Сунув в карман изящный ключ, я еще раз проверяю, заперта ли дверь спальни. День уже в разгаре. Сама не знаю, как это вышло, но я проспала до полудня. Выругавшись, погружаюсь в размышления, куда направиться. Отведенные мне покои находятся на развилке; коридоры тянутся и вперед, и влево, и вправо. Настоящий лабиринт. Мешкаю, пытаясь вспомнить, откуда мы с Эммой пришли сюда несколько часов назад. Но все эти коридоры и лестницы путаются в голове, и я понимаю, что не представляю, где нахожусь. Тогда, махнув рукой, бормочу себе под нос короткую считалочку, указывая на каждый коридор по очереди, и «выигрывает» левый, круто сворачивающий куда-то во тьму, – но и правый тоже ведет во мрак. Так что иду налево. Подошвы ботинок стучат стишком громко, и между стенами мечется глухое эхо.

Пытаюсь вспомнить, что я знаю о замке Эннора. Он имеет форму пятиконечной звезды, каждый луч которой венчают башни, при этом пространство внутри крепостных стен кажется куда большим, чем выглядит снаружи. Когда я в прошлый раз была на Энноре с Сетом, он говорил о каких-то немыслимых сокровищах, спрятанных в замке. «Они владеют магией. И несметными богатствами. Такими, что тебе и не снилось…» Но пока все, что я видела, – огромные сводчатые помещения с мебелью, которая, пожалуй, простояла тут лет сто, а то и больше. Не без труда выбросив из головы голос Сета, я сосредотачиваюсь на коридоре. Возможно, Сет знал также о ведьмах Дома Тресильен, и поэтому твердо верил, что замок полон магии и сокровищ.

Коридор увешан картинами, по большей части портретами мужчин и женщин. На некоторых изображены целые группы людей. Один холст, перед самым поворотом в густые тени, привлекает мое внимание. Он очень большой, на полстены, и изобилует золотыми и розовыми мазками, словно охвачен пламенем. На картине изображен величественный старомодный галеон – о таких я только слышала да видела зарисовки. Этот корабль определенно не из тех, на которых торговцы ходят мимо Везучих островов. Трехмачтовый, с раздутыми ветром белыми парусами, он просто прекрасен. Но корабль кренится к воде, вокруг вздымаются волны, грозя поглотить судно, а в темном углу картины я замечаю то, чего не должно там быть. Щупальце, толстое щупальце, тянущееся к кораблю. Прищуриваюсь, приглядываясь, делаю шаг ближе и замечаю в море под галеоном тени. И понимаю, почему корабль накренился. Его схватило что-то громадное, что-то ужасное…

– Кракен.

Сердце подпрыгивает. Я оборачиваюсь и вижу прислонившегося к стене Элайджу в темно-синей рубашке, темных штанах и ботинках, бодрого и посвежевшего. От недавней усталости не осталось и следа. Насмешливая улыбка на его губах говорит о том, что часть былой развязности вернулась к нему. Я слежу за его пальцами, убирающими упавшие на лицо пряди, – и едва не тону в пронзительной глубине его глаз, сверкнувших при встрече с моими. Сердце начинает стучать быстрее, и я, кажется, краснею, уловив слабый намек на его запах: кедр и лимон с нотками морской соли. Я глубоко вдыхаю, но поскольку аромат слишком пьянит меня, скрещиваю на груди руки и хмурюсь, досадуя на себя.

– Ты всегда так подкрадываешься?

Игнорируя вопрос, он смотрит поверх моего плеча на картину.

– Этот галеон был гордостью моего прадеда. Однажды он шел вдоль южного побережья Лицины, и то был последний раз, когда кто-либо осмеливался бороздить этот участок моря.

Я вновь поворачиваюсь к холсту, смотрю на извивающееся щупальце.

– Из-за кракена?

– Да, из-за этого и других. Это место просто кишит монстрами. Вот почему флотилии Арнхема и Скайлана так тщательно патрулируют и охраняют Проливы, и вот почему островитяне вроде вас… – он делает шаг ко мне, – …не что иное, как заноза в заднице правящего совета.

– Понятно.

Мы оба смотрим на кренящийся галеон. Тени под кораблем так и притягивают взгляд.

– Я как раз шел за тобой.

Поворачиваюсь к Элайдже. Взгляд мой скользит по его профилю к впадинке между ключицами и останавливается на верхней пуговице рубашки.

– Да?

– Ты пропустила ланч, но я позвал ближний круг, и Эмма готовит нам еду. Теперь, когда ты отдохнула, пора приступать к работе. – Он медлит, глядя на меня. – Мои друзья ждут не дождутся встречи с тобой.

Приподнимаю брови:

– Звучит зловеще.

Элайджа молча улыбается и жестом приглашает меня следовать за ним. И снова меня встречают коридоры, коридоры, картины, двери, но все какое-то старое, изношенное, как увядающая красота того галеона.

– Удивляюсь, как это дозор не ломится сюда, чтобы обыскать замок, – замечаю я.

– Дозор властвует на землях, принадлежащих правящему совету, а это частный остров… от высадки на который их удерживают обильные взятки, которые время от времени суются в нужные руки.

– Дозором движут деньги и власть.

– Можно было бы еще добавить ложное чувство долга, но – да. Я бы не сказал, что они выше коррупции, а ты как полагаешь?

– И все же они не могут не хотеть искоренить вас. Ищут, должно быть, способ проникнуть на остров. Или они не связывают Элайджу с плакатов о розыске с лордом Тресильеном из Дома Тресильен?

– Все мои действия абсолютно чисты…

Я фыркаю.

– …на бумаге. – Элайджа откашливается. – Пиратство – страшное преступление, в котором повинна Реншоу. Но я владею некоторыми маршрутами и имею лицензии на перевозку определенных товаров, как любой добропорядочный торговец. Правящий совет получает свою долю, а дозору приказано смотреть в другую сторону.

Я прищуриваюсь:

– Каких именно товаров?

– Если ты о трюме «Фантома»…

Подавляя дрожь, вспоминаю ряды пузырьков с кровью и не могу не думать о собственной крови и о крови моей матери, хотя Перл и заверяла меня, что они никогда не перевозили кровь сирен.

– Да.

Элайджа останавливается.

– Аптеки не противозаконны. Как и магия. У нас есть соглашение с ковеном Хайборна. Они позволяют нам брать необходимые склянки, и мы распространяем их по аптекам, которыми я – или, точнее, Дом Тресильен – владею. Как я уже тебе говорил, тот груз шел от гнезда особо злобных виверн, которые забавы ради вырезали целую деревню в Хребтах. Я не испытываю ни малейшей жалости к этим проклятым тварям и не жалею, что их кровь пойдет на снадобья и зелья, которые поддержат жизнь и здоровье нормальных, простых людей. Кстати, Перл использует кое-какие из этих снадобий, исцеляя ваших раненых на Розвире.

Я облизываю губы.

– Значит, ведьмы тебе не принадлежат? Как и их охотники? Ты унаследовал остров, так почему бы ведьмам из твоей семьи не унаследовать ковен?

Улыбнувшись, он снова шагает по коридору.

– Ведьмы никому не принадлежат. Их ковены… древние. И – да, ведьмы Тресильен являются частью ковена, того, с которым я по сей день имею дело, но они не владеют им. Их охотники – единственные, кто извлекает кровь из чудовищ нашего мира. – Он разводит руками. – Они охотятся на монстров, разливают кровь по бутылкам, используют ее для заклятий и снадобий, которые создают, чтобы продавать тому, кто больше заплатит, или оставлять себе, а остальное я беру в ковене Хайборна, с которым связан мой Дом. Аптекари перегоняют кровь, превращая ее в порошок для потребления людьми, идущий в пилюли и настойки. Как мой аптекарь Хауден, лечивший Сета в Порт-Тренне. – Элайджа приподнимает бровь. – Это честная сделка, Мира.

– Честнее, чем собирать трофеи с проходящих мимо кораблей, хочешь сказать?

Он вновь демонстративно игнорирует мой вопрос и, завернув за очередной угол, отодвигает одну из тяжелый портьер, за которой скрывается винтовая лестница.

– Прежде чем мы двинемся дальше, мне нужно, чтобы ты кое-что узнала о людях, с которыми я работаю. То есть они работают на меня только номинально; на самом деле мы партнеры. Равные. Таким образом, общаясь с ними, думай об этом как о продолжении нашей сделки. Нам нужно, чтобы они были на нашей стороне, но у них может быть свое мнение.

Мы спускаемся – снизу доносятся чьи-то голоса – и выходим на широкую площадку, от которой тянется еще одна лестница. А внизу, в просторном вестибюле, нас ждет группа людей. Ближний круг Элайджи Тресильена. Курчавая Мирриам, скрестившая на груди руки, Каден в боевой стойке – ноги на ширине плеч, руки за спиной. И женщина, с которой я еще не встречалась, с небрежно подобранными каштановыми волосами, волнами ниспадающими на плечи. Ее огромные карие глаза отливают янтарем. И, кажется, светятся. Она улыбается, стоя рядом с Каденом. На ней темно-серый сарафан поверх белоснежной рубашки. Руки она держит в карманах юбки. Вглядываясь в их лица, я понимаю, что все эти люди примерно моего возраста, ну, может, чуть старше. Наверное, ближний круг Элайджи состоит из тех, с кем он вырос.

– Эмма уже на стенку лезет. – Голос женщины в сарафане звонок и напевен.

Я смотрю на нее, вновь отмечая янтарные глаза, тонкие черты лица и то, как она морщит нос. Она необычайно красива; такими художники обычно изображают сирен. Притягательными и смертоносными. И мне интересно, что именно эта женщина привносит в ближний круг.

– Вы опоздали.

Элайджа сбегает вниз, перепрыгивает через две ступеньки зараз.

– Мира заспалась.

Я сжимаю губы, чтобы не ответить какой-нибудь резкостью, и неторопливо спускаюсь к ним. Мирриам кидается мне навстречу и заключает в крепкие объятия. Я тоже обнимаю ее и на миг закрываю глаза, а она шепчет мне в ухо:

– Ты задолжала мне по меньшей мере три письма. Не ответила ни на одно. Забыла, как держать перо?

– Прости. – Я вдыхаю ее запах, запах моря, соли и чая с дымком. – Это было… трудно.

Она отпускает меня, но продолжает смотреть прямо в глаза.

– Рада снова видеть тебя.

Я отступаю. К горлу вдруг подкатывает комок, а на сердце становится тяжело. Каден кивает мне. Глаза его блестят. И эта новая женщина… она смотрит на меня очень пристально. Приоткрывает рот, похоже, собираясь что-то сказать, но тут огромная дверь слева от нас открывается. На пороге стоит Эмма. Она поводит рукой, недвусмысленно приглашая всех в комнату:

– Чай стынет.

– Извини, Эмма. – Элайджа касается ее локтя, и она отступает, пропуская его.

Я следую за остальными и тут чувствую, как кто-то берет меня за руку.

– Они все хвастуны. Но никогда не раздражай Эмму. А то твои ванна и чай всю жизнь будут остывшими, – заявляет женщина в сарафане. – Я Танит, библиотекарь.

– Мира, – отвечаю я.

– Сядешь рядом со мной, – говорит она, и это отнюдь не просьба.

Возможно, эти люди и преданы Элайдже, но мне еще предстоит завоевать их доверие. Я судорожно сглатываю, усмиряя нервы и готовясь отстаивать интересы своего народа.