На следующий день все снова собрались в том же составе, теперь уже для последнего трансперсонального путешествия Юрия Владимировича. Сам трансперсонавт выглядел уставшим и не выспавшимся. Екатерина Викторовна с тревогой посмотрела на него.

— Юрий Владимирович, Вы сможете лететь? Выглядите Вы очень неважно.

— Я почти не спал, — признался Князев, — все думал о том, что я сегодня узнаю, а самое главное — хочу ли я это узнать?

— Вы совершенно правы, — согласился с ним дедушка Насти, — сейчас Вы живете с неопределённостью прошлого.

— С чем? — не понял старый танцор.

— С неопределенностью Вашего прошлого, — пояснил Александр Сергеевич, — Вы не знаете точно, что было. И поэтому можете предполагать любое развитие тех событий в прошлом, в том числе такое, какое Вам самому хотелось, чтобы было. А вот после сегодняшнего полета, Вы вступите на территорию определенности, где будет только то, что реально произошло. И вот эта узнанная Вами реальность, Вам самому может очень не понравиться. Как не понравилось то, что Вы увидели вчера в квартире Снегирева. То, что произошло между ним и Юлей.

— Я знаю, и я твердо решил! Мне не нужна больше ложь, с которой я жил всю свою жизнь! Пусть лучше будет правда. Горькая, но правда. Пора избавиться от всех иллюзий.

— Мы все Вас поддержим! — произнесла с воодушевлением Настя.

— Спасибо, у тебя очень доброе сердце, Настенька! — с благодарностью кивнул Князев. — Ну что, давайте уже полетим! Я готов!

— Хорошо, — вздохнула бабушка балерины, — но имейте ввиду, если я увижу, что показатели Вашей жизнедеятельности стали выходить за рамки нормы, я Вас сразу верну обратно! Еще не хватало, чтобы Вы лежа на трансперсонодроме дали нам инсульт, инфаркт, или еще чего похуже!

— Не переживайте, я справлюсь! — упрямо ответил Юрий Владимирович.

— Хорошо, идемте! — и они направились в зал трансперсонодрома. После всех — уже ставших привычными — манипуляций, снова загорелся экран в комнате управления. Все увидели квартиру Снегирева. Она мало изменилась за прошедшие пятьдесят четыре года, которые прошли с момента тридцатого свидания Юли и ее взрослого кавалера. Старинная добротная мебель, которой было не одно столетие, продолжала служить и новым хозяевам квартиры.

В гостиной, где на стене — вместо картины с изображением первой жены Ивана Петровича — висела большая фотография юной Юлии танцующей «Мистерию», сидела пожилая женщина и говорила по телефону.

С большим трудом в ней можно было узнать ту юную красавицу, которая покорила сердце: и зрелого инженера, и своего одноклассника. Старое морщинистое лицо, висящая на шее кожа, высохшие пергаментные руки покрытые пигментными пятнами, распухшие от артрита пальцы кистей — все это составляло неприглядную картину женского увядания. И только глаза, по-прежнему живые и блестящие, выдавали в ней бешеный темперамент и сильный характер.

— Боже! — невольно вырвалось у Насти, потрясенной такой резкой переменой в Юлии. Еще вчера она была сама молодость и свежесть, а теперь жалкое подобие обаятельной подвижной девушки сводившей с ума своих поклонников и тревожащей воображение завистников.

— Юля категорически не хотела делать пластические операции и омолаживаться, — вздохнул в ответ на ее реакцию Князев, — но для меня она была всегда красивее всех.

Тем временем, постаревшая Юлия заканчивала свой разговор по телефону:

— Людочка, значит ты возьмешь моих девочек под свое крыло?

— Юля, — послышался в трубке женский голос, — конечно, если ты просишь! Но почему ты сама не хочешь с ними больше заниматься?

— Я ни не хочу, я больше не могу, — ответила Петрова с тяжелым протяжным вздохом, — Люда, ты помнишь как с нами занималась Елизавета Павловна? Упокой Господь ее душу. Она бегала вокруг каждой девочки, поправляя: то руку, то ногу, то ладошку, то ступню!

— Конечно! Разве такое можно забыть? Как жаль, что ее давно с нами нет!

— Да, уже тридцать шесть лет! А как будто вчера она еще занималась с нами, — вздохнула Юлия, — а я? Я все время сижу на стуле во время занятий, потому что мне тяжело стоять и даже ходить. Какой от меня толк? Нет, это халтура, и я не хочу, чтобы мои девочки страдали от моей немощности и потом проклинали!

— Юля, ты им уже сказала, что уходишь?

— Нет, но я ними уже попрощалась. И ты прощай, Людочка, ты была моей единственной лучшей подругой все эти годы. Я больше не приду в Большой Театр.

— Что означает это твое «прощай»? Хорошо, в Большой Театр ты не будешь ходить, но в гости-то мы будем друг к другу наведываться?

— Ну конечно, обязательно! Ну все, не буду тебя больше отвлекать. Спасибо тебя за все эти годы нашей дружбы и прости, если что-то было не так.

— Юля! Мне не нравится твое настроение! Давай я к тебе приеду — посидим, чаю попьем! — встревоженно предложила подруга.

— Спасибо тебе за заботу! Давай завтра? Я сегодня очень устала и сейчас лягу спать.

— А Юра где?

— А он в Италии. Ставит там балет в одном театре. Сейчас будет звонить.

— Тогда, Юленька, спокойной ночи и до завтра! Все будет хорошо! — приободрила ее Люда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спокойной ночи, — ответила Юлия и положила трубку. Потом тяжело вздохнула и сказала:

— Ничего уже, Людочка, хорошо не будет. Все хорошее уже было. Было и прошло.

Женщина взяла трость стоявшую возле кресла и с трудом поднялась на ноги. Тяжело хромая, она поковыляла по направлению к бывшему кабинету Снегирева. Когда она переступила порог комнаты, все присутствующие в помещении трансперсонодрома, с изумлением увидели, что в кабинете ничего не изменилось с момента первого поцелуя юной балерины и ее Вани.

— Она запретила мне что-то трогать в нем. Мы даже ремонт не делали, все там осталось как при нем, — вздохнул Юрий Владимирович, — я туда даже не заходил. Мой кабинет мы сделали в другой комнате. А этот был ее, — он замолчал, и, тяжело вздохнув, добавил, — и его!

Женщина доковыляла до кресла, стоявшего возле большого письменного стола, и тяжело села в него. Потом она сняла с шеи маленький ключик, висящий на цепочке и открыла им ящик в тумбе под столом. Из него она вытащила чью-то фотографию, вставленную в потемневшую от времени деревянную рамку. Юля с любовью погладила стекло закрывающее фотографию и с улыбкой сказала:

— Ну здравствуй, Ванечка! Здравствую, мой родной.

Потом она вытащила другую фотографию. Это было фото Князева. Она поставила обе фотографии рядом и произнесла:

— Здравствуйте, мои мальчики. Ты, Ванечка, мужчина, которого я любила всю жизнь. И ты, Юрочка, который всю жизнь любил меня. Как жаль, что так все вышло.

— Ванечка, — продолжила она, — я сегодня ухожу к тебе. Я помню, я тебе поклялась, что проживу столько, сколько отпустил мне Бог, и не меньше семидесяти лет. А мне уже семьдесят два. Как хорошо, что ты меня не видишь. В какую противную старуху я превратилась. Я уверена, что если бы ты не погиб тогда, ты бы все равно — даже сейчас — видел во мне, ту юную красавицу, которую ты так любил, — она замолчала.

— Погиб? — удивился Князев. — Как погиб? Он же умер от лейкемии — после облучения! Так написано в его некрологе!

— Да, все так и есть, — подтвердила Лиза, — я специально посмотрела вчера.

— Но она сказала, что он погиб. Я же не один это услышал? Простите меня, — сказал он решительно, — я должен это выяснить!

— Как же Вы это сделаете? — удивилась Екатерина Викторовна. — Мы даже не знаем точную дату и час, когда это произошло?

— Так же, как вчера! — заявил трансперсонавт, и картинка на экране, мигнув, сменилась на другую. Все увидели улицу вдоль Москва-реки. Воздух был безмятежен. Небо затянуто густой дымкой догоревшего заката с расползающимися по горизонту рваными перистыми облаками. На смену солнечному свету включились уличные фонари, тускло подсвечивающие густую листву редких деревьев. Все указывало на поздний летний вечер. По тротуару шли Юля и Иван Петрович тесно прижимаясь друг к другу. Они смеялись и украдкой целовались.

— Это где? — удивленно спросила Настя.

— Это наша Смоленская набережная, они проходят генеральский дом, где жили Матвеева и Вавилов, — хмуро ответил Князев, — а вот и наш дом Геологов.

Между тем, влюбленная парочка продолжала идти беззаботно к себе домой.

— Ну как я тебе сегодня? — лукаво спросила своего кавалера Юля.

— Как всегда, безупречна и недостижима! — ответил ей Иван Петрович.

— Давай, договаривай уже, — вздохнула Прима Большого Театра.

— Что договаривать? — пытался увильнуть от ответа ее возлюбленный.

— Ваня! — строго сказала девушка. — Я тебя как облупленного знаю! Говори, что тебе не понравилось!

— Юленька, какая же ты у меня наблюдательная. От тебя ничего не скрыть, — улыбнулся ее спутник.

— А зачем тебе от своей любимой женщины что-то скрывать? — удивилась Юля. — Ну давай, говори!

— Хорошо! Юлечка, ты стала повторяться и перестала расти. Сейчас, когда ты обошла всех своих соперниц, у тебя наступило самое сложное соревнование.

— И с кем же это? Даже интересно. Я ее знаю? — подбоченившись и приняв оборонительную позицию, надулась на эти слова девушка.

— Ты ее очень хорошо знаешь! Это ты сама! — обнял ее Снегирев. — Пойми, девочка моя, ты непревзойдённая, но хочу, чтобы ты взглянула на ситуацию с другой стороны. Публика капризна и избалована. Она быстро к тебе привыкнет. Смотри, что делают другие с тем же фуэте в «Дон Кихоте».

— И что же они делают? — продолжала обижаться его возлюбленная, напряженно глядя в сторону. — Я думала, что ты только на меня смотришь. А ты уже и на других стал засматриваться? Скажи честно. Я тебе уже надоела?

— Глупости какие! — мужчина улыбнулся, и прошептал ей жарко на ухо: — Вот придем домой, я тебе покажу, как ты мне надоела! А слежу я за ними, чтобы понять куда движется развитие балета.

— Ладно, я и сама чувствую, что повторяюсь. Как жалко, что Серафим Петрович умер. А у меня нет своего балетмейстера. Говори, что ты там увидел. Что можно придумать еще в этом фуэте?

— Смотри, одна крутит фуэте держа руки на поясе, вторая крутит несколько оборотов подряд, третья крутит их с прыжками, четвертая с выбросом рук вверх, пятая все вместе и с веером в руках! Видишь, сколько всего! В простом фуэте!

— Правда? Вот черт! — вздохнула Юля. — Но ты прав, нужно дальше работать! Ты мне поможешь?

— Конечно! Я готов вставить маленькие реактивные двигатели в пуанты и ты сможешь летать над с сценой! Но есть проблема, — давя рвущийся наружу смех, заговорщически прошептал Снегирев.

— Какая? — загорелась от такой идеи девушка.

— Пожарники могут запретить! — расхохотался не сдержавшись-таки инженер.

— Да ну тебя, Снегирев, — стукнула шутливо его Юля, и тоже громко рассмеялась, осознав, что он шутил. — А еще изобрети к таким пуантам реактивную метлу, и можно ставить балет «Шабаш на Ведьминой Горе», в главной роли ведьмы — Юлия Петрова и ее реактивная метла!

Они — смеясь, обнимаясь и целуясь — незаметно дошли до своего дома и вошли в домовую арку. Словно из ниоткуда, перед влюбленными вырос человек, который отделился от стены, где прятался в тени.

— Ну здравствуйте, голубки, — прошипел противный мужской голос.

— Кочергин? — брезгливо произнес Иван Петрович. — Ты все никак не успокоишься. Смотри, тут не партсобрание, я тебе рыло точно сейчас начищу!

— Ванечка, а это кто? — испуганно спросила девушка прижавшись к своему спутнику.

— Не бойся, Юлечка, — спокойной ответил тот, — это просто один негодяй. Мой бывший заместитель! Кстати, и твой бывший поклонник. Очень уж он хотел быть твоим покровителем, но обломилось.

— А что ему нужно? Он такой противный! Ой! — вдруг вскрикнула девушка присмотревшись к тому, который преградил им дорогу, — а я его знаю! Я его портфелем стукнула однажды. Он чуть лапать меня не начал!

— А он донос написал на меня о тебе. Что я совратил и соблазнил несовершеннолетнюю девушку, используя свое служебное положение влияние. Якобы угрозами склонил тебя к сожительству! Как тебе? Оказывается ты со мной под страхом жизни и смерти живешь. То есть отзеркалил на нас все то, что он делал сам с другими девушками. Он оказался одним из тех «Гладиаторов», которых — в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году — избежали разоблачения и наказания. Сидеть бы ему тихо, так решил и меня подсидеть и тебе отомстить. Но просчитался.

— Да, не повезло мне в тот раз, — осклабился Кочергин.

— Ты думаешь, тебе просто не повезло? — усмехнулся Снегирев. — А я вот давно за тобой наблюдал. И мои друзья из органов собрали о тебе всю информацию. Поэтому я подготовил свой доклад в Комиссию партийного контроля. И вот тогда собрание с разбором персонального дела Снегирева переросло разбор личного дела Кочергина!

— А чем все закончилось? — спросила пришедшая в себя и успокоившаяся Юля.

— Выгнали его из партии и уволили с работы! — брезгливо ответил ее кавалер. — Но ему видно этого мало. Он хочет, чтобы ему и морду набили для полного «счастья»!

— Закончил, Снегирев? — ехидно спросил Кочергин. — Но тут ты ошибся. У меня куда более серьезные планы! На тебя и твою балетную сучку!

— Ну все, урод! — разозлился Иван Петрович. — На твои оскорбления в мой адрес мне наплевать, но мою женщину никто обижать не будет!

— А это мы сейчас посмотрим! — усмехнулся несостоявшийся покровитель Юли, и, сунув правую руку в карман, вытащил оттуда пистолет направляя его на девушку.

— Ты с ума совсем спятил? — искренне удивился его бывший начальник тут же заслонивший собой балерину. — Я же тебя хорошо знаю. Ты трус. Ты что, думаешь тебя не найдут? И зная кто я, тебя точно расстреляют! Через трибунал.

— Рот закрой! Дай мне сказать, — оборвал его Кочергин, — давно я этого ждал. Я сначала пристрелю твою сучку. Причем стрелять буду в живот, чтобы она хорошо помучилась прежде чем сдохнет, а ты хорошо пострадал, глядя как она корчится от боли. Тебя я тоже застрелю, но чтобы тоже не сдох сразу. Ты говоришь, что меня будут искать? Пусть ищут. А меня уже не будет.

— Неужели застрелишься? А мочи-то хватит? — насмешливо произнес Иван Петрович лихорадочно соображая, что ему делать.

— Нет, я что идиот? Я уеду за границу, там где меня давно ждут! — торжествующе произнес его оппонент.

— Так вот кто был у нас крысой! — вдруг понял Снегирев. — Значит это ты британцам сливал информацию о нашем проекте?

— Догадался? — зло ощерился предатель.

— А ты не боишься вот так мне об этом говорить? — недобро усмехнулся инженер.

— Не боюсь, ты и твой балетная прошмандовка ничего никому не скажете! Унесете все с собой в могилу. А я буду наслаждаться роскошной жизнью на своей вилле! Ладно, хватит болтать. Пора умирать! Отойди от девки, иначе я прострелю тебе колени, ты упадешь, а я ее все равно застрелю.

— Не так быстро, — и мужчина решительно бросился на изменника. Грохнул выстрел, но Снегирев успел отобрать пистолет и выстрелил Кочергину в ногу. Тот завизжал от боли и ужаса, и упал на землю с криками:

— Я умираю! Скорее врача! Я истеку кровью!

Когда Иван Петрович повернулся к застывшей от ужаса Юлии, на его животе расплывалось красное пятно.

— Юлясик, с тобой все нормально? — Потом он пошатнулся и упал, не выпуская из рук пистолет. Юля страшно закричала и бросилась к нему:

— Ванечка! Ваня! Он тебя ранил! — закричала она обнимая его. — Вызовите кто-нибудь скорую!

— Нет, он меня… убил, — с трудом произнося слова, но улыбаясь, зашептал ее кавалер, — это хорошо.

— Что ты говоришь, Ванечка! Ты бредишь! Сейчас я зажму твою рану, потерпи, милый! — она ладонью пыталась закрыть пулевое отверстие. Через ее пальцы сочились струйки крови: — Не умирай. Только не умирай. Не оставляй меня одну, пожалуйста! — она зарыдала.

— Это ко… конец, Юленька моя. Я даже рад, что так все получилось.

— Что ты такое говоришь? Я тебе так надоела? — плакала Юля.

— Глу… глупости не гово… ри, хорошо… что… так в бою… защи… щая любимую, а не хри… хрипя и корчась от… боли на боль… ничной койке, лысый и страш… ный! За… помни меня так… таким, и прости, люб… лю… те. — и его тело обмякло в ее руках, став страшно тяжелым. Из груди Юли вырвался ужасающий крик, эхом отразившийся от стен арки и растворившийся в шуме вечернего города.

Зазвучали свистки милиционеров и под арку ворвались два сержанта.

— Что случилось?! — закричали они, увидев кровавую картину.

— Он английский шпион и застрелил Ванечку! — закричала Юлия указывая на орущего Кочергина.

— А почему пистолет не у него? — спросил один из сержантов.

— Ваня его отобрал, но он успел выстрелить в него!

— Так, ты давай к консьержке, вызывай скорую, и нашим отзвонись, пусть они сообщат куда следует. Шпионы — это не наше дело. А я ногу ему перевяжу, а то истечет кровь.

Один милиционер побежал к подъезду, а второй подошел сначала к рыдающей Юлии, присел и приложил сжатые пальцы к шее Снегирёва.

— Он умер, — сказал он, снимая фуражку.