала, и со страшным грохотом весь сарай рухнул набок. Еле успели разбежаться в разные стороны.

Из дома с вытаращенными глазами выскочил перепуганный дядя Вова, за ним бледная как смерть Лехина мама. Сначала они кричали на нас, потому что перепугались, а потом принялись препираться между собой. Лехина мама говорила, что нельзя давать детям такую работу, а отец отвечал, что парни, которые выше его на голову, никакие не дети, а то, что мозгов нет, так это дело не возраста.

В результате мама психанула и ушла в дом, папа пошел за ней, и они стали ругаться уже в доме. Яростно и очень громко. На улице было слышно каждое слово. Но Леха беспечно махнул рукой и пояснил, что теперь это затянется надолго, поэтому мы стали разбирать образовавшийся завал. Решили образовать три кучи, чтобы посмотреть, чья в итоге будет больше. Носились как угорелые. Однако закончить соревнование так и не удалось, потому что Леха наступил на доску с гвоздем и пропорол себе ногу.

Под новые крики Лехиной мамы дядя Вова повез его в медпункт. Мы же с Тифоном отправились слоняться по округе.

Побродили по дачному поселку и за дырявой сеткой возле крохотной речки-вонючки обнаружили старую ржавую водокачку. Трифонов как увидел ее, сразу скинул куртку на землю и полез наверх.

Лесенка была хлипкая, покореженная, сильно шатающаяся, и, когда Тифон добрался до середины, левая ее сторона вдруг отошла от водокачки целиком, и он повис, как на трапеции. Метрах в пятнадцати от земли, не меньше. Я чуть не поседел от страха, но слова вымолвить не успел, потому что он на одних руках быстро спустился и, легко спрыгнув на землю, стал посмеиваться, что я чересчур бледный.

Я и в самом деле сильно перепугался, и шутить настроения не было. Даже разозлился немного. Сказал, что когда на такое смотришь со стороны, еще страшнее, чем когда сам находишься в опасности. В ответ Трифонов поинтересовался, был ли я в настоящей, реальной, опасности, а не по телеку и, оглядевшись по сторонам, решительным шагом направился в сторону небольшой асфальтовой дороги.

Одним концом дорога уходила в манящую, бесконечную даль среди полей, а другим круто поднималась в горку. По ней время от времени проносились грузовики. Через дорогу простиралось убранное поле, за ним – серовато-желтая полоска леса.

Мы вышли на проезжую часть. Асфальтовое покрытие было темное и влажное, а по обе стороны разделительной полосы проходили светлые, высушенные колесами, колеи.

Тифон поднял палец вверх, прислушиваясь. Мы немного постояли, затем внезапно он скомандовал:

– Ложись.

Я не понял, чего он от меня хочет, и не сдвинулся с места.

– Ложись, или сам сейчас уложу, – указал он на правую сторону дороги. – Быстро.

По-прежнему не врубаясь, я все же лег лицом вниз на выставленные вперед руки. Асфальт был мокрый и пах резиной. В ту же секунду на спину навалилась приличная тяжесть – Тифон лег сверху, полностью накрыв меня своим телом.

– Что происходит? – сдавленно простонал я, но получить ответ не успел.

Из-за бугра показалась большая грузовая машина с огромной красной кабиной. Я машинально дернулся, но Тиф прижал меня собой еще сильнее. Рычащий звук нарастал, а грузовик мчался на приличной скорости.

Я задергался, спихивая его с себя. Машина приближалась.

– Уйди, – заорал я.

Но сделать ничего не мог, точно парализованный. Тифон был очень сильный, и мои жалкие сокращения походили на тщетные попытки червяка вылезти из-под придавившего его камня.

Грузовик громко и протяжно засигналил.

В кино часто показывают ситуации, где у героев в случае дикого страха происходит внезапное расслабление мочевого пузыря. Никогда не понимал, как так может произойти, но, если бы Трифонов резко не вскочил и, схватив меня за шкирку, не сдернул с дороги, это наверняка произошло бы. Грузовик промчался мимо, постепенно сбрасывая скорость. Огромный многотонный гигант. Меня всего трясло. Я даже наклонился, думая, что сейчас стошнит.

– Все нормально. У меня все под контролем, – Трифонов ободряюще похлопал по спине. – Зато теперь ты взглянул в лицо настоящей опасности.

Послышался визгливый звук тормозов. Грузовик проехал немного и остановился, хлопнула дверца.

– Уматываем! – скомандовал Тифон и рванул в сторону поля.

Я поднял голову и увидел водителя грузовика, который, сжимая в руке бейсбольную биту, направился к нам.

Никогда в жизни я еще не бегал так быстро. Сердце готово было выскочить через горло. Мы добежали по вязкому слякотному полю до самого леса и остановились.

– Ну вот, – сказал Тифон со сбивающимся дыханием, – когда осознаешь, что все может в один миг закончиться, появляется дикое желание жить. Правда?

Его раскрасневшееся лицо светилось радостью.

– Иди в задницу, – выпалил я и сам поразился, что язык повернулся послать его.

Он весело засмеялся и обнял меня за плечи.

За тонкой лесной полосой обнаружилось еще одно, покрытое золотистой, зыбко колышущейся травой поле. Солнце садилось, и все вокруг было тронуто его розовым, предзакатным светом.

Тифон остановился, закрыл глаза и глубоко вдохнул.

– Офигеть, как хорошо. Чувствуешь это?

– Что?

– Не знаю. Это. Неужели не чувствуешь? Такое мощное и большое. Приятное и болезненное одновременно. Будто что-то рвет изнутри и ноет, как незаживающая рана, но тебе все равно это нравится.

Я прислушался к себе. Посмотрел на озаренный горизонт, на розовые облака, на трепещущую золотую траву, затем перевел взгляд на друга.

Он был так переполнен этими смешанными эмоциями, так распален воздухом, происшествием на дороге, водокачкой и природой, что в розоватом свете уходящего солнца, с широко расправленными плечами, поднятым вверх подбородком и горящим взглядом вдруг показался мне всемогущим и вдохновенным, как молодой бог.

И тогда я вдруг ухватил. Почувствовал, как сначала кольнуло, а потом медленно потекло по венам нечто теплое, безмятежное и вместе с тем крайне волнующее. Закрыл глаза и тоже глубоко вдохнул вечерний осенний воздух. Такое ощущение, что весь мир наполнился тобой, а ты – им. Будто ты и есть этот самый мир. Всесильный, необъятный, головокружительный.

А когда вернулись, дядя Вова ругался с женой уже по поводу Лехиной ноги. Сам же Леха с перебинтованной ступней возлежал на раскладушке наверху и читал Керуака. Обнаружить Криворотова с книгой было удивительно. Однако, завидев нас, он отшвырнул ее в сторону и принялся рассказывать, какая шикарная была медсестра в травмпункте и как эротично она перевязывала ему ногу. Леха был уверен, что она положила на него глаз, и даже собирался пропороть себе вторую ногу, чтобы встретиться снова.

После ужина мы развели большой костер и стали жечь трухлявые доски сарая, которые с громким зловещим шипением мгновенно высыхали, а затем высоко выстреливали снопом дымных оранжевых искр.

Помирившиеся Лехины родители присоединились к нам. Папа поставил вокруг костра маленькие раскладные стульчики, а мама принесла миску с маленькими копчеными колбасками. Очень острыми, но жутко вкусными.

Трифонов то и дело ходил за досками, чтобы подкидывать в костер.

– Страшная сила – огонь, – в его зрачках прыгали крошечные рыжие отсветы. – До того как вся эта мутотень с десятым классом началась, я в колледж пожарный хотел пойти. Пожарником стать.

– Хорошая профессия, – похвалила Лехина мама. – Мужская.

– Очень мужская, – согласился Лехин папа. – Короче: пожар в женской бане. Приезжают пожарные, огонь пылает. Около бани мужик стоит, ухмыляется: «Эх, опоздали вы, парни!», а те такие: «Ничего не опоздали. Баня же еще горит». А он им: «Баня-то горит, а вот бабы голые разбежались!»

Мы все немного посмеялись, а Лехина мама, не переставая улыбаться, с укором сказала:

– Вот чему ты ребят учишь?

Вместо ответа папа посильнее укутал ее пледом и обнял за плечи.

Сложно было поверить, что еще недавно они так сильно ссорились и обзывали друг друга последними словами. А теперь сидели в обнимку под одним пледом и держались за руки.

От пылающего костра шел упоительный запах. Лицо горело жаром, а спину холодил промозглый осенний воздух. И если смотреть на небо, то над скачущими языками пламени в густом черном небе можно было различить совсем маленькие и далекие октябрьские звезды. Такие крохотные, что, если долго смотреть, начинало казаться, будто Вселенная отдаляется от тебя, словно железнодорожная станция.

А потом мы долго лежали в своих постелях и болтали перед сном про всякое, пока я не начал засыпать. И уже почти на самых задворках сознания услышал Лехин яростный шепот.

– Дурак, что ли? Она же на тебя явно западает. Лови момент.

– Перестань, я ее с самого детства знаю.

– И что с того?

– Мне эти гиморы не нужны. Еще на себя проблему вешать и отвечать за кого-то.

– При чем тут отвечать? Я тебе что, жениться предлагаю? Нравишься красивой девчонке – пользуйся. У нее же глаза как у трепетной лани, и задница бомбическая.

– Да нет. Я так не могу.

– Чего ты там не можешь?

– Что, докопался? У меня, может, свои причины есть.

– Знаю я твои причины. Твой зал тебя точно доконает.

– Еще одно слово, Криворотов, и я не поленюсь с кровати встать.

– На самом деле ты просто ужасно стремаешься всего, что может превратить тебя из Терминатора обратно в человека.

– Ты прав, – вдруг спокойно отозвался Тифон. – Я стремаюсь, и очень сильно. Но совсем не того, о чем ты говоришь. Я из девчонок только с Зоей могу нормально разговаривать. Не умею изображать из себя кого-то, и быть хорошим и милым тоже не умею.

– Да не нужно тебе с ней разговаривать, вообще делать ничего не нужно. Просто расслабься и будь собой.

– А Зоя не обидится?

– С чего ей вдруг обижаться?

Повисла недолгая пауза.

– Ну, мы же друзья. А Нина все же ее сестра.

– Ах, вот оно что, – Леха тяжело и протяжно вздохнул. – Какое ей вообще должно быть до этого дело? Взять хотя бы меня. Тебе Шурочкина нравится? А Данилина?

– Из девятого? Не-а. Обе тэпэшки.

– А Юля из десятого «А»?

– Я твои вкусы вообще не понимаю.

Видишь. Ты же за это на меня не обижаешься. И Зоя не должна. Дружба дружбой, а музыка в наушниках у каждого своя. Ты будешь с Нинкой, Зоя себе тоже кого-нибудь найдет. И будет всем счастье.

– Пусть найдет, – задумчиво произнес Тифон. – Но нормального, а не какого-нибудь задрота прыщавого с потными ладонями, и не такого озабоченного придурка, как ты.

– Можно и нормального, – согласился Леха.

Они как-то подозрительно резко замолчали. Мне показалось, что, произнося последние слова, Леха посмотрел на меня, но это было не точно, потому что я лежал к ним спиной.

– Знаешь, – сказал наконец Трифонов, – а ведь насчет Ярова реальная тема. Я ради этого не то что с Нинкой – с Тарасовной готов замутить.

– Ну, наконец-то, – обрадовался Леха. – Я про что тебе уже полчаса твержу?

– Но с Зоей-то что делать?

– Я бы тебе сказал, но ты опять захочешь меня убить.

– Да, лучше молчи. На эту тему со мной шутки плохи.

– А ты знаешь, что с кем шутки плохи, с тем и остальное так себе?

Но Криворотов все-таки замолчал. Тифон еще немного пофантазировал, как взбесится Яров, если увести у него Нину, и тоже заснул.

А я долго лежал, переваривая весь этот разговор и очень надеясь, что слова «Зое нужен кто-то нормальный» относились именно ко мне.