– Правый бок, Мира! – рявкает Каден, и деревянный клинок проезжается по моим ребрам. – Еще раз.

Я отбрасываю от лица волосы. Выбившиеся пряди мокры от пота и липнут к коже. Мрачно бормоча ругательства, встаю в стойку. Каждая мышца, каждая клеточка моего существа налита свинцом и болит. Во дворе жарко – солнечные лучи нещадно бьют с небес, неся первое с прошлой осени тепло. В обычное время я бы этим наслаждалась; нашла бы на Розвире тихое местечко на солнцепеке и загорала бы всласть. Но не сегодня. Сегодня есть только боль. И желание размозжить Кадену башку, которое я силюсь подавить.

– А можно мне потом воды? – хриплю я, поудобнее перехватывая учебный меч. – Или мне сперва нужно завалить тебя?

Каден ухмыляется, сверкая белоснежными зубами.

– В тот день, когда ты уложишь меня на лопатки, можешь быть свободна от тренировок.

– Ясно.

Дверь, ведущая во двор, открывается, отвлекая меня, и я не замечаю движение Кадена – пока не оказываюсь на земле, с клинком у горла.

– Похоже, ты не собираешься работать ради этого глотка воды.

Но я почти не слышу его, потому что неподалеку от нас останавливаются тоже явившиеся на тренировку Мирриам с Элайджей. Мирри в своей обычной рубахе и бриджах – так она ходит и на борту «Фантома», и завтракает, и даже ужинает. А Элайджа… я сглатываю. На нем почти то же самое, но смотрится это совсем иначе. Белая рубашка, расстегнутая до середины груди, открывает рельефные мускулы. Штаны плотно облегают бедра – и натягиваются еще больше, когда он, улыбаясь Мирриам, принимает боевую стойку. Она бросается на него, бьет, разворачивается, пытается провести подножку – но Элайджа не пропускает ни одного финта.

Я осознаю, что задержала дыхание и не отрываю взгляда от гибкой фигуры Элайджи, и тут Каден легонько шлепает меня учебным клинком по скуле:

– Не зевай.

С тихим рычанием вскакиваю, отвожу одну ногу назад, готовая к бою. Но Каден смотрит мимо меня, смотрит и улыбается. И я понимаю, что поединок на другой стороне двора завершился. Я открываю рот, чтобы поддеть Кадена – пусть он сосредоточится, и я смогу наконец покончить с этим, – а он вдруг отступает.

– Моя очередь, – говорит Элайджа.

Я оборачиваюсь – и вижу его рядом с собой. Заставляю себя смотреть только ему в лицо, меж тем как его взгляд скользит вниз по моей шее, а потом медленно возвращается, чтобы встретиться с моим взглядом.

– Посмотрим, научил ли Каден тебя чему-нибудь стоящему.

Я приподнимаю брови и перевожу взгляд с Элайджи на Кадена, который пожимает плечами и со словами:

– Удачи, яростная ты наша, – отходит к Мирриам.

– Будешь со мной помягче? – цежу я сквозь зубы.

Если Каден сражается, будто танцует, то Элайджа – я знаю – куда более беспощаден. С первой нашей встречи я понимала, что он из себя представляет. Он опасен. Он смертоносен. Он – хищник. Снова сглатываю. По венам разливается предвкушение, и сердце бешено колотится в груди.

– А ты этого хочешь? – Он поднимает учебный клинок, и глаза его сверкают.

– Полагаю, нет, – бормочу я, собираясь.

И мы начинаем.

Кажется, что он почти не двигается, но я обезоружена в считаные секунды. Признавая поражение, наклоняюсь, чтобы подобрать деревянный клинок, отступаю на шаг для новой схватки. Но, как бы быстро я ни перемещалась, как бы гладко ни проводила приемы, которым обучил меня Каден, Элайджа обезоруживает меня снова и снова – точными, экономными, отработанными движениями. Он предугадывает каждый мой шаг.

Щурюсь под лучами полуденного солнца. Казалось бы, я должна бояться этого парня или ненавидеть каждый миг, каждый свой проигрыш. Но я ловлю себя на том, что наслаждаюсь происходящим. И когда он бьет слева, я уклоняюсь и проношусь мимо, чиркая клинком по его руке и оказываясь в результате за его спиной. Элайджа, смеясь, поворачивается ко мне, и я тоже улыбаюсь ему.

– Думаю, этот раунд за мной.

– Что, один из семи? – Элайджа перебрасывает меч из руки в руку. – Давай-ка поднимем ставки. Кто первый уложит другого на лопатки?

Меня обдает жаром, когда я представляю, как сижу на нем верхом, прижимая его к плитам двора, но голос мой звучит ровно:

– Отлично.

Он не ждет, когда я буду готова. Одно стремительное движение, и, не успеваю я ахнуть, клинок вылетает из моего кулака. Обезоружена я молниеносно. Нырком ухожу в сторону, но он, оказавшись рядом в мгновение ока, стискивает мои запястья и валит меня на землю. Солнце обжигает глаза, и я зажмуриваюсь. Потом розовое свечение под веками сменяется темнотой. Открываю глаза – и вижу, что Элайджа завис надо мной, почти накрывая меня своим телом, каждый дюйм которого я сейчас чувствую: и бедра, сжимающие мои бока, и грудь, едва касающуюся моей груди, и сердце его, бьющееся в такт с моим. У меня перехватывает дыхание, и я цепенею, хотя нервные окончания разве что не искрят.

– Они не станут ждать, когда ты подготовишься, Мира, – тихо говорит Элайджа, почти касаясь губами моих губ. – Команда Реншоу, дозор. Они обезоружат и захватят тебя, готова ты или нет. Они не будут ни добры, ни нежны.

Я едва дышу, ловя его запах, запах моря и шторма, запах чарующей звездной ночи. Я растекаюсь, плавлюсь от жара и, глядя в его глаза, вдруг вспоминаю сон, что приходит ко мне много лет. Сон, где я держу чью-то руку – кого-то незнакомого, но одновременно того, кому доверяю всем своим существом, и мы плывем сквозь вихрящийся звездный свет. Я не видела этого сна с того дня на Пенскало, когда умер мой отец, и забыла, что значит летать. Но теперь я думаю лишь об этом.

Взгляд Элайджи соскальзывает на мои губы, и глаза его делаются еще темнее.

Не успеваю я хоть что-то сказать, он резко отстраняется и вскакивает, оставляя меня лежать на земле одну. Я приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как он подбирает наши клинки.

– На сегодня все, – бросает он, не оборачиваясь, глядя только на Кадена.

Видимо, они заключают безмолвное соглашение, потому что Каден кивает, морщится и отходит. А Элайджа наконец поворачивается ко мне.

– С этого дня тренировать тебя буду я. Начнем завтра на рассвете.

– Что? – Я тоже поднимаюсь.

Замешательство борется во мне с доводами рассудка; я жажду, чтобы его тело прижималось ко мне, – и в то же время хочу оттолкнуть его, закричать, завизжать, пока горячая кровь густеет в моих жилах. Ясно: Каден только что передал мое обучение Элайдже, ведь я продвигаюсь недостаточно быстро, ведь я все еще обуза. Разочарование нарастает во мне, и все, что я могу сделать, это выплеснуть свою досаду на того, кто ближе всего. На него.

– Ты говоришь, что я недостаточно хороша, что я не готова, что Реншоу и прочие не станут со мной церемониться… и все, что я могу, – это тренироваться?

Вздохнув, он скрещивает на груди руки.

– Ты делаешь достаточно, Мира. Более чем достаточно – без твоей карты мы не узнали бы о тайной бухте. Но я не могу позволить, чтобы в моей команде было слабое звено, я не могу…

– Не можешь допустить, чтобы я подвергала вас всех опасности? Да, я знаю!

Вытираю рукавом лицо и понимаю, что кричу. Мирриам и Каден делают вид, будто не слышат нас, но я понимаю, что они ловят каждое слово.

– Я знаю свою пределы. Отлично знаю, что всех и каждого на этих островах подвергаю опасности – одним своим присутствием! Нас загнали в угол в Хейл-Харборе только из-за меня, из-за того, что от меня хотели. Дозор угрожал моему дому – и они не отступятся. Если я не сдамся в течение трех недель, к следующему полнолунию, их угроза нависнет над всеми нами…

Элайджа делает шаг ко мне.

– Так борись. Тренируйся. Стань лучше и одолей их, а с остальным мы разберемся.

– Но что, если это не сработает? – Кровь постепенно остывает. Я обхватываю себя руками. – Я была бессильна. Они подожгли мой остров, мой дом, а я была бессильна.

Резко разворачиваюсь и покидаю двор, бреду незнамо куда, как в тот день, когда только-только появилась здесь. И все же… теперь пустоту в моей душе что-то заполняет. Гнев. Разочарование. Ощущение надвигающейся неотвратимой погибели. Получается, я миновала стадию свинцовой скорби.

Теперь я хочу спалить их мир дотла.

– Ты вернулась. – Голос Танит подобен язычку пламени. – Дай-ка угадаю. Тренировки идут не слишком хорошо.

– Скажем так, я прекрасно осознаю свои человеческие пределы, – выдавливаю я, направляясь к выходящим на море окнам.

Глядя на нескончаемый, неутомимый бег белопенных волн, я осознаю, что с тех пор как прибыла на Эннор, не плавала ради удовольствия.

– Я думала, что смогу найти тут ответы. Не просто выполнить сделку, которую заключила с Элайджей, но узнать, что я такое. На что я способна.

– Надо задавать правильные вопросы, – отвечает Танит. – Любой дурак может махать клинком. Но ты – нечто большее. Элайджа и Каден тренируют и проверяют тебя. Они пытаются научить тебя контролю. Пытаются довести тебя до предела, чтобы ты осознала этот предел. Чтобы смогла дать отпор и не испугалась. И оставалась сосредоточенной.

– Они меня провоцируют.

Танит улыбается.

– Элайджа был совсем мал, когда понял, насколько он отличается от других. Ковен его матери Елены не принял бы его, не помог бы ему понять, какой странной магией он обладает. А на Энноре не осталось никого, кроме Эммы, привязанной к замку остатками сил Елены. Эмма была создана, чтобы охранять замок и мальчика. Без Кадена Элайджа был бы совсем один. Эмма вырастила их обоих, а островитяне помогли ему стать молодым лордом, правителем, каковым он сейчас и является.

Я думаю о них, одних-одинешеньких, бродящих по огромному замку, – о двух мальчишках, которым пришлось самим прокладывать себе дорогу в этом мире, становясь лидерами Эннора, лидерами, в которых так нуждался остров.

– Значит, он хочет, чтобы я научилась давать отпор.

– Да. Это единственный известный ему способ достучаться до тебя, разжечь в тебе огонь. Испытывая тебя, подталкивая. Он злился, когда был молод. Он тоже чувствовал себя бессильным, пока не научился контролировать свою силу – и владеть ею. Схватки с деревянными клинками служат двум целям. Ты оттачиваешь свои боевые навыки и выплескиваешь эмоции здесь, во внутреннем дворе замка, сдерживающем любую магию. Элайджа добивается твоей реакции. Он не может допустить, чтобы ты, пока спишь, обрушила на остров грозу. Пока что ты продемонстрировала эту сторону своей магии дважды, а я не нашла никаких новых исследований, оставленных ведьмами Тресильен. И если он сумеет извлечь из тебя что-то там, во дворе, ты начнешь узнавать себя. – Танит пожимает плечами. – Но, конечно, он мужчина, и он Эли, так что все свои планы он держит при себе.

Я медленно киваю и отворачиваюсь от окна. Сирена во мне… я не понимаю ее. Я призвала бурю той ночью на Розвире, когда была в отчаянии, и когда видела кошмарный сон на Энноре, но могу ли я обещать, что не сделаю этого снова, случайно, если не узнаю свои пределы и провоцирующие факторы? Если не научусь себя контролировать?

– Что случилось с его родителями?

– Не мне тебе рассказывать, – бормочет Танит и поправляет какую-то книгу. – Пусть сам. Но ты уже должна знать, что можешь доверять ему. Он поможет тебе. В тебе он видит частицу себя, своего пути, своих разочарований.

– Но я не могу получить все ответы здесь, на Энноре. Как бы я ни доверяла ему и как бы он ни хотел помочь мне… – И внезапно я осознаю, что должна делать. Кого – и что – должна найти. Думаю о письме матери, о той строчке, которую перечитывала несколько ночей назад. Смотрю на Танит – и встречаю ее взгляд. – У ведьм, возможно, и есть магия, которая нам нужна, но не ответы. Мне нужно вернуться к сиренам. В мамином письме были кое-какие намеки, но звучали они больше как загадки. Мне нужно, чтобы мне прямо и четко сказали, на что я способна – и как это контролировать.

Танит улыбается. Глаза ее сияют.

– Тогда приготовься к тому, что они скажут.