— Забирайте меня обратно! — услышали, потрясенные всем увиденным, члены команды сидящие в комнате управления трансперсонодромом, глухой голос Юрия Владимировича. Екатерина Викторовна пробежала пальцами по кнопкам пульта управления и экран трансляции изображения погас. Женщина направилась в комнату с трансперсонавтом, помогла ему встать и они вдвоем вернулись обратно.

На Князеве не было лица. Он сел на стул и закрыл его ладонями.

— Узнали этого урода? — тихо сказал он. — Это тот, кто следил за ними, когда Снегирев приехал первый раз в училище поздравлять Юлю с днем рождения. Это я виноват. Нужно было тогда еще за ним проследить! А я, ослепленный своей ревность, не сделал этого.

— Мы все равно ничего не смогли бы сделать, — твердо ответил Александр Сергеевич, — мы не можем вмешиваться в события прошлого. Я считаю, что для Ивана Петровича, это был лучший выход! Что его ждало в очень ближайшем будущем? Больничная койка? Дикие боли? И известный конец? Он все это прекрасно понимал. Думаю, Иван Петрович специально бросился на этого урода!

— Достойная мужская смерть, — негромко сказал, все это время молчавший, Лукин, — я бы тоже так хотел умереть. На руках любимой женщины, истекая кровью. После боя, в котором спас ее. Настоящим мужиком был это Снегирев, и остался им до конца. Уважаю. На таких наша страна держалась и стала великой. А как они ушли, тут мы все и просрали. За джинсы и жвачку, — он тяжело вздохнул.

— Почему она не рассказала об этом? Почему власти скрыли правду? — не отрывая ладоней от своего лица произнес Князев. — Я ничего об этом не знал. Никто об этом не знал!

— Действительно! Это ведь такой подвиг! — украдкой вытирая слезы, спросила Настя.

— Это как раз понятно, — нахмурился генерал-лейтенант в отставке, — представьте себе. В центре Москвы, возле своего дома, чуть ли не среди бела дня и на глазах у всех, дважды Героя Советского Союза, члена ЦК Коммунистической партии, одного из важных инженеров — спокойно и беспрепятственно убивает английский шпион! Да за такое не только генеральские, но и министерские головы полетели бы.

— Ну и что? — спросила Лиза. — Разве это было бы не правильно и справедливо!

— Справедливо. Но кому нужна эта справедливость? — усмехнулся старый чекист. — Когда собственная задница горит! Я думаю, они списали все на бытовуху. Все одно к одному. Бывший «гладиатор» приревновал своего начальника к Юле, которую сам хотел окучить, написал донос. Он не прошел, наоборот, его самого прижучили и с работы выгнали. Вот он и решил поквитаться. Кроме того, есть еще один важный момент.

— Это какой? — спросила Настя.

— Вся элита Советского государства — изначально — кишела иностранными агентами. Половина «ленинско-троцкистской гвардии» имеет очень темное заграничное дореволюционное прошлое. И Сталин это прекрасно знал. Но вычистить их — так и не смог. Помните генерала Громова? — обратился руководитель службы безопасности клана Ивановых-Бессоновых.

— Такого разве забудешь, — сердито ответила Екатерина Викторовна, — это он втянул Сашу в эти разборки с маньяками! Никогда ему этого не прощу!

— Ему уже все равно, — улыбнулся ее муж, — но человек он был хороший и немало нам помог.

— Да, — вздохнул Лукин, — он уже давно умер. Так вот, он мне по секрету рассказ, что когда наши войска заняли в сорок пятом году Прагу они там нашли архив НТС.

— Чей архив? — переспросила Настя.

— НТС — народно-трудовой союз, — пояснил старый чекист, — контрреволюционная антисоветская организация боровшаяся с Советской властью. Одна из ее штаб-квартир располагалась в столице Чехословакии. Так вот, там неожиданно нашли протокол довоенного секретнейшего заседания Политбюро!

— И что в этом такого? — пожала плечами девушка. — Кто-то стащил его из архива и передал им. Вон по телевизору постоянно показывают, как из архивов и музеев воруют экспонаты и документы.

— А то, что это заседание было таким секретным, что протокол не велся вообще. Его нет в наших советских архивах. А у них он был.

— Конечно его нет! Его же украли! — возразила Настя.

— Его нет в списке документов вообще. Если бы он был и украли сам протокол, то данные о нем все равно должны были сохраниться.

— К чему Вы это ведете? — спросил Князев.

— Заседание было секретным. Таким секретным, что на него не были приглашены даже стенографисты, — объяснил генерал-лейтенант более выразительным тоном, чтобы все присутствующие поняли всю степень важности сказанного чекистом, — а присутствовали только члены и кандидаты в члены Политбюро. А потом записи об этом собрании оказываются у наших врагов. Это может означать только одно.

— Что кто-то из них был агентом НТС? — спросил Князев.

— Не думаю, что НТС. К ним он попал от более серьезных людей. Скорее всего, без британцев тут не обошлось, — кивнул Лукин.

— А кто же это мог быть? — с интересом спросила Лиза.

— Говорят, что это был Микоян. Но никаких конкретных свидетельств об этом нет.

— Это тот, про которого говорили: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича?» — усмехнулся глава клана.

— Или: «Куда Вы, Анастас Иванович! Без зонта? На улице ведь дождь! Ничего, а я между струек!» — рассмеялся чекист, — так вот, возможно кто-то из тайной британской сетки «агентов влияния» подсуетился. Думаю, мы этого никогда не узнаем. А Юле просто приказали молчать. И к тому же пригрозили неприятностями, если будет болтать лишнее. Вот она и молчала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Похоже, что так все и есть, — вздохнул Князев, — простите меня, пожалуйста, что я не смог удержаться.

— Ничего страшного, — успокоила его Настя, — это было очень важное обстоятельство для понимания всей ситуации в целом, правда дедушка?

— Ты абсолютно права, Настеныш! — кивнул Александр Сергеевич.

— Мы сможем завтра закончить с письмом Юли? — снова спросил Юрий Владимирович.

— Конечно, — ответила Екатерина Викторовна.

— Спасибо! А когда будут готовы вкладыши для пуантов Насти? — Князев посмотрел на главу клана. — Время идет, а мы еще даже не начали.

— Отец сказал, что послезавтра он их привезет, — улыбнулся дедушка Насти.

— Есть еще одна проблема, — нерешительно продолжил старый танцовщик.

— Какая? — тут же вмешалась Настя.

— Тебе нужен партнер. Надежный, не болтун.

— Почему? — удивилась девушка.

— Я буду ставить последнюю версию «Мистерии»! Чтобы сразить комиссию наверняка. А там нужен партнер. Если бы я был помоложе, я бы с тобой сам с удовольствием станцевал. Но я уже тебя не подниму, — с грустью произнес Князев, — у тебя есть кто-то на примете?

— Я подумаю, — растерянно ответила юная балерина, — кого можно было бы привлечь.

— И с наставницей поговори, — он задумался. — Нет. Я сам с ней поговорю! — решительно встал со стула Юрий Владимирович. — Ну что, тогда до завтра?

— До завтра, — попрощались с ним члены группы.

— Настя, у тебя есть кандидат на роль партнера в «Мистерии»? — спросила племянницу Лиза, когда они уже ехали домой.

— Если бы раньше меня спросили, я бы сразу сказала, что это Петя, — вздохнула девушка, — но он оказался таким бабником и дураком, что я его видеть больше не хочу! Лиза…

— Что, Настеныш?

— Как ты думаешь, а я встречу такого мужчину, как Снегирев? Чтобы он меня, а я его любила так же, как любили друг друга Юля и Ваня. До конца!

— Такого как Иван Петрович, точно нет! — уверенно ответила ее тетя.

— Как жаль, — вздохнула юная балерина. — Почему в этой жизни такая несправедливость? Кому-то суждено встретить настоящую любовь, а кому-то нет.

— Ты встретишь другого, может быть даже лучше, чем он! — рассмеялась, видя как огорчилась племянница, Лиза.

— А разве бывают еще лучше чем он? Ты же сама видела, сколько он всего сделал для Юлии. Боготворил ее. Он же свою жизнь отдал за нее! Мне кажется, что наши мальчики только собою сейчас и любуются! Такие точно от пули меня не закроют! Это же может испортить им прически или внешний вид, — с сарказмом произнесла Настя.

— Не верю, что они все такие! Просто присмотрись не к самым ярким, которые все время у всех на виду, а к самым серьезным. У вас там такие есть?

— Я подумаю, — ответила племянница с грустью в глазах отворачиваясь к окну.

На следующий день, в десять часов утра, Юрий Владимирович снова отправился в свой трансперсональный полет, на сей раз последний. Он может быть и еще слетал бы в прошлое и не один раз, но Екатерина Викторовна настоятельно предупредила, что лимит безопасных переносов — на ближайшие полгода — у него исчерпан. И поэтому, если он хочет узнать, что написала Юлия, то ему больше не стоит отвлекаться. Князев смиренно кивнул и они направились в комнату трансперсонодрома.

Засветился экран и на нем снова все увидели кабинет, где за столом сидела пожилая женщина и смотрела на два портрета стоящие перед ней.

— Я знаю Ванечка, что ты будешь сердиться на меня за то, что я решила сделать. Ты был такой смешной, когда меня ругал: за мою лень, за грубость, за слова нехорошие, которые я позволяла себе употреблять. Хмурил свое лицо, грозно шевелил бровями! Наверное, казался сам себе таким страшным, — женщина нежно улыбнулась. — А я тебя совсем не боялась, я знала, что ты никогда не обидишь свою любимую девочку. Ты был моим любовником… нет, не любовником. Хоть мы с тобой и не расписались, но ты сделал для меня больше, чем любой муж. Кроме того, ты заменил мне отца, которого я совсем нем знала, — она вздохнула, — прости меня.

Последние годы для меня — это сплошная пытка. Каждое утро, пробуждаясь, я с ужасом осознаю, что проснулась от боли. Болят надорванные мышцы, растянутые связки, деформированные кости и суставы. Ноет желудок, испорченный диетами, кишечник и печень. Иногда мне кажется, что у меня нет ни одного органа, который не болит. Да, я знаю, это цена, которую я заплатила за свой балетный успех.

И ты знаешь, Ванечка, я бы не отказалась от балета, если бы мне представилась такая возможность. И не потому, что я любила блистать на сцене. Сейчас — с высоты десятков прожитых лет — понимаешь, что это все мишура. Нет. Я бы не отказалась только потому, что тогда я бы не встретила тебя, мой родной. Я помню каждую нашу секунду вместе, каждое мгновение с тобой. Наши минуты, часы и дни вместе. Только эти воспоминания и согревали меня всю эту — такую долгую — жизнь.

Юля взяла протрет Снегирева в руки:

— Ванечка, представляешь себе, я уже стала старше тебя. Ты так и остался навсегда таким красивым! А я стала такой уродливой. Почему я не умерла тогда рядом с тобой? До сих пор этого не понимаю. Пытаюсь найти что-то светлое, что удержало меня тогда от рокового шага. Без тебя жизнь потеряла всякий смысл.

По лицу женщины текли слезы. Торопливо вытирая их, она продолжила:

— Ванечка, прости меня. Мне действительно уже незачем жить дальше. Пока я могла учить своих девочек, я держалась. Но вчера я поняла, что и этого я больше не могу делать. Я устала. Иду держась рукой за балетный станок. Какая из меня преподавательница? Смех один. Да, вот Семенова прожила сто два года и недавно умерла. Но у нее была дочка и внуки! Плесецкая! Ей уже восемьдесят семь лет! Но у нее есть Родион Щедрин! А я, как Матвеева: ни детей, ни любимого человека рядом. Так она и умерла в семьдесят лет. И мое тело превратилось в клетку. Мне плохо в нем. Я помню и вижу себя: свободной, гибкой, парящей над сценой. А это разваленное тело оскорбляет меня, я его ненавижу. Поэтому, Ванечка, скоро мы будем вместе. Устала без тебя. Устала. А сейчас, потерпи. Я напишу письмо Юре. Он заслуживает того, чтобы с ним проститься.

— Спасибо, Юленька, — все услышали сдавленный шепот Юрия Владимировича.

Женщина вытащила из ящика под столом стопку чистой писчей бумаги, положила ее перед собой, взяла своими скрюченными от артрита пальцами шариковую ручку, и стала писать — проговаривая текст вслух.

— Дорогой Юрочка!

Я никогда тебя так не называла, а в своем последнем письме напишу. Если коротко то все, что я хочу тебе сказать, можно уместить всего в два слова. Спасибо и прости! Но я напишу за что. Ты это заслужил. Спасибо за твою безграничную любовь ко мне и твое терпение. Я не знаю, кто бы еще — не будь тебя — нес бы такую ношу всю жизнь. Ты знал, что я тебя не люблю. Да, мы спали вместе… — женщина остановилась и задумчиво произнесла спрашивая саму себя: — А нужно ли это писать? Открыть ему секрет, почему я — во время нашей близости — всегда закрывала глаза? Я терпела это только потому, что представляла себе, что это не Юра, а Ваня. Нет, не буду. Это его не просто обидит, это может его убить. Жестоко? Да. Но я ничего не могла с собой поделать. Без Вани я стала бесчувственной безэмоциональной марионеткой. А Юра… Юра героический человек, который смог терпеть это всю нашу совместную жизнь. Нет, нет, я не могу так обижать его словами, — и она продолжила писать дальше:

— Мы спали вместе, но любви не было. И ты это прекрасно знаешь. Была благодарность к тебе за заботу, нежность и терпение. Знаю, что ты все время ревновал меня к Ване. Но ты многого не знал. А я тебе не говорила, чтобы не ранить твое мужское самолюбие.

Ты не знал, что эта квартира мне досталась не от дирекции Министерства культуры — как Приме Большого Театра — так я тебе говорила. Помнишь, как ты еще удивлялся, что нам досталась квартира Вани. А я тебе говорила, что это просто совпадение. Но на самом деле, после нашего первого поцелуя с ним и нашей первой близости, на следующий день он меня за руку притащил в жилконтору и прописал в этой квартире. Ваня мне объяснил, что это государственная квартира, и он не может мне ее: ни подарить, ни завещать. И когда его не станет, она отойдет в пользу государства. Но если я буду там прописана, то она останется мне. Так что этими хоромами, которыми ты так восхищаешься мы обязаны ему.

Более того, даже с моей пропиской мне не хотели отдавать эту квартиру. И только с помощью друзей Вани я ее смогла отстоять.

Ты помнишь, что мы не нуждались никогда в деньгах? Неужели ты думаешь, что мы смогли бы так помогать твоим родителям: купить им дом в деревне на нашу зарплату? Нет, конечно. Ваня оставил мне все свои деньги. Это была огромная сумма.

Да, я тебе не сказала, что Ваня погиб, защищая меня. Со мной беседовали сотрудники органов безопасности. Они сказали, что Кочергина судили военным трибуналом и расстреляли, как убийцу и предателя. И сказали, чтобы я держала язык за зубами и придерживалась версии смерти Вани от лейкемии. А взамен они пообещали, что у меня и у тебя не будет проблем с выездами на гастроли за границу. Даже своей смертью Ваня нам помог.

Юрочка, ты знаешь, что я храню урну с прахом моей мамы, чтобы, когда я умру, ты положил ее в мой гроб.

Женщина остановилась, и сказала:

— Написать ему, что в этой урне не только пепел мамы? А еще часть праха Вани? Когда его кремировали, чтобы урну захоронить в Кремлевской стене, я упросила сотрудников крематория передать мне часть его праха. Я уже тогда знала, что хочу чтобы мы, пусть даже таким образом, и после моей смерти, были вместе! Нет, не буду. А вдруг он не захочет.

И последнее. За что ты должен быть благодарен Ване. Именно он попросил меня, когда он умрет, выйти за тебя замуж. Почему? Чтобы я не оставалась одна. Чтобы я могла выезжать на гастроли за границу. Чтобы, когда закончится моя балетная карьера, я не оказалась в абсолютной пустоте. Он выбрал именно тебя. Как человека, который меня так сильно любит. И не будет изводить меня своей ревностью.

Вот, пожалуй, и все на эту тему.

За что спасибо, я написала. А теперь, за что прости. Прости, что так и не смогла тебя полюбить. Но я тебе, как жена, ни разу не изменяла и не позорила твое имя. Прости за то, что не родила тебе детей. Мое измученное тело просто не было способно зачать и выносить дитя. И прости, что я ухожу.

Но ты сумел найти себя после нашей танцевальной карьеры. Ты и стихи сочиняешь, и картины пишешь, и балетные композиции ставишь! Я уверена, что ты справишься. Тем более, что в последнее время ты больше проводишь время за границей, чем дома. Наверное, ты тоже устал от моей нелюбви. Зато теперь ты будешь совершенно свободен.

Ну вот и все. Мне трудно писать своими артритными пальцами. Прощаю, мой Юрочка, не поминай меня лихом. Мне так жаль, что все у нас с тобой так получилось. Никто не виноват. Просто не судьба.

Прощай! Твой — так и не полюбивший тебя — Юлик.

Женщина положила ручку и взяла исписанный неровным почерком листок. Стала его перечитывать. Потом задумалась, и, тихо всхлипнув, вынула из ящика коробок спичек. Чиркнув одной из них, подожгла написанное ею письмо.

— Прости Юра, я не хочу тебя расстраивать и дополнительно наносить раны твоему мужскому самолюбию этим письмом. Ты уже сам придумал себе все так, чтобы тебе в этих мыслях было комфортно. Что Ваня был похотливым стариком, что я жадная и неблагодарная тварь. А после этого письма, весь твой мир — состоящий из иллюзий — рухнет. Лопнет, словно мыльный пузырь. И тебе снова будет больно. Пусть все остается как есть.

С этими словами она положила почти сгоревшее письмо на бронзовую тарелку.