Мы мчимся по коридорам, разыскивая Эмму, а замок вокруг нас коробится и качается.

– Она снесет стены! – кричит на бегу Каден.

Следом за ним слетаю по главной лестнице. Крик боли звучит все громче. Мы спешим в заднюю часть замка, чувствуя, как усиливаются страдания Эммы. Они пронзают разум, и я сгибаюсь пополам – мне сейчас плохо, очень плохо, точь-в-точь как под действием связующего заклятья. Вся мощь Хиллари Тресильен обрушилась на Эннор. На Эмму. Я чувствовала ее силу и раньше, во время привязки, злую силу ведьмы Тресильен – а теперь эта сила переполняет стены замка.

– Она же ломает ее! – выдыхаю я. – Рвет на части!

Каден врывается в кухню. Я вваливаюсь за ним. Танит держит бьющуюся в нескончаемых конвульсиях Эмму. Тонкие паутинки, из которых сплетено ее тело, бледнеют, тускнеют, пульсируют, почти исчезая. Я падаю на колени, а Джоби спрашивает:

– Пора, Танит?

Прекрасное лицо, полное печали, поворачивается к нему.

– Еще нет.

Джоби съеживается, обхватив голову руками. Я смотрю на Эли, потом на Танит, не понимая, о чем это они. Но Танит снова не отрывает взгляда от Эммы – от последней прядки магии матери Эли, воплотившейся в эту форму. От Эммы, на которой держался весь замок, да и сам Эли, когда его мамы не стало. Танит успокаивает ее, а малефанта пытается сломить. Чары раздирают Эмму, а мы вынуждены смотреть, бессильные против гнева и мести мал. Эмма задыхается, глаза ее выпучены, пальцы впились в горло, она мерцает, то расплываясь, то вновь обретая четкость.

– Ты можешь что-нибудь сделать, Эли? – в отчаянии спрашивает Каден.

Эли сглатывает, глядя на истончившуюся Эмму, смаргивает слезы.

– Я не знаю, как ее спасти.

– Есть способ, – подает голос Танит. – Ты знаешь, что есть, Элайджа.

– Я не могу просить тебя об этом. – Он устремляет на библиотекаря взгляд, полный муки. – Пожалуйста, Танит, не заставляй меня просить. Я не могу пожертвовать одной из вас, чтобы спасти другую.

Танит грустно улыбается.

– Тебе и не надо. Я сделаю это добровольно. Ради Эммы, ради замка. Ради моего дома. – Она смотрит на Джоби. – Есть то, что просто невозможно, как бы нам этого ни хотелось.

Джоби смотрит ей в глаза. Эти двое словно заключают безмолвное соглашение, которого я не понимаю. Потом Джоби кивает, коротко, почти незаметно, и отворачивается.

Танит на миг опускает веки. Волна невыносимой печали омывает ее лицо. Но потом она смотрит на существо, которое сжимает в объятиях, и в глазах ее нет ничего, кроме любви.

– Эмма, я связываю тебя с моим бренным телом. Пусть моя сила станет твоей силой. Если рухнут стены, если падут чары, я верну свой истинный облик и забуду свою жизнь на этом острове.

Джоби вздрагивает, словно от удара. Если замок падет, если Эмма умрет, Танит потеряет свое смертное тело и все воспоминания. Она снова станет драконом, привязанным к небесам, привязанным к дикому северу. Теперь я понимаю, что они с Джоби любят друг друга. А раньше я даже не догадывалась. И если Эмма – и замок – погибнет, эта любовь обречена. Танит хочет укрепить стены, укрепить Эмму, привязав себя к ней. Поддержать остатки сил матери Эли, чтобы защитить его и Эннор.

Танит смотрит на Эмму и произносит слова на древнем-древнем языке, каких я никогда прежде не слышала, странные слова, не человеческие и не ведьмины, они могли бы принадлежать сиренам, только в них меньше моря, меньше соли и бури и больше огня, и земли, и ветра. Вскоре стены перестают шататься. Замок успокаивается. Эмма мягко светится, все еще бесплотная, прозрачная, но теперь она успокаивается в объятьях Танит. А Танит с грустной улыбкой смотрит на Эли.

– Я никогда этого не забуду, – тихо говорит Эли. – Никогда. Я перед тобой в неоплатном долгу. Спасибо.

Танит кивает.

– Я отведу ее в библиотеку, ей нужен отдых. Но теперь она будет жить, как и чары, наложенные твоей матерью на Эннор. Лишь ведьма Тресильен могла так ослабить ее, и видят небеса, твоя мать никогда даже не подумала бы, что твоя тетка… Но в любом случае ее наследие живо, Элайджа. Эмма сегодня не умрет. Эннор не падет.

Эмма слабо бормочет что-то, озирается, видит Эли и манит его пальцем. Он наклоняется, потом просто встает перед ней на колени.

– Найди дверь, – шепчет Эмма едва слышно. – Найди дверь. Я чувствую амулет, я знаю, он у тебя. Найди дверь и войди в нее.

На следующий день я нахожу Эли одного на укреплениях. Окутанный сгустившимися тенями, он опирается на парапет и смотрит на море. Эти крепостные валы строились для обороны, они формируют внешнюю границу замка. Каждый луч звезды венчает башня. Эли глядит в сторону материка, Арнхема, Хайборна. В сторону ковена Септерн.

Я облокачиваюсь на парапет рядом с ним. Ветер треплет волосы. Смотрю на пляску катящихся к берегу волн. Несколько секунд мы ничего не говорим. Тени колеблются, как дым на ветру, потом наконец рассеиваются, и Эли глубоко вздыхает.

– Я должен был предвидеть.

– Что твоя тетка захочет отомстить или что она отыграется на Эмме?

– И то и другое. – Он хмурится. – Наверное, ты уже догадывалась, что Эмма не вполне реальна. Она – охранные чары. Физическое воплощение защиты замка и острова Эннор. Мама создала ее, умирая, вложив в Эмму всю свою магию. Моя мать покинула этот мир, рожая меня. А Эмма меня вырастила. Она выглядит, как мама. Говорит, как мама. Для меня она – мама. Все, что у меня от нее осталось.

У меня перехватывает дыхание.

– Твоя тетка собиралась отнять у тебя то последнее, что осталось от твоей мамы, чтобы наказать тебя?

Он закрывает глаза, и боль на миг искажает его черты.

– Хиллари и Елена, моя мать, были очень близки. Через все они проходили вместе. Влюбившись, они родили в одну ночь. Тетка – Кадена, мама – меня. Тогда Хиллари видела маму в последний раз. А вскоре после она прокляла мое рождение, убившее ее сестру, прокляла моего отца, бросившего Елену, и отослала и меня, и Кадена прочь.

Я думаю о женщине, с которой мы встречались, о женщине, отказавшейся от двух младенцев, проклявшей рождение Эли, и сердце мое сжимается.

– Какая… холодность, – бормочу я, смаргивая слезы.

– Она ведьма. Своего рода магическое создание, не человек, ей нужна связь с другими чудовищами этого мира, чтобы получить доступ к тому, что живет внутри нее. Срок жизни ведьм много больше человеческого, они способны существовать веками. Если живешь так долго и воспитываешься другими ведьмами, то, полагаю, со временем ты теряешь все подобие человечности. И, возможно, не ценишь те жизни, которые считаешь «низшими». – Невидящими глазами он смотрит на море. – Мой отец ушел до моего рождения, надеясь найти способ защитить свою жену и ребенка. Он был не из нашего мира и понимал, что такая беременность едва ли пройдет гладко. Слишком много магии, слишком много силы окружало мою мать и ее нерожденное дитя, и он боялся за наши жизни. Он шагнул в дверь, пообещав вернуться к родам. Только вот так и не вернулся.

– Об этом и говорила Эмма? Об этой двери?

– Да.

Эли наконец переводит взгляд на меня, и скорбь в его глазах пронзает меня насквозь. Все, чего мне сейчас хочется, это потянуться к нему. Но я держусь, не сокращая разделяющее нас расстояние, жду, пока он соберется с мыслями.

– Мой отец оставил письмо, которое Эмма отдала мне, когда увидела, что я готов. В письме он рассказал, что умеет ходить сквозь тени. Он называл это «переносом». А я уже знал, что тоже на это способен. Он шагнул в дверь в его собственном мире, но я так и не разобрался, как ходить между мирами, как умел он. – Элайджа вздыхает, качая головой. – Я знал: то, что хранится в шкатулке, было важным компонентом перемещения, и теперь понял почему. Эти медальон и цепочка из его мира. На них мне нужно сосредоточиться, чтобы перенестись туда. И я обязательно перенесусь, как только пойму, как пользоваться амулетом. Но только после того, как острова и Эннор будут в безопасности. Тогда я отправлюсь в его мир и найду его. – Голос его дрожит. – Найду и спрошу, почему он так и не вернулся к нам.

Я делаю шаг к нему, беру его за руку, кладу голову на его плечо. Такого настоящего, такого уязвимого Эли я еще не видела. Он приоткрыл оконце в свою душу, и тяжесть того, что приходится нести ему, наваливается и на меня. По щеке скатывается слеза. Сердце разрывается от боли за Эли. За маленького брошенного мальчика.

– А что имела в виду Танит, когда сказала, что привязывает свое бренное тело к Эмме?

– Ах, это, – мрачно роняет он. – Танит – огнедышащий дракон. Сейчас она в человеческом облике, который приняла, потому что влюбилась в человека. Пока она остается Танит, он помнит о своей любви к нему. Но она знает, что эта ее форма – лишь мимолетное мгновение в ее огромной жизни. Привязав свою смертную жизнь к Эмме, она также привязала ее и к Эннору. Если чары Эннора падут, если стены замка будут разрушены, Эмма перестанет существовать, а Танит вернет свой истинный облик. И уже не будет помнить ни нас, ни того, кого любит сейчас. Она больше не будет Танит.

Я судорожно глотаю воздух. Все кусочки головоломки встают на свои места. Я осознаю значение решения Танит.

– Это Джоби, да? Она знает, что ничего быть не может, поэтому…

– Она оберегает его, по-своему. Джоби, конечно, так не считает. Вот почему он в последнее время редко остается в Энноре, предпочитая проводить время в море, вспоминая каждый миг своей любви и думая о жизни, которой не будет.

– Как они познакомились?

Эли задумчиво улыбается.

– Джоби освободил Танит от проклятья. Она была прикована к уединенному месту в Хребтах. Я отправил туда Джоби к одному из моих аптекарей, и там он услышал о горном монстре, питающемся храбрецами, которые отправляются убить чудовище. Местные были слишком бедны, чтобы заплатить охотнику из ковена, вот Джоби и предложил, что он пойдет и уничтожит монстра. Он нашел ее едва живой, в ее истинном облике, прикованной к скале проклятьем злой ведьмы. Она не пыталась атаковать, она просто лежала и тихо умирала в одиночестве от голода. Джоби присел рядом, и сидел там, среди льда и снегов, на морозе, и говорил с ней, рассказывал об Энноре – и этим разрушил проклятье.

– Как?

– Он проявил к чудовищу доброту. Оковы пали. После прибытия сюда она приняла свою нынешнюю форму, зная, что все это мимолетно, что это лишь мгновение в ее долгой-предолгой жизни, но желая проводить больше времени с Джоби. Остальную часть истории могут рассказать лишь они сами.

Сколько потерь, сколько тоски по тому, чему никогда не бывать…

– Но ведь должен быть способ, чтобы Танит смогла сохранить свой человеческий облик и не забыть Джоби!

– Нет. Такого способа нет. Сколько исследований она провела, сколько книг прочла – она не нашла ничего. Если она вернет свой истинный вид, то забудет его.

– Библиотека, – озарило меня. – Вот почему она библиотекарь Эннора.

– Да. Ведьмы Тресильен хранят тут обширную коллекцию книг. Танит цепляется за ниточку надежды, ища ответ каждый день. – Он крепче сжимает мою руку, и я смотрю на него.

Сами того не осознавая, мы придвинулись ближе друг к другу. Ветер снова треплет мои волосы, развевает их так, что они словно окутывают нас двоих плащом, отгораживая от остального мира. Его глаза, черные глаза, полные печали и боли, встречаются с моими. Эли поднимает руку, проводит большим пальцем по моей щеке, следуя дорожками слез, и губы его шевелятся, беззвучно произнося мое имя.

Мира.

Как было бы легко сдаться, найти утешения рядом с ним. Мы же две стороны одной монеты. Сходства в нас куда больше, чем я могла себе представить. В нем нет высокомерия, развязности, желания поддразнить. Он добр, и верен, и полон щемящей грусти, которую мне так хочется прогнать прочь.

Но я не могу.

Не могу больше рисковать своим сердцем, не могу потерять еще кого-то. Я этого не вынесу. Потеря Эли, того, кого я вижу сейчас перед собой, вижу по-настоящему, насквозь, сломает меня.

Я отстраняюсь от него, хотя душа выворачивается наизнанку. И, бросив последний взгляд на этого несчастного лорда, мальчишку с сердцем огромным, как остров, человека, которого вновь окутывают дым и тени, я отворачиваюсь.

Сердце стучит громче барабана. Я иду по замку, направляясь к морю. Сбрасываю ботинки, ныряю, и лихорадочный жар мигом разливается по венам. Я плыву, плыву без цели, невесомая, стрелой пронзая глубины. Мне нужно было вернуться в океан, ощутить его дикую свободу, раствориться в бескрайней синеве. Теперь я чувствую все. Знаю все. Ведаю извилистые пути течений, знаю, как набегает и отступает прилив, как качаются на волнах суда. Теперь карта – часть меня, она вплетена в мою душу, я чувствую себя в океане как дома, и это чувство острее, чем когда-либо. Его песня – моя песня. Его кровь – моя кровь.

Только вот, когда я выныриваю, я вижу только его. Его глаза, его улыбку, его большое сердце. Я и горю, я сгораю, хотя и знаю, что ничему не бывать. Я слишком боюсь новой потери. Это слишком больно. Я не выдержу.

Но я все равно горю желанием.

Поэтому я остаюсь в море, пока солнце не клонится к закату, пока тьма не сгущается, превращаясь в ночь, и пока пламя внутри меня не остывает. Я ныряю к самому дну и запускаю пальцы в песок. Я слушаю океан, шторм, рокочущий за много миль отсюда, и начинаю медленно разбираться. Разбираться в мире, окружающем меня, и в том, что у меня внутри.

В том, чем я могу стать.