— Что это значит? — не поняла мама Юли жест мужчины.

— Татьяна Григорьевна, — нерешительно начал Иван Петрович, — я долго думал о том, признаться ли Юлии в своих чувствах к ней или не стоит. Я же все понимаю. Даже если она меня полюбит, то что ее ждет в будущем? Пять, десять лет семейной полноценной жизни, как женщины и мужчины. А потом? Она вступит в расцвет своей женской силы. А я? Превращусь в дряхлого старика рядом с неудовлетворенной и очень красивой, привлекающей внимание молодых мужчин, подругой? Даже если она не будет мне изменять, будет ли она счастлива живя с бессильным — в мужском плане — спутником? Французы, правда, говорят, пока у мужчины есть хоть один палец, он все еще мужчина, но это всего лишь остроумная шутка.

— Вы говорите все, что я хотела сказать Вам сама! Вы что же, читаете мои мысли? — удивленно произнесла женщина.

— Я скажу Вам больше! Если бы мне была отмерена долгая жизнь, я бы не стал тревожить своими признаниями Юлю. Просто помогал бы, как анонимный доброжелатель, наблюдая из далека, как она расцветает: и как балерина, и как женщина.

— Что же изменилось? Я Вас не понимаю! Говорите яснее! То Вы хотите быть с ней, то вдруг не хотите!

— Для того, чтобы Вам это объяснить нужно вернуться в тысяча девятьсот сорок шестой год. То, что я скажу — это государственная тайна. Никому об этом не рассказывайте. Очень Вас попрошу. Хотя, признаться откровенно, сейчас я уже ничего не боюсь. Но у вас могут быть проблемы из-за меня.

— Вы уже сказали об этом, — нетерпеливо бросила заинтригованная женщина, — говорите же дальше! Мы с Вами уже такого натворили, что еще одно нарушение вряд ли сильно ухудшит наше положение.

— Мы с моим другом Мишей, и другими учеными, работали над оружием. Самым страшным оружием в мире… Вы понимаете о чем я говорю?

— Конечно, — кивнула мама Юли, — атомным.

— Нам — инженерам — было поручено проверить расчеты наших физиков-теоретиков, о критической массе вещества, которое необходимо для возникновения цепной реакции деления. Делали мы это очень просто. Наши теоретики только головой качали. На фиксированной платформе располагалась половина заряда. А вторая половина находилась на второй платформе. Вторая платформа размещалась на рельсах, как в детской железной дороге. С помощью двух тросов и двух барабанов, на которые эти тросы наматывались, мы: то приближали вторую тележку к первой, то отодвигали ее. Одновременно регистрируя скорость деления с помощью счетчика Гейгера.

— Зачем? И что это за счетчик?

— Взрыв происходит тогда, когда две половинки нужного вещества соединяются вместе. В результате, образуется критическая масса, запускающая цепную реакция деления атома, и эта цепная реакция становится неуправляемой, что приводит к высвобождению колоссального количества энергии. А счетчики регистрируют количество таких делений. Без критической массы, эта цепная реакция деления не наступает. Большего я сказать не могу, да и не нужно.

— Я понимаю, — кивнула его собеседница, — и не нужно. Я все равно ничего не понимаю.

— Так вот, мы постепенно увеличивали массу вещества на обеих платформах: то приближая их друг к другу, то удаляя, — продолжал Снегирев, — и наконец, наступил момент, когда счетчик начал щелкать все чаще, сообщая о том, что началась цепная реакция. Миша стал быстро крутить ручку второго барабана, чтобы вторая платформа отъехала от первой как можно быстрее. Иначе…

— Что иначе? — женщина замерла в предвкушении.

— Иначе, неконтролируемая цепная реакция привела бы… — мужчина пожевал губами, и продолжил: — привела бы атомному взрыву в центре Москвы. Этого допустить было никак нельзя.

— И что произошло? Вы ведь не просто так мне об этом рассказываете?

— Миша, от волнения, так дернул ручку второго барабана, что она заклинила. Счетчик стучал как сумасшедший, я в тот момент, решил, что нам: всему городу, нашим родным, близким и миллионам наших людей, конец, — глухо произнес Снегирев вспоминая события того, едва не ставшего трагическим дня.

— И как Вы спасли ситуацию?

— Не я. Миша. Он бросил ручку барабана, открыл дверь в комнату с платформами и…

— Что «и»?

— Руками оттащил вторую тележку от первой. Цепная реакция сразу прекратилась.

— Какой молодец! — восторженно воскликнула мама Юли.

— Молодец, — грустно произнес инженер, — он умер через неделю, от кровавого поноса и рвоты. Доза облучения была огромной. Его кишечник погиб и не восстановился. Мне повезло больше. Меня защитила перегородка отделявшая комнату с тележками от пульта управления ими. Но и я провалялся полгода на больничной койке — лысый и худой, как скелет. Но я выжил. Нас обоих наградили званиями Героев Советского Союза. Мишу посмертно. Его хоронили в свинцовом гробу, тело и после смерти страшно фонило.

Мужчина замолчал, с болью в душе вспоминая прошлое. Молчала и Татьяна Григорьевна, уже по другому смотревшая на возрастного ухажера своей юной дочери. Он теперь не казался ей всего лишь одержимым похотью стариком. После откровенного признания, теперь картина рисовалась другими красками.

— Мне тогда показалось, что я обманул Старуху с косой, — вздохнув продолжал Снегирев. — Прошло больше десяти лет и я чувствовал себя вполне прилично. А вот месяц назад, я проходил очередное ежегодное плановое обследование, — он замолчал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И что? — с тревогой спросила женщина.

— Болезнь вернулась, — не стал тянуть Иван Петрович, — эскулапы дают мне максимум пять лет. Причем четыре из них обещают вполне приличное состояние.

— А ошибки быть не может? — сочувственно спросила его собеседница.

— Это вряд ли, — улыбнулся мужчина, — Вы знаете, Татьяна Григорьевна, знание времени, когда тебя не станет, имеет удивительный эффект.

— Интересно какой?

— Первый, — рассмеялся ухажер ее дочери, — я перестал бояться.

— А разве Вы чего боитесь? — удивилась мама Юли.

— Еще как. Например, свою домохозяйку. Веру Федоровну. Шучу. Раньше я боялся: руководства, возможности невыполнения заданий и поручений, срыва планов, да и много такой же ерунды. Я всю жизнь служил. Партии, народу, государству. Служил всем им забыв об одной вещи!

— Какой?

— Я забыл о службе себе. О том, что я и перед собой имею обязательства. Например, быть счастливым в личной жизни. Чего у меня никогда не было. И я принял решение. Я давно люблю Юлю. С тех пор, как увидел ее первый раз — четыре года назад. На выступлении в Большом Театре. Тогда она мне просто понравилась, как дочка, которой у меня никогда не было. Я сидел с людьми, которые уже стали между собой делить более взрослых балерин. Это мне показалось дикостью, но я понял, что через пару лет, возможно кто-то будет делить так и Юлию. А то, что это произойдет я не сомневался. Она была уже тогда такой красавицей.

Поэтому, я стал следить за ней, и всем говорить, что это моя избранница, и что я ее никому не уступлю. И я не ошибся. Когда ей исполнилось шестнадцать лет, мне пришлось пресечь несколько поползновений в ее сторону со стороны ряда чинуш. Но одновременно с тем, как она хорошела и взрослела, превращаясь из гадкого утенка в прекрасную лебедь, я и сам не заметил, как мои платонические и отцовские чувства к ней, переросли в нечто совсем иное.

— И Вы влюбились в мою дочь, — уверенно произнесла мама Юли.

— Именно так. Но сказать ей об этом тогда, было немыслимо. Поэтому я ограничился тем, что продолжал оберегать ее, и одновременно думать, как помочь ей стать великой балериной. Думал ли я тогда о том, чтобы признаться ей? Нет! Я уже сказал почему. Но я работал над конструкцией специальных пуантов для нее и материла, из которого его можно было бы сделать. На это у меня ушло три года. И сегодня Юля их впервые примерила. Завтра мы встретимся с Елизаветой Павловной и будем готовить номер, в котором Юля покажет то, что никто до нее не делал. Это будет нечто грандиозное! Мы пошьем ей красивый костюм и пачку! Она будет блистать среди всех своих подруг!

— Спасибо Вам. Это очень все необычно. Я не встречала раньше таких людей как Вы, тут нужно честно признаться.

— И я решился признаться Юле в своих чувствах. То, что я умру через пять лет, это даже хорошо!

— Что же в этом хорошего? — удивилась Татьяна Григорьевна.

— Все! — уверенно ответил мужчина. — Если Юля ответит мне взаимностью, у нас будет несколько лет полного счастья. А потом, когда я уйду, она будет обеспеченной молодой женщиной. И это позволит найти ей новое счастье, с другим мужчиной. Но экономическая независимость позволит ей это сделать не оглядываясь на все остальное, а только слушая свое сердце.

— А если, — мама Юли внимательно посмотрела на кавалера своей дочери, — а если она полюбит Вас на всю жизнь? Одного? И больше никого никогда не встретит и сможет полюбить? Такой расклад Вы не предусмотрели?

— Молодость хороша тем, что все раны быстро заживают, — вздохнул Снегирев. — Хотя, пример «друга» Вашего отца показывает, что это иногда не так. Но ведь может случиться и другое.

— Что именно?

— Юля может вообще никого не полюбить. Разве такое предположить нельзя? — возразил ей мужчина. — Вы сами тому — яркий пример! После развода с Вашим мужем, Вы больше ни с кем не встречаетесь.

— Это верно. Но у меня осталась дочь. Я всю жизнь посвятила Юле. А что останется у Юли после вашего с ней романа? Кроме материальных благ?

— Да, я знаю. А Юля… она талантливая и целеустремлённая, всю жизнь посвятит балету! Это я уже понял. Раньше, чем она закончит выступления на сцене, она рожать не будет. А это не раньше, чем ей исполнится тридцать пять ‐ сорок лет. Посмотрите на Уланову.

— А Семенова родила! — парировала мама Юли.

— Родила, а потом оставила сцену.

— Хорошо, — задумалась Татьяна Григорьевна. — Вы знаете, когда я Вас ждала, то думала, что увижу старого ловеласа, который охотится за молоденькими девушками, выскажу Вам в лицо все, что думаю, о таких людях как Вы, выгоню в позором и запрещу Вам встречаться с моей дочерью.

— Я бы тоже так думал, — улыбнулся мужчина, — на Вашем месте.

— Но после беседы с Вами, признаюсь, для меня совершенно неожиданной, я изменила свое решение.

— Могу я узнать, кокой вердикт Вы мне вынесли? — с волнением спросил Снегирев.

— Моя дочь теперь совершеннолетняя и я не имею права выносить вердикты за нее. Пусть решает Юля! Если она Вам откажет, тогда не обессудьте. Но если она примет Ваши ухаживания, я не буду возражать. Надеюсь, я не пожалею об этом решении! — вздохнула мама. — Но прошу Вас, не обижайте и, самое главное, не балуйте ее! Она к этому быстро привыкнет с Вами, а что потом будет делать, когда Вас не станет?

— Клянусь, что постараюсь — за все то время, что нам отведет судьба вместе — сделать все для ее счастья! — пообещал расцветший от согласия потенциальной тещи Иван Петрович. — А сама Юленька ни на секунду не усомнится в правильности своего выбора.

— Ну, если вы закончили меня без меня обсуждать и сватать, идите пить чай и есть торт! — из-за дверного косяка показалась хитро улыбающаяся мордашка юной балерины. — И можете на меня так удивленно не смотреть. Да, я все подслушала! Я и не знала, Иван Петрович, что Вы такой герой. Спасибо, мамуля. Но я еще ничего не решила. Я еще думаю. Может приму ухаживания, а может и не приму, — будущая Прима Большого театра кокетливо поводила мыском вытянутой ножки по полу. — Я девушка очень уж переменчивая и непостоянная!

Все громко рассмеялись и отправились на кухню.

— Возвращайте меня обратно! — все услышали голос Юрия Владимировича.

— Ну как Вы? — сочувственно спросил трансперсонавта дедушка Насти, когда тот вошел вместе с Екатериной Викторовной в зал управления трансперсонодрома.

— Вы не поверите, но мне стало легче, — задумчиво ответил Князев.

— А можно узнать почему? — не удержалась как всегда Настя.

— Вы знаете, все эти годы я думал и никак не мог понять, ну что она в нем нашла? В этом похотливом старике. Чем он лучше меня и вообще других мужчин, что окружали её. Ведь у неё было столько поклонников, вы даже представить себе не можете. Почему она его так любила? Даже через столько лет после его смерти? И вот только теперь я все понял.

— А что же Вы поняли? — вмешалась Лиза.

— Вы, наверное, удивитесь тому, что я скажу. Но он был лучше меня. Лучше меня во всем. Он и город спас, и ей пуанты придумал, и даже специальную резину изобрел. И работа над этим, как оказалось, много лет. Нет, это была не похоть. Это была настоящая любовь. И не было у Юли никакого шанса устоять. Вот скажите, милые девушки, если бы у вас появился такой поклонник, — он обратился к подружкам — Насте и Лизе, — вы бы устояли перед ним?

— Так как перед таким устоишь? — вздохнула Лиза, — одни звезды Героя Советского Союза и пуанты чего стоят.

— Вот и я об этом. Это не я был не достоин ее любви, это он оказался слишком хорошим.

— Юрий Владимирович, куда Вы еще хотите отправиться? — спросила Князева бабушка Насти.

— Если можно, я бы хотел посетить их завтрашнюю встречу с Елизаветой Павловной. Потом их последнее свидание, и тот вечер, когда она написала письмо и… — он запнулся, — покончила с собой.

— Хорошо, завтра и полетим на их встречу с Гердт, — кивнула Екатерина Викторовна.

— А что с конструкцией пуантов? — перешел к текущим делам старый танцор. — Когда мы сможем начать репетиции? Времени у нас тоже не так много.

— Сегодня мы встречаемся с моим прадедушкой Сережей и его женой Анной, — отчиталась Анастасия.

— Они приедут, чтобы посмотреть запись разговора Снегирева и Юли, и заняться изготовлением пуантов, — пояснил уже за внучку именитый дедушка, — на сегодня все, встречаемся завтра.

Кортеж Ивановых-Бессоновых въехал на территорию загородного поместья. Там их уже ждал отец главы клана со своей женой.

— Дедуля и бабуля, — Лиза и Настя бросились обнимать, одна дедушку и неродную бабушку, а вторая прадедушку и неродную прабабушку. — Вы так редко нас навещаете!

— Так мы уже старые, вот и приходится вам приезжать к нам, — рассмеялись старики. Потом они поздоровались с сыном и невесткой.

— Давайте к делу, я соскучился по настоящей работе, — потирая руки, сказал старый инженер. — Что нужно придумать для нашего Настеныша?

Все вошли в дом и стали смотреть запись видео с полетом Князева. Отец Александра Сергеевича внимательно слушал рассматривая рисунки, которые делал Снегирев.

— Кустарщина! — наконец, вынес он свой вердикт. — Но очень талантливая кустарщина. А что, неужели никто до этого не додумался с тех пор? Ведь это так просто.

— Батя, — рассмеялся дедушка Насти, — а что тебя удивляет? Ты помнишь щипцы Чемберлена?

— А что это еще за абракадабра такая? Щипцы Чембер… кого-то там? — спросила Настя.

— О! Это очень интересная медицинская история! Питер Чемберлен — это имя двух братьев. Питера Чемберлена-старшего и Питера Чемберлена-младшего соответственно. Братья были сыновьями хирурга Гильома Чемберлена жившего в тысяча пятьсот сороковом и умершем в тысяча пятьсот девяносто шестом году. Он был гугенот, который сбежал со своей женой Женевьевой Виньон из Парижа в Саутхемптон. Это, если кто-то не помнит, Англия. Так вот сбежали они в одна тысяча пятьсот семьдесят пятом году, спасаясь от религиозных гонений. Братья эти известны тем, что первыми придумали акушерские щипцы. Их изобретение — около ста лет — оставалось фамильным секретом, благодаря которому, с одной стороны, семья Чемберленов достигла благосостояния, а с другой — сокрытие этого изобретения стоило жизни многим и многим младенцам. Тайна конструкции щипцов хранилась в семье Чемберленов более ста лет. На какие только братья не пускались ухищрения, чтобы сохранить секрет инструмента. Когда они прибывали в дом к роженице, то вместе с собой доставляли и огромный деревянный ящик, в котором, якобы, и находилось «секретное изобретение». Роженице завязывали глаза, а всех родственников изгоняли в другую комнату. Родственники слышали странные звуки работающего механизма, всевозможные звоночки и удары, пока не раздавался, наконец, крик младенца. А на самом деле, акушерские щипцы состояли из двух перекрещивающихся ветвей, которые своими верхними половинами, так называемыми «ложками», обхватывают головку плода с двух сторон. Нижние половины служат рукояткой, за которую тянут или по научному — производят тракции. На месте перекрещивания ложки смыкаются особого рода замком. И никаких звуков они не издавали, — рассмеялся, заканчивая свой рассказ, Александр Сергеевич.

— Вот жлобы! — удивился его отец. — Но мы секрет своих пуантов тоже некому не раскроем!

— Ну ты, дедушка, даешь! — рассмеялась Лиза. — Сам их ругаешь, и сам же хочешь спрятать этот секрет!

— Ты не путай, Лизонька, спасение жизни в родах, и балет! Наша тайна никому не навредит, и никого не погубит! — отрезал ее дедушка. — Короче, Настенька, давай свою ножки и будем слепки делать. Я все привез!