Мы спасаем кого можем, но этого все равно слишком мало. Эли появляется и исчезает, снова и снова, шатаясь, спотыкаясь, неуклонно приближаясь к выгоранию. Охотница убивает любого оказавшегося рядом врага. Мы продолжаем спасать оставшихся. Но с Пенскало на кораблях прибывают новые дозорные, заполоняя наш остров. И когда небеса, с которых все еще льет дождь, светлеют, мы понимаем, что проиграли. В последний раз, еле передвигая ноги, прохожу по своей деревне, проверяю пульс у лежащих на земле, прикрываю тела. В горле клокочет желчь, желудок сжимается от горя и ярости. Из тьмы выступает Эли с бледным искаженным лицом и вскидывает руку, хватаясь за меня, чтобы не упасть. Немногие уцелевшие после первого нападения здания горят, даже дом собраний тлеет. Мой остров, мой дом, полностью превращен в руины. От него остался лишь пепел.

– Пора.

Киваю и пригибаюсь, спасаясь от выстрела. Бриэлль выглядит неуверенной, ей не по нраву такой уход, но потом она собирается, решаясь довериться ему, и протягивает руку. Эли на миг закрывает глаза, собирая остатки сил, последние капли магии в своей крови. И мы шагаем в тень и падаем сквозь тьму.

Приземляемся со стуком в вестибюле замка Эннор. Я сажусь на пол и просто сижу, обхватив голову руками. Я слишком устала, чтобы плакать. Слишком устала, чтобы делать что-либо. Усталость проникла в самую душу, и никакой сон не исцелит ее, потому что это изнеможение порождено глубочайшим горем. Я горюю о своем острове, о своем доме, о своих людях. Погибли целые поколения. В замке теснятся семьи, лишившиеся всего. Но этого все равно недостаточно для дозора, для правящего совета, которые будут брать и брать, пока не уничтожат все острова – или не возьмут их под свой контроль.

Эли, едва дыша, валится рядом со мной. Тяжесть нашего провала – и его почти полное выгорание – давят на него. Я держу его за руку. Это наша связь друг с другом. У нас нет слов.

– Лори? – спрашивает охотница, и голос ее подобен хриплому шелесту ветра в камышах.

А я смотрю на нее, крепкую, воинственную ведьму-охотницу, и вижу израненную, избитую, окровавленную девушку. Она пошатывается и медленно моргает. Она вымотана не меньше, чем все мы, и тоже чувствует себя побежденной.

– Отведите меня к ней, пожалуйста. Пожалуйста.

– Танит и мой лучший аптекарь занимаются ею. Второй этаж, третья дверь в восточном крыле. – Эли вздыхает. – Помоги им спасти ее, если можешь.

Охотница, кивнув, трет ладонью лицо – и направляется к лестнице. Поднимаясь, она с усилием цепляется за перила.

А Эли, сглотнув, обращается ко мне:

– Я не могу больше переноситься. Извини.

Собираюсь, встаю. Из раны, нанесенной охотницей, снова течет кровь. Я шатаюсь, голова кружится, в глазах туманится, в ушах звенит. Но я поддерживаю Эли, помогая подняться и ему.

– Никогда не извиняйся, никогда. Ты ослаб, потому что сражался за мой остров, за мой народ. Не извиняйся за это никогда.

Подняться по лестнице мы ни за что не сможем. Поэтому, цепляясь друг за друга, почти ползем в большой зал и падаем там на диванчики у камина. Перед нами сразу появляются тарелки с хлебом, сыром, лепешками, и чай, и высокие стаканы с чем-то крепким, горячим. Я глубоко вздыхаю. Эмма подготовилась к этому моменту – где бы она ни находилась сейчас, а сейчас она, скорее всего, с Танит, ухаживает за Лори или присматривает за людьми с Розвира. Благодарность подступает к горлу вместе с тугим комом рыданий, и я делаю глубокий вдох, проглатывая всхлип. Глаза щиплет. Сидящий напротив Эли слабо улыбается, а меня всю трясет. Наклонившись, беру исходящие паром стаканы и передаю один ему. Мы чокаемся, сжимая стекло дрожащими пальцами.

– За Розвир, – хрипло говорит он.

– За Розвир, – повторяю я эхом, и мы пьем, пьем медовую сладость, и дым, и огонь, и я кашляю, со стуком ставя стакан на столик. А потом откидываюсь назад, на спинку дивана. Разливающееся по телу тепло напитка и пронизывающая до костей усталость уносят меня куда-то далеко-далеко.

Где-то час спустя, немного восстановившись, я проверяю, как там Агнес и Кай, и нахожу их занятыми обустройством наших людей и заботой о них. Эли оставляю с Лори, которая все еще лежит без сознания под присмотром аптекаря Хаудена. Охотница неотрывно сидит рядом с ней. А я спускаюсь к морю. Вхожу в воду, чувствуя, как она воспламеняет меня, омывает бедра, тянет за руку. Я плыву, удаляюсь от берегов Эннора, уносимая в глубокую синь успокаивающим ровным течением. Океан – мир покоя, глубины, тишины – исцеляет. Не только тело, но и израненную душу. Соль лечит раны, а прилив – сердце. Глубоко вдыхаю, наполняю легкие пряным бризом и ныряю. Блики на морском дне завораживают, и я теряюсь в этом свете, бездумно перебирая розовые и зеленые пряди водорослей.

Мы немало сделали, и все же они загнали нас. Загнали на Эннор, последний оставшийся остров, и ждут возможности разорвать нас на части. Растоптать. Всякий раз, когда я думаю, что мы победили наших врагов, они множатся и меняются, демонстрируя другую свою сторону, объединяясь против нас. И за всем этим, за пределами видимости, но дергая за ниточки всех: дозор, Реншоу, ведьм, охотников, ковены, всех своих марионеток, – стоит правящий совет. Именно они заключили союз с Реншоу, именно они хотят заполучить меня живой и подчинить своей власти. Я вздрагиваю, все еще не понимая, зачем они охотятся на меня, почему послали за мной Бриэлль.

Глубоко вздыхаю. Из носа вылетают веселые пузырьки. Смотрю вверх, на сияющую чашу солнца над головой. Я чувствую их – корабли, сгрудившиеся вокруг Пенскало, стоящие на якоре возле Эннора, не утруждаясь ни прятаться, ни прикрыться какими-нибудь ведьмиными чарами. Дозор выжидает подходящий момент, чтобы нанести удар и уничтожить нас. И Розвир – я моргаю, и мои слезы сливаются с морем, – Розвир, пустая скорлупка, покрытая рубцами ракушка. Моего острова, моего дома больше нет.

Итак, перед нами два варианта. Мы подчиняемся дозору, и я сдаюсь, жертвуя собой ради общей безопасности. Или мы сражаемся. Бьемся за наши острова. Не ждем, когда они будут готовы атаковать. Мы нападаем первыми – и уничтожаем их оплот.

Захватываем Пенскало и сжигаем их.