Караульный на воротах долистал журнал до нужной страницы, громко звенул и махнул рукой, проезжайте. Створки поползли в стороны, выпуская нас в рассветную хмарь.

Центуриона решил оставить дома — слишком уж странно отреагировала принцесса на барса при нашей встрече. Ещё попробует забрать у меня пушистка — нет уж, спасибо.

Узнав, что неизвестно сколько времени ему предстоит провести на подушке вместо моей пазухи, барс повернулся хвостом и до самой ночи изображал глубоко оскорблённую особу. Эмилия пообещала кормить его до отвала, чуть сгладив неприятное послевкусием, и на этом переговоры завершились.

А вот за воротами меня ждал сюрприз.

— Наставник Рей! Сюда!

Сначала я увидел два снегохода и только потом Тобиаса. Учитывая габариты ученика, машинам это делало честь. Обе сверкали даже в утренних сумерках: хищные силуэты, широченные гусеницы, полированные кожухи двигателей и эмблема прокатной конторы на бортах. «Рысёнок» Герты рядом с ними смотрелся бы дворнягой на выставке породистых псов.

— Как вы и просили! — гордо доложил Тобиас. — Взял в аренду с запасом, на неделю. Я выбрал самые лучшие!

— Я просил надёжные, — с сомнением осмотрел я эти понтовые машинки. Такие бы в салонах на выставках смотрелись гораздо лучше, нежели в суровых условиях Нижних Земель. Пройдут ли они проверку на прочность? Надеюсь, что да.

— Так самые лучшие и есть самые надёжные!

Логика была железной, платила за неё семья Вентор, так что спорить я не стал. Тем более времени на метания уже не осталось.

— Артефакты взял?

— А как же! — ученик распахнул шубу, и у меня аж зарябило в глазах. Словно передо мной стоял какой-то серый торговец, а не обычный человек. Вся внутренняя часть одежды была увешана всевозможными прибамбасами, карманы топорщились от обилия артефактов, да и огромный баул, который лежал на одном из снегоходов, вероятно изобиловал ими тоже. — Все что надо, и ещё чуть-чуть про запас!

— Тогда по машинам, — надеюсь, толстяк не запутается в своем снаряжении. — К вечеру я хочу видеть гряду.

Первые часы мы шли по относительно проезжим местам. Снегоход слушался руля с полуслова, мотор урчал сыто и ровно, и я мысленно признал — в чём-то Тобиас был прав. Самые лучшие оказались вполне надёжными.

Но чем дальше мы углублялись за Край, тем менее проезжим становился рельеф, и совсем скоро мы затормозили перед стеной Бури. Марево уходило в обе стороны до горизонта, фиолетовые всполохи прошивали его сверху донизу, и гудело оно так, что вибрация чувствовалась через подошвы.

— Наставник, — Тобиас сглотнул. — Там же… Буря.

— Заметил. Хвалю за наблюдательность.

— Мы же её объедем?

— С дубу рухнул что ли? — удивленно посмотрел я на него. — Ты же единённый, тебе обычные эманации навредить почти не смогут. Тем более это окраины, Буря тут не плотная. Да и артефактов на тебе больше, чем на прилавках центральной оценочной палаты. Думаю, даже осколков не почувствуешь. Чего тебе бояться?

— Ну… всего?

— Вот и потренируешь стойкость. Просто держись за мной.

Буря приняла нас без церемоний. Осколки стабильно лупили по куполам Тобиаса каждые пять-десять минут, и всякий раз вокруг ученика расцветала белая вспышка сработавшей защиты. Первый час из-за спины доносился визг. Потом запас визга иссяк, сменившись на тихие причитания, но к третьему часу Тобиас освоился настолько, что провожал особо крупные осколки восторженным рёвом, как зритель на скачках.

Мне же дорога доставляла удовольствие почти неприличное. Цветное марево ласкало лицо, редкие осколки отдавались в груди приятным теплом, а нить воли скользила впереди, выбирая дорогу среди заструг.

Из Бури мы вынырнули во второй половине дня, сильно раньше планируемого. По прикидкам, дорога должна была съесть почти сутки, но арендованные звери отыграли у моих расчётов добрую треть. Пришлось мысленно записать за Тобиасом второе очко — самые лучшие оказались ещё и самыми быстрыми.

А потом горизонт упёрся в гряду.

Смотреть на неё было неуютно. Пики стояли перекрученные, будто кто-то смял горный хребет ладонью и бросил застывать как получится. В склонах зияли сквозные дыры размером с городской квартал, от подножий к вершинам расползались трещины шириной с улицу, а над всем этим нависали утёсы, державшиеся, судя по виду, на честном слове и толстом слое наледи.

Шрамы такого размера оставляет только битва единённых. Причём сил такого порядка, что Старб с его огненным копьём потянул бы здесь разве что на искру от костра. Прикинул масштаб воплощений, перекроивших целую гряду, и уважительно присвистнул. Похоже, у пика Смерти имелась богатая биография, а картографы со своей двойной красной рамкой откровенно поскромничали.

Сам пик отыскался довольно быстро — чёрный клык возвышался над соседними обломанными вершинами, выглядя один в один, как своя миниатюра на карте.

— Наставник, — тихо спросил Тобиас, задрав голову. — А нам куда?

— Наверх.

— Наверх? Это… куда?

Вместо ответа просто показал. Палец упирался почти в самое небо, где среди рваных вершин гулял ветер. И судя по звуку, который издал толстяк, где-то в глубине его души только что скончалась надежда на спокойную поездку.

Снегоходы мы загнали в разлом у подножия и завалили сверху снегом. Дальше техника была бесполезна — в дело шли ноги, руки, голова и немного воли.

— Наставник, — Тобиас с тоской проводил взглядом исчезающий под сугробом транспорт. — А как же снаряжение? Вы не говорили взять мне никаких приспособлений для альпинизма! Верёвки там, ледорубы… У меня и обвязки под мой размер…

— Снаряжение у тебя с собой.

— Где⁈

— Везде, — я обвёл рукой воздух. — Ты единённый, Тобиас. Пора извлекать из этого пользу.

Идея ученику понравилась. Ровно до первого склона.

Правила подъёма я выдал простые. Оступился — воздушная подушка под ногу. Пополз назад — слабый кулак в спину. И если хочется достойно потренироваться, то стоит постоянно держать серп под каждой из подошв, используя его в качестве своеобразного аналога альпинистских кошек.

Напоследок добавил коротко — сорвёшься, ори громче, остальное сделаю я. И к сожалению, первые метров сто Тобиас пользовался исключительно этим советом.

Бошка к концу часа уже ныла, как грузчик под вечер смены. В ученике сидело добрых два с половиной центнера, и падать он предпочитал внезапно и всем телом сразу. Поэтому я сам успел проклясть свою идею несколько раз, уставая чуть ли не сильнее пыхтящего позади пончика. Вероятно, стоило бы всё-таки взять на него снаряжение — раз за разом чувствовать себя рыбаком, поймавшим на крючок моржа, оказалось довольно тяжео.

— Наставник, — пропыхтел ученик после очередного спасения. — А как вы так меня раз за разом успеваете подхватывать?

— А сам как думаешь? Опыт. Дойдешь до моей грани, тоже так сможешь.

По лицу Тобиаса было видно, что он проникся энтузиазмом, и падать от этого стал вдвое охотнее.

— Ты давай-ка не разгоняйся, — очередной раз вытащив толстяка с отвесного участка скалы на ровное плато, решил его чуть утихомирить. — У меня так стихийная сила кончится. И там тебя уже никто не спасет.

Это предупреждение оказалось на удивление эффективно. Привыкший к стабильным спасениям толстяк сбледнул, и начал гораздо больше вкладываться в безопасность.

Воздушные подушки под ногами стали появляться раньше, чем Тобиас начинал орать, серпы выдалбливали в жестком снегу удобные ступеньки для подъема, а кулаки исправно подталкивали его тушу на уступы. Правда периодически толстяк перебарщивал с силой воплощений, из-за чего успел уже несколько раз влететь лицом в скалу, но не думаю, что эта туша даже почешется от такого тесного контакта.

На очередной площадке Тобиас обернулся ко мне с видом первооткрывателя:

— Наставник! Я иду! Сам!

— Чудо, достойное летописей, — покачал я головой. — Шагай давай.

В воздухе резко свистнуло.

Нить воли рванулась наперерез раньше, чем я успел подумать. Тобиаса мотнуло в сторону, а по защитному куполу чиркнули когти. Белая тень пронеслась мимо, разминувшись с шеей ученика на пару ладоней.

Тень взмыла свечой, развернулась на кончике крыла и заложила новый круг. К ней сзади пристраивались ещё с десяток таких же — крылья узкие, точно клинки, оперение сизое, под цвет наледи.

Шквальники. Про этих ребят я читал в справочнике, в разделе фауны. Хищники высоких пиков, стайные и злопамятные, с отменным сродством к воздуху. Благодаря этому разгоняются так, что глаз едва цепляет силуэт, а чужаков на своей территории встречают всем составом. Судя по слаженному построению стаи, справочник им ещё и льстил.

И на местной гряде располагалась одна из самых многочисленных их стай, из за чего пик Смерти был ещё более неприятным.

— Наставник!.. — испуганно взвыл Тобиас.

— Стой где стоишь, — спокойным тоном ответил я. — У тебя защитных артефактов столько, что им к тебе неделю пробиваться.

Дальше всё было буднично. Нить воли встречала каждую атакующую пару за секунду до захода, и ножи с глифировым напылением, подарок Райс, влетали в птиц несмотря на причудливые траектории. За пару минут стая поредела на семь голов, так и оставшись в недоумении — добыча стоит прямо перед ними целая и невредимая, а соплеменники редеют с каждым заходом.

Вероятно, мой нетипичный способ атаки их не пугал, из-за чего шквальники не сразу отступали. Всё же из-за их ошеломительной скорости обычный огнестрел против них был бесполезен, и справляться можно было только с помощью воплощений. Либо очень быстрых, либо же бьющих по площади.

И мои ножи не были похожи ни на то, ни на другое.

Восьмую птицу добыл Тобиас.

Шквальник зашёл на него сзади, в мёртвую зону, и ученик от ужаса развернулся и врезал в упор своим лучшим тараном. Птицу смяло в полёте и швырнуло о скалу. До снега долетели одни перья.

— Я… я попал⁈ — Тобиас уставился на перья, кружащие в воздухе. — Наставник! Вы видели⁈ Я сбил! Сам! Боевым воплощением! Меня внесут в семейную хронику! Дедушка рыдал бы от гордости!

— Тобиас, — раздраженно бросил я.

— Можно забрать клюв? Как трофей? Повешу в столовой, и все гости…

— Тобиас, — я дождался, пока сияние на его лице чуть притухнет. — Это ощипанные курицы. Летают быстро, однако помирают ещё быстрее. Ты же видишь, что я с ними разбираюсь всего лишь парочкой ножей. Точно хочешь занести такой «подвиг» в хронику?

— А… — плечи ученика поникли. — А в устный рассказ можно?

— В устный можно.

Кстати, воплощение Тобиаса оказало более сильный устрашающий эффект, чем все предыдущие смерти. А может и то, и другое.

Стая тем временем сделала выводы, умерив свой пыл. Остаток подъёма нас атаковали ещё дважды, оба раза лениво, парой заходов, и будто бы больше для порядка. Напомнить, чья тут территория.

Но потеряв ещё по птице за налёт, шквальники окончательно перешли к тактике обиженного наблюдения с дальних утёсов.

А мы лезли выше. Ветер крепчал с каждой сотней метров, и к вечеру в нём появились ноты, от которых серебристое деревце в моём сопряжении оживлённо зашевелило листьями.

Мы приближались.

К нужной расщелине мы вышли на закате, и я на минуту даже забыл, зачем пришёл.

Среди хаоса вершин, изломанных давней битвой вкривь и вкось, лежал разрез. Длиной в добрую сотню метров, шириной шагов в десять, он рассекал скальное основание гряды насквозь, и края его были гладкими, как стекло. Гигантское лезвие прошло сквозь гору одним движением, а срез будто ещё и отполировали.

После перекрученных утёсов внизу эта хирургическая ровность выглядела почти издевательски. Я мысленно снял шляпу перед неизвестным автором. Воплощение, оставившее такой след, тянуло на уровень, который мне в этом мире пока встречать доводилось разве что в собственных воспоминаниях.

И в этом разрезе жил ветер. Он входил в расщелину с одной стороны, сжимался в каменной горловине и вырывался с другой с рёвом, от которого подрагивал снег на соседних уступах. Идеальное место для медитаций.

И общеизвестное.

Про него имелась информация в открытых источниках, поэтому я и решил сюда завернуть. Однако непроходимая местность и стаи горных птичек значительно снижали привлекательность расщелины для простых обывателей.

— Пришли, — я скинул рюкзак.

— Учитель… — Тобиас ошеломленно смотрел на трещину. — Мы будем тренироваться… Здесь⁈

— Ага, — подтвердил я. — Давай, доставай экстракт.

— Сейчас! — ученик просиял, стянул свой рюкзак, повозился с креплениями… и выкатил на снег бочонок.

Я моргнул. Бочонок остался на месте: пузатый, окованный, с армейским клеймом на крышке и латунным краником сбоку.

— Тобиас? — непонимающе посмотрел я на гордо улыбающегося толстяка.

— Экстракт, — невозмутимо сообщил он. — Вы же тоже будете тренироваться! Поэтому я решил взять на двоих. И мама сказала, что хороший экстракт лишним… ну, то есть что его должно быть много!

Сил на хоть какую-то реакцию уже не оставалось, так что мысленно махнул рукой. Вся эта семейка меня доведет до белого каления. У Веноторов определенно имелись свои представления о дозировках.

И зачем я только просил флакон за ученичество? Знал бы, взял ещё на десятко брусков чиза больше.

С другой стороны, добро уже лежало передо мной, оплаченное чужой семьёй и доставленное сюда на горбу самого дарителя. Грех жаловаться.

— Хвалю за запасливость. Устраивайся у дальнего края, где рёв потише, а то ещё сдует вниз. Задача — почувствовать то же чувство в реальном мире, которое появляется у тебя, когда ты черпаешь силу в сопряжении. Хотя, думаю, твои наставники должны были тебя научить базовым основам медитации. Понадоблюсь — ори. Впрочем, это ты умеешь лучше всего.

Себе же я выбрал уступ у самой горловины, где поток воздуха бил плотнее всего. Пока что бочку толстяка не трогал — достал флакон, который он передал мне в первую нашу встречу в «оранжерее».

Глоток. Экстракт отдавал талой водой с горчинкой, и был не очень приятен на вкус, но деревцо в сопряжении заметно оживилось. Тело наполняло легкость и воздушность — стихийная сила из экстракта перетекала в сопряжение, смешивалась с водой в озере, и вытекала обратно.

Затем двинулся к горловине. Несмотря на третью грань сродства, это было не так просто, как могло бы показаться. Ветер громко ревел в ушах и трепал длинные полы одежды. Однако если бы не уже имеющийся в сопряжении росток, до намеченной точки я бы точно не дошел.

Меня бы не просто сдуло — жесткие потоки воздуха скорее всего просто мгновенно бы изрезали меня в клочья. Вон, толстяк с первой гранью, но даже у самого края закрепился еле еле.

Наконец, я достиг намеченного места, и дальше началась работа, знакомая по ночи у истока Ариэллы.

Нить воли нырнула в ревущий поток, зачерпнула струю и потянула к сопряжению. Первое время ветер упирался — кожу на скулах засаднило от мелких порезов, куртка захлопала, как парус. А потом стихия, совсем как тогда, в каменной комнате, что-то почувствовала и хлынула сама. Волю пришлось разворачивать обратным ходом — обвязывать сопряжение и дозировать поток, чтобы вместилище уцелело.

Серебристое деревце пило ветер жадно. Несмотря на то, что в стихийном источнике всё равно имелось гораздо больше силы, чем в классических природных местах, скорость роста деревца нельзя было назвать медленной.

Ствол наливался, а крона расправлялась и звенела полупрозрачными листьями под напором. Разве что на этот раз озеро стихийной силы не прибывало, либо же делало это настолько медленно, что я этого не замечал.

Время растворилось в рёве.

Глоток из фляги, струя в сопряжение, передышка, снова глоток. Пару раз я выныривал проверить ученика — Тобиас сидел у дальнего края ледяной скульптурой, с флягой в обнимку, и честно пытался ощутить ветер. Один раз эта статуя решила пожевать галету, которую сразу же сдуло изо рта, во второй раз умудрилась ненадолго захрапеть, но тоже неудачно. Остальное время уделялось тренировкам.

Держался толстяк достойно, и я мысленно накинул ему балл к итоговой оценке.

Когда я в очередной раз открыл глаза, солнце успело сходить за горизонт и вернуться, а теперь снова катилось к закату. Больше суток на одном уступе. Зато деревце воздуха вытянулось с пояса до моего роста и уверенно шелестело кроной.

Четвёртая грань.

Прогресс вновь опережал мои ожидания. Обычному единённому такой шаг стоил нескольких лет, и то при удачном раскладе. У меня ушли сутки, бочонок казённого экстракта и одна ревущая дыра в горе.

Такая нечеловеческая скорость меня немного даже пугала.

У Тобиаса счёт тоже сошёлся, но это уже было в пределах нормального развития. Всё же переход с первой грани на вторую, и с третьей на четвертую, отличался как небо и земля. И судя по воплощению воздушной подушки, которое сейчас прочно держало форму, и на которой мирно посапывал сам толстяк, вторую грань он получил.

Ужин мы проглотили без разговоров, палатку поставили тут же, за камнем, в затишке. Тобиас, проснувшийся покушать, уснул раньше, чем донёс голову до спальника, и захрапел в тон расщелине. Я дождался, пока храп выровняется, закапал в глаза капли и позволил себе провалиться следом.

До назначенной встречи оставалась одна ночь.

Утром, пока ученик сворачивал палатку, я поднялся ещё выше. Перед спуском оставалось одно дело, и наклёвывалось оно ещё со вчерашней драки. Шквальники, удирая от нас, всякий раз уходили к одной и той же террасе под самой вершиной.

Гнездо нашлось именно там. Хозяева попытались возразить — пара птиц сорвалась с уступов и с воплями заложила круг над моей головой, высказывая всё, что думает о наглых бескрылых. Я лениво подбросил им навстречу нить воли, и стая разом вспомнила о срочных делах на дальних утёсах.

Инстинкт самосохранения победил материнский всухую.

Само гнездо впечатляло. Круглая чаша метров тридцати в поперечнике, свитая из всего, что стая сумела раздобыть на голых пиках. Жерди, обломки древков, спрессованный снег и лёд вместо раствора. Отдельным слоем в стенки вплеталась чужая снаряга — обрывки строп, лоскуты палаток, погнутая дуга от рюкзачной рамы и одинокий ботинок. Прежние гости гряды поучаствовали в строительстве, правда надо думать, без большого энтузиазма.

В снежных лунках по центру лежали яйца. Крупные, в сизую крапинку, и от каждого в сопряжение тянуло слабым сквознячком — крохи стихии ветра, запертые под скорлупой. Справочник про них высказывался с редким почтением. Деликатес, за который гурманы на Высотах выкладывают приличные деньги.

Полезно, вкусно, и что самое главное — принесет мне еще несколько кристаллов. Два десятка яиц перекочевали в мешок, который я определил Тобиасу, на место опустевшего бочонка. Надеюсь, толстяк не решит устроить себе незапланированный перекус.

— А почему опять мне? — пропыхтел ученик, нехотя принимая груз.

— Потому что ты сильный.

Аргумент Тобиасу неожиданно понравился, и вниз он шагал уже с гордо поднятым подбородком. Спуск вообще дался нам вдвое легче подъёма — воздушные подушки ученик теперь стелил себе сам, а последние склоны и вовсе съехал на пятой точке, окружённый персональной периной из сгустков ветра. Прогресс, как он есть.

У подножия наши дороги расходились. Ближнюю гору в стороне от гряды я приметил ещё сверху — ветер гулял в её седловине почти как в расщелине, разве что тоном пожиже.

— Остаёшься здесь, — я кивнул на седловину. — Немного экстракта у тебя осталось, место подходящее. Сиди и слушай ветер, продолжай тренировку. К вечеру вернусь.

— А вы куда, наставник?

— По делам.

— А если…

— Из седловины ни ногой. Кто бы мимо ни шёл, чем бы ни гремело. Сидишь и тренируешься.

Тобиас посопел и покосился сначала на пик Смерти, потом на меня. Вопросы толкались у него на языке целой очередью, но за время учёбы ученик твёрдо усвоил — у наставника случайных капризов не бывает. Так что толстяк просто молча вздохнул и полез устраиваться.

До пика Смерти я добрался за час с небольшим.

Вблизи чёрный клык оказался ещё чернее, чем издали. Голый камень, слишком крутой для снега, вспарывал белую равнину, как плавник. У его подножия стояла глухая тишина, снег лежал нетронутым до самого горизонта, словно на всём белом свете я был, судя по картинке, совершенно один.

Вот только картинка врала.

Нить воли, привычно расчертившая округу, вернулась с уловом. В сугробах по широкой дуге вокруг пика сидели полтора десятка тел. Неподвижных, укрытых снегом по самые макушки. Сидели, судя по наметённым над ними шапкам, уже давно. И ждали.

Как там говорила принцесса? 'Наши сами тебя найдут?

Нашли. И ещё задолго до того, как я сюда пришёл. Осталось только выяснить, не изменились ли планы у принцессы в отношении своего спасителя.

Всё же засаду в снегу сложно было назвать встречей с распростертыми объятиями.