— Сейчас! — Иван Петрович подошел к серванту, и, открыв дверцу, вытащил оттуда какую-то папку, которую положил в кожаный портфель.

— Юленька, я сейчас переоденусь быстро, а ты меня подожди здесь. На твою маму нужно произвести должное впечатление, — с этими словами мужчина исчез в спальне.

Юля с любопытством оглядывала большую комнату, в которой с пола до потолка возвышались стеллажи забитые книгами. Взгляд замер на стене над диваном, где висел портрет совсем юной миловидной женщины. Девушка сразу же интуитивно почувствовала какую-то скрытую неосознанную неприязнь к ней.

— Это супружница Ванина. Ныне покойница, — произнесла незаметно подошедшая Вера Федоровна.

— А от чего она умерла? — спросила Юля.

— Рак нашли. Поздно правда. Сгорела за три месяца, сердешная, — вздохнула домработница.

— Иван Петрович сильно горевал? — осторожно спросила балерина, стараясь выяснить как у них обстояла семейная жизнь.

— Ты не переживай, Юленька, — обняла ее пожилая женщина, — не любили они друг друга.

— А зачем тогда они жили вместе? — удивилась девушка.

— Запутанная эта история. Поженились они еще во время Гражданской войны по заданию партии.

— Это как?

— А так. Ваня в партию вступил в семнадцатом году. Во время Гражданской войны работал подпольщиком в Крыму. Там его арестовали и пытали. На спине шрамы до сих пор остались. Ну даст Бог сама увидишь.

При этих словах Юля густо покраснела, смутилась, но возражать не стала, а женщина только улыбнулась и продолжила:

— Так вот, чтобы поддерживать с ним связь отрядили девушку, тоже члена партии. А в тюрьму для свиданий допускали только родственников. Вот им и выправили документы, что они женаты. А потом Ваня учился, стал большим начальником, его по партийной линии продвинули. А у них разводы очень даже не приветствуются. Вот так они и прожили — как друзья — всю жизнь! Да и некогда Ване было шуры-муры крутить, все время в работе. Я его если кушать не позову, он может целый день проработать.

— И что, они не спали вместе? — тихо спросила ошарашенная такими новостями Юля.

— Спали они в разных комнатах, — ответила Вера Федоровна. — Покойница, она себе кого-то нашла, но в дом не водила, это нужно честно сказать. Семейную честь на людях блюла. Ну а Ваня не скажу точно, может кто-то у него и был, я уж не знаю. Так что, может ты его первая настоящая любовь, — женщина вздохнула и вытерла краем передника глаза, — и скорее всего последняя. Ты не спеши, не руби с горяча. Присмотрись. Он хороший.

Юля промолчала и ничего не ответила, но все равно смотрела на портрет с неприязнью.

— А вот и я! — из спальни вышел Иван Петрович.

— Ну смотри! — всплеснула руками домоправительница. — Ну разве он не хорош?

На мужчине был прекрасный костюм, шелковая рубашка и новый галстук придающий солидности. Но не это привлекло внимание Юлии. На правой стороне его груди было несколько значков «говоривших» о том, что их обладатель является лауреатом различных государственных премий. А вот на левой стороне — сияли две золотые звезды. Одна Героя Советского Союза, а вторая — Героя Социалистического труда. Под ними располагалась колодка с большим количеством разных планок.

Девушка пораженно рассматривала своего преобразившегося кавалера.

«А он действительно очень даже ничего!» — подумал она про себя, впервые посмотрев на него не как на чудаковатого старика, а как женщина смотрит на мужчину.

— Твоя мама любит шоколадный торт с коржами пропитанными коньяком? — спросил довольный произведенным эффектом Снегирев.

— Да! А откуда Вы это знаете? — удивилась Юля.

— Я все знаю, потому что заранее готовлюсь к таким важным встречам, в отличии от некоторых юных дев, которые совсем не готовятся к урокам! — рассмеялся мужчина.

— Ну вот. Мама меня учит, Лизавета меня учит, а теперь и Вы меня будете учить! — надулась девушка.

— Мы все тебя любим! Поэтому и учим, — не растерялся ее кавалер, — а любимые цветы у мамы красные гвоздики?

— Да! — подтвердила дочка.

— Хорошо, их купим по дороге! Федоровна, неси пожалуйста торт! И мы поедем, мама Юли наверное уже беспокоится.

— А Вы что, приготовили торт заранее? А откуда Вы знали, что мама Вас пригласит? — продолжала удивляться юная балерина.

— Я не знал, но предполагал! И не ошибся!

— Почему? — недоверчиво посмотрела на него девушка и понизила голос. — Вы прослушиваете наши разговоры с мамой? Я в шпионских романах про такое читала.

— Нет, Юленька! Я не прослушиваю вашу квартиру. Это сложное и непростое дело. Для этого нужно привлекать соответствующие государственные специальные службы. А это привлечет внимание к вашей семье, что совершенно не нужно никому. А потому, что если бы у меня была такая юная дочь, — мужчина вздохнул, — и за ней стал бы ухаживать такой мужчина как я, то первым делом я захотел бы с ним познакомиться!

— Понятно, — облегченно выдохнула Юля.

— Ну поехали, Юля, бери торт, — и парочка покинула квартиру Снегирева.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

По дороге они остановились у цветочного магазина и купили роскошный букет красных гвоздик. Припарковавшись во дворе, под пристальными взглядами сидящих там домовых старушек, они поднялись на пятый этаж.

— Слушайте, Юлия, — улыбаясь произнес мужчина, — волнуюсь так, будто мне сейчас предстоит выступать на заседании Политбюро.

— Подождите! Дайте-ка я посмотрю на Вас, — девушка критически осмотрела своего кавалера, поправила ему узел галстука, смела невидимые пылинки с его плеча, и, улыбнувшись, шутливо сказала:

— Как бы моя мама сама в Вас не влюбилась!

— Мое сердце уже занято одной прекрасной и подающей большие надежды, юной балериной, — серьезно ответил мужчина, — не знаю только, как она ко мне относится.

— Какой Вы быстрый, — рассмеялась лукаво девушка, — молодая юная балерина сама еще ничего не знает. У нее впереди еще двадцать восемь свиданий. Есть еще время подумать. Ну что? Готовы?

— Готов! Как пионер! — кивнул Снегирев и Юля нажала кнопку дверного звонка.

Дверь сразу распахнулась. На пороге стояла мама девушки.

— Здравствуйте, Татьяна Григорьевна! — поздоровался мужчина протягивая букет цветов.

— Здравствует! — строго ответила женщина, принимая цветы и внимательно рассматривая ухажера своей дочери. — Проходите.

Все проследовали в гостиную. Увидев в руках дочери свой любимый торт, хозяйка квартиры сказала:

— И это Вы знаете? Какие цветы я люблю, какой торт. Надо же. Хорошо всё выведали.

— Знать то, что любит мама такой чудесной девушки как Юля, это просто необходимость, — учтиво ответил мужчина.

— Юля! Сходи-ка на кухню и поставь чайник, — приказала мать.

— Хорошо, мамуля! — девушка виновато посмотрела на своего кавалера и вышла из комнаты.

— Надеюсь, Иван Петрович, Вы не думали, что за букет цветов и торт я Вам продам свою единственную дочь? — в упор глядя на собеседника, начала Татьяна Григорьевна, — я тоже собрала информацию о Вас. Ни Ваше высокое положение, ни заслуги перед государством — не дают Вам никакого права портить жизнь моей Юлии! И Ваши звезды Героя Вам не помогут!

— Простите, что я Вас перебиваю, и прежде чем Вы скажете, что я старый похотливый сластолюбивый развратный старик и козел, и все в этом же роде, я скажу только две вещи, — улыбнулся Снегирев.

— Однако! Вы оказывается еще самокритичнее, чем я! — растерялась от таких слов мама Юли.

— Вы даже не знаете сотой части тех слов, которые я себе сам сказал, когда понял, что влюблен в Юлю, — грустно произнес мужчина, — не думаю, что услышу от Вас что-то новое. И я уверен, что Вы не продадите свою дочь ни за какие богатства этого мира. Но не это главное. Я приготовил для Вас и для Юли особый подарок, — с этими словами он открыв свой портфель и вынул оттуда папку взятую им из серванта своей гостиной.

— Это что? — спросила с любопытством вернувшаяся из кухни девушка.

— Посмотрите сами, — Снегирев открыл папку, вынул оттуда машинописный лист и протянул его маме Юли.

— Интересно, что там? — шепотом спросила Настя Лизу?

— Может быть документы на машину или квартиру? — предположила ее тетя.

— Это вряд ли, — произнес Лукин, — в то время квартиры были государственные, он не мог ее подарить. Юля не имеет прав, зачем ей машина? Судя по тому, что я узнал о Снегиреве, он не станет действовать так примитивно, делая такие стандартные подарки. Они то точно будут похожи на попытку покупки Юлии. Думаю, он приготовил им нечто особенное. Сейчас все узнаем.

— Что это? — тоже спросила Татьяна Григорьевна, рассматривая протянутую бумагу.

— Читайте вслух, пожалуйста, — попросил мужчина.

— Хорошо, — женщина надела очки, и стала читать: — Военная коллегия Верховного Суда СССР. Рассмотрев дело номер 836 3128 о контрреволюционной деятельности члена террористической группы Григория Федоровича Петрова… — её взгляд начал взволнованно «метаться» по строчкам, — отменить приговор Особого Совещания… признать право осужденного на реабилитацию.

— Мамочка, ты что! — закричала Юля, глядя на то, как по лицу ее мамы ручьями заструились слезы. — Иван Петрович, что это за бумага?

— Это бумага о реабилитации отца твоей мамы и твоего дедушки, — вздохнул ее кавалер, — мне очень жаль.

— Вам жаль? — женщина с ненавистью посмотрела на него, отшвыривая бумагу. — Расстреляли невинного человека, сделали нашу с Юлей жизнь невыносимой, и Вам просто жаль? Ненавижу и Вас, и Вашу кровавую власть! Будьте Вы прокляты все!

— Я понимаю Ваше горе, — сухо ответил Снегирев, — и Ваши слова про власть я не слышал. Сейчас, конечно, не прежние времена, но говорить так я Вам категорически не советую. Подумайте о Юлии. Я никогда не работал в репрессивных органах. И не имею к ним никакого отношения. Наоборот, я многим помогал.

— Мама! Не говорит так, пожалуйста, — с отчаянием произнесла Юля, — Иван Петрович не такой. Он Елизавету Павловну от лагеря спас, и семью Веры Федоровны — своей домработницы — от ссылки выручил!

— Извините, — произнесла мама девушки уставшим голосом, — это просто так неожиданно. Я и так знала, что он ни в чем не виноват.

— Не совсем так, — вздохнул мужчина, — я читал его дело. Там не все так просто.

— Расскажите, — попросила Татьяна Григорьевна, и более уважительно добавила: — Пожалуйста.

— Конечно, — кивнул кавалер ее дочери, — если Вы меня спросите, ненавидел ли он Советскую Власть, я скажу: — Да, он ее ненавидел. Участвовал ли он в подпольной контрреволюционной деятельности? Да, участвовал! Справедливо ли ему вынесли смертный приговор? Нет, не справедливо!

— Вот видите! Расстреляли невиновного человека! — запальчиво выкрикнула ему в лицо мама Юли.

— Я внимательно прочитал все дело. Я нашел следователя НКВД, который его вел, — произнес спокойно Снегирев, — и долго с ним говорил.

— Неужели он запомнил дело дедушки? — спросила Юля. — Это же было так давно.

— Запомнил, Юленька, — вздохнул ее ухажер, — запомнил, что сам следователь считал Вашего дедушку невиновным, точнее виновным, но не заслуживающим высшей меры. Он ходатайствовал только о пяти годах лагерей.

— Какой добрый палач выискался, — бросила мама Юли.

— Он не был добрым, он был объективным. Ваш отец был идеологом группы заговорщиков, но сам не принимал участия в актах саботажей и диверсий.

— Почему же его тогда расстреляли?

— Потому что на суде его подельники… да, да, подельники, — повторил настойчиво Иван Петрович глядя на вскинувшуюся при этих словах женщину, — оболгали его!

— Как? — поразилась дочь репрессированного. — Они же были товарищами, я помню они к нам домой приходили.

— Товарищи? — горько усмехнулся инженер. — Да с такими товарищами и врагов не нужно. Был один такой генерал, перебежчик — Григорьев. Тоже антисоветчик. Он хорошо знал, чем дышат люди в таких подпольных организациях. Даже книгу в США издал, мне товарищи из органов зачитали одну цитату из этой книги.

— И что это за цитата? — с любопытством спросила юная балерина.

«В подполье водятся только крысы!» — процитировал по памяти ее кавалер, — так вот, чтобы спасти свои шкуры на суде, они все дружно сказали, что именно Ваш отец: руководил, направлял, планировал и координировал все террористические акты, которые успели провести члены этой группы. Что он был главарем всей этой организации. Правда, им это все равно не помогло, их всех растеряли.

— Этого не может быть! Вы все лжете! Вы все придумали! — в отчаянии снова крикнула, убитая и раздавленная такими новостями, женщина.

— Я понимаю Вас и предвидел такую реакцию. Сейчас я Вам кое-что покажу. Имейте ввиду: и я, и тот человек, который это мне дал — мы нарушаем все мыслимые и немыслимые инструкции. Если органы об этом узнают, он пойдет под трибунал, а меня выгонят из партии и уволят с работы. И это в лучшем случае, — серьезно произнес Снегирев.

— Боитесь? — с презрением спросила Татьяна Григорьевна.

— Боюсь, но не за себя. Вы скоро поймете почему. А за то дело, которое я делаю для страны, в том числе и для Вас, — устало произнес Иван Петрович.

— Хорошо, не бойтесь я обещаю молчать. Покажите, что Вы там еще принесли, — попросила мама Юли.

— Это допрос так называемого друга Вашего отца, — инженер вынул и портфеля старый пожелтевший лист с напечатанным текстом и протянул его женщине. — Прочтите, и мне нужно будет его потом вернуть моему другу из органов, чтобы он положил его на место в дело.

Женщина стал читать. По мере чтения пальцы ее стали дрожать, а на лице отобразилась смесь брезгливости и ненависти. Дочитав, она бросила листок так, будто держала в руках ядовитую змею, и закрыла ладонями лицо.

— Как жить? — глухо спросила она. — Кому верить? Это же был его лучший друг? Они с детства были вместе. Даже за мамой моей ухаживали вместе, но она выбрала папу.

— Возможно, это и есть ответ на Ваш вопрос? — осторожно произнес Снегирев и вздохнул. — Некоторые раны болят и не заживают всю жизнь.

В комнате повисла тишина. Неожиданно, Юля вскочила на ноги и с криком: — «Чайник!», выбежала из комнаты.

— Спасибо Вам, Иван Петрович, — наконец, сказала женщина, — я понимаю теперь все. Почему меня назначили на должность. Это из-за реабилитации отца. А его реабилитировали с Вашей помощью. Благодарю Вас от лица всей нашей семьи. А теперь, давайте поговорим о моей дочери.

— Давайте! — с готовностью согласился мужчина.

— Какие у Вас планы и намерения в отношении Юлии? Вы женитесь на ней, если она Вас полюбит? — она в упор посмотрела на ухажера.

— Я готов, но и Вы и она будете против! — ответил инженер.

— Это понятно. Вы не обижайтесь, но Ваш возраст говорит сам за себя! Вы мне в отцы годитесь, а не то, что Юле в мужья! — усмехнулась мама девушки.

— И это тоже, но самое главное в другом, — с глубокой печалью в голосе произнес Снегирев.

— И что же еще?

— Во-первых. Если Юля выйдет за меня официально замуж… — начал он.

— А неофициально — это значит, что она станет Вашей любовницей? — ехидно заметила женщина.

— Я продолжу, — улыбнулся Иван Петрович, — ей придется забыть о поездках за границу с гастролями Большого Театра, и об официальных приемах.

— Это почему же? — недоверчиво спросила женщина.

— Я закрытый человек. Носитель всевозможных государственных оборонных секретов. И моя жена будет закрытой тоже. Никто ее не выпустит никогда за границу. И она тогда не сможет стать Примой. Никогда. Кому нужна невыездная Прима?

— А я и не подумала об этом, — растеряно произнесла мама Юли.

— Я об этом подумал. И очень много, — вздохнул дважды Герой Советского Союза, — но есть еще более важная причина, по которой у меня осталось очень мало времени. У Юли его тоже, кстати, очень мало.

— Ну у Вас я понимаю, Вы старый, — безжалостно укола его потенциальная теща, — а у Юли почему мало времени?

— Вы знаете, что в этом году в труппу Большого Театра возьмут только двух балерин из ее выпуска? — спросил мужчина. — Одна уже утверждена, это Матвеева, а вот вторая кандидатура под большим вопросом. Там пять кандидаток, и у всех у них, кроме Юлии, есть высокие покровители!

— Выше чем Вы? — усмехнулась Татьяна Григорьевна.

— Есть и выше, чем я, — улыбнулся ухажер Юлии, — поэтому, Юля должна так выступить на выпускном экзамене, чтобы ни у кого не было больше никаких вопросов.

— И как это сделать? — встревожилась мама.

— Мы с Елизаветой Павловной уже работаем над этим. И кстати, у меня проблема связана не с моим возрастом.

— А с чем же?

— Вот с этим, — и Снегирев показал пальцем на Золотую звезду Героя Советского Союза.