– Нам нужно больше информации, – подаюсь я вперед. – «Доставка через три ночи» – это может быть что угодно. Если мы действительно хотим ударить Реншоу по больному месту, нужно, чтобы груз был правильным. Ценным. Дорогостоящим.

– Несомненно. И что ты порекомендуешь?

Я прикусываю губу, размышляя. Перехват контрабанды – немалый риск. Реншоу отправит людей в бухту Арнхема. Если ей станет известно, что мы пронюхали об их укрытии, она не станет больше им пользоваться.

Я знаю, что сделал бы Брин, направляя нас с семеркой. Он бы двинулся в Порт-Тренн.

– Нам нужны твои связи, Элайджа. Кого мы знаем из тех, кто мог бы рассказать, что везут на кораблях, курсирующих в Проливах? На тех кораблях, которые могут быть в кармане у Реншоу?

Каден присвистывает, ухмыляясь.

– А она хороша, Эли.

– Она лучше, чем хороша, она права, – заявляет Мирриам. – Нужно опустошить сундуки Реншоу. Не оставить ей выбора. Нужно довести ее до отчаяния, загнать в угол – тогда она сделает ошибку, которую дозор не сможет игнорировать. Когда она слишком явно нарушит закон, им придется разорвать соглашение.

Элайджа кивает.

– Напомни мне никогда не впадать тебе в немилость, Мирри. Мира, ты была когда-нибудь в Хейл-Харборе?

До Хейл-Харбора две ночи пути по морю. Этого времени у нас нет, а поскольку плакаты с моим лицом, как и, наверное, с лицом Элайджи, расклеены теперь повсюду, мы не можем рисковать, передвигаясь по суше. Когда мы встречаемся в вестибюле, Элайджа разминает пальцы, сжимая и разжимая их. Оба мы в черных куртках, черных штанах, ботинках – и со спрятанными клинками. Карту я положила ближе к сердцу, не желая оставлять ее в замке, как бы хорошо он ни охранялся. При мысли о предстоящем путешествии у меня скручивает желудок. Но, поскольку времени в обрез, другого выхода у нас нет, и я не удивилась бы, узнав, что альтернатива желанна не мне одной.

Элайджа протягивает руку. Он по-прежнему выглядит уставшим, еще с той ночи пожаров в Розвире. Длительное применение магии для спасения моих земляков дорого обошлось ему. Но он ничего не говорит, только крепко сжимает мою ладонь, и его большой палец гладит мои костяшки, словно Элайджа молча извиняется за то, что иного способа добраться до нужного нам места нет. Я киваю, делаю шаг вместе с ним – и оказываюсь в мире теней.

На этот раз я пытаюсь разобраться в хаосе темной, клубящейся, будто дым, бездны, которая крутит и вертит нас. Здесь нет ни конца, ни начала, словно мы и впрямь путешествуем сквозь тени. Потом я чувствую под ногами твердую землю, колени мои подгибаются, но я не падаю. С усилием втягиваю в грудь воздух, и ощущение падения быстро – на сей раз – проходит. Поднимаю взгляд на Элайджу. Он тоже смотрит на меня и медленно, почти неохотно, разжимает руку.

– Хейл-Харбор несколько отличается от Порт-Тренна. Постарайся никого тут не оскорбить. У них тут свой дозор, следящий за чистотой и порядком на улицах.

– Все это говорит мне об одном: тут есть что украсть… – Я озираюсь по сторонам.

Мы в глухом проулке, стиснутом двумя рядами домов. Под ногами – булыжная мостовая. В конце проулка слышатся голоса, цокот копыт и крики чаек.

Элайджа хихикает:

– У местных торговцев всего более чем достаточно, но ты даже не думай.

Я приподнимаю брови, но ничего не говорю, только молча иду следом за ним в сторону шума.

Улица, открывающаяся за проулком, – все равно что другой мир. Женщин совсем не видно, сплошь мужчины и мальчишки, в запряженных лошадьми экипажах и повозках или прогуливающиеся группами и негромко обсуждающие что-то, склонив головы. Дома по обе стороны улицы трехэтажные, со сверкающими окнами и начищенными медными табличками у парадных дверей. А когда я поднимаю взгляд, то вижу за стеклами смутные очертания письменных столов и книжных шкафов. В безупречных витринах магазинов выставлены изделия из кожи, а еще книги, телескопы, морские карты. Я иду, низко опустив голову, но невольно кошусь на витрину, где красуются сшитые искусным портным пиджаки, травянисто-зеленые и темно-синие, со сверкающими медными пуговицами и яркой шелковой подкладкой. Из магазина выходит покупатель в накрахмаленной белой рубашке, с ухоженной бородой; за ним следует мальчик, нагруженный шикарными коробками. Хейл-Харбор – город, обслуживающий купеческое сословие, понимаю я. И мне тут точно не место.

– Одна остановка, потом чай, – бормочет Элайджа, дожидающийся, когда в потоке экипажей возникнет брешь, чтобы перейти улицу.

– Чай?

– Все респектабельные торговцы пьют чай. Там я найду свои контакты, и мы послушаем сплетни.

– А перед этим? – Я уворачиваюсь от мальчишки, продающего газеты с кричащими заголовками, не соответствующими, скорее всего, действительности.

– Зайдем в банк. «Годрич и сыновья», – Элайджа улыбается. – И поскольку нам нужно расшевелить их, развязать кое-какие языки, сделать так, чтобы они поверили, будто мы такие же, как они, мне придется внести крупный депозит, а потом еще и заняться транжирством. Банк и чайная – места, где собираются солидные люди.

К дверям банка «Годрич и сыновья» ведут широкие каменные ступени. Помещение за дверьми пропахло полиролью и табаком. Я держусь поближе к Элайдже, стараясь не таращить глаза, но о банках на Розвире слыхом не слыхивали – никто из нас не нуждался ни в чем подобном. На Розвире мы храним деньги под матрасами и в щелях дымоходов, а не в таких вот местах, полных мужчин в сшитых на заказ пиджаках и благоухающих дорогими одеколонами – чтобы даже пахнуть богатством.

Вдоль задней стены выстроились высокие столы красного дерева, за которыми восседают суровые клерки в очках. В комнате я замечаю только одну женщину; в до смешного вычурном светло-зеленом платье, с завитыми в крупные локоны волосами цвета воронова крыла, обрамляющими смуглое лицо, она завершает свои дела за столом, принимает у клерка какую-то бумагу, которую кладет в висящую на запястье сумочку, и неторопливо покидает банк.

– А где все остальные женщины? – тихо спрашиваю я. – Эта – первая, кого я вижу.

– В своих загородных поместьях, готовятся к сезону в Хайборне и Моргане или сидят по домам и лавкам, прибираются, готовят, обслуживают…

Я морщу нос.

– Воистину это мужское место.

– Поэтому я и прихватил тебя. Ты отлично отвлечешь внимание.

Повертев головой, я ловлю на себе откровенные взгляды, а клерки переговариваются вполголоса, явно оценивая мою фигуру. Вздергиваю повыше подбородок – чтобы наглец, который пялится особенно откровенно, устыдился и отвел взгляд. Секунду спустя мужчина фыркает и выходит на улицу, но я вовсе не уверена, что победила – скорее уж, породила поток непристойных сплетен. Элайджа заканчивает свои дела, передает клерку кожаную папку – и секунду спустя получает ее обратно с вложенным исписанным листом. Кивнув служащему, Элайджа покидает банк. Вместе со мной, естественно.

– Теперь – чайная, – говорит он. – В банке было несколько коммерсантов, которые, по моим сведениям, владеют горнодобывающими предприятиями на Вальстре. У них можно вызнать кое-что интересное. Не сомневаюсь, что они тоже заглянут на чай.

Я иду за ним – мимо свечной лавки, мимо аптеки и еще одного магазинчика с морскими картами и подзорными трубами. Замедлив шаг, разглядываю свитки, трубы и компасы, выставленные в роскошных серебряных и золотых футлярах. А когда бросаю взгляд за стекло, на бродящих внутри покупателей, вижу уставившуюся на меня пару знакомых широко расставленных глаз под копной не менее знакомых каштановых кудрей…

Я каменею, быстро моргая. Перемещающиеся фигуры посетителей магазина заслоняют обзор. Прижав ладонь к холодному стеклу, всматриваюсь в недра лавки, в лица изучающих полки людей. Нет, наверное, мне показалось. Не могла я видеть парня, предавшего меня, при одной мысли о котором даже сейчас меня скручивает приступ ярости.

Сета Реншоу.

– Что такое, Мира? – спрашивает Элайджа.

– Э… ничего. Просто отражение.

Но когда мы заворачиваем за угол, направляясь к чайной, жажда мести все еще кипит в моем сердце.

За двойными дверями чайной открывается отделанный мрамором вестибюль, благоухающий цветами. Нас встречают швейцары: один осведомляется, как величать Элайджу, второй проводит нас по широкой лестнице в зал, выходящий окнами на море. Я ловлю себя на том, что все еще стискиваю зубы и сжимаю кулаки, а в голове мечутся мысли о Сете Реншоу.

Чайная набита битком; по переполненному залу катятся волны разговоров. Мы садимся за столик у стены и заказываем чай, который подается в изящной посуде бело-голубого фарфора. С пирожными, изысканными, крохотными, украшенными сахарными розочками, – никогда в жизни я не пробовала ничего более сладкого. На Розвире сахар мы используем очень экономно – если вообще используем.

– Джентльмен справа от тебя, Мира, торгует блестками, – шепчет Элайджа, – а мужчина рядом с ним владеет шахтой на Вальстре. Слушай.

Я притворяюсь, что хихикаю, словно Элайджа отмочил самую веселую шутку в мире, и чуть наклоняюсь в сторону группы мужчин, сидящих за соседним столиком.

– …налоги на Скайлане постоянно растут.

– Но оно того стоило? Теперь Дальние острова под контролем, число столкновений с монстрами сокращается.

– Вот уже какое-то время нет никаких проблем с проходом Проливов. Не считая расходов, конечно. Существуй другой безопасный путь, я бы ходил им.

Элайджа приподнимает брови и наливает себе еще чая.

– Я слышал, на следующей неделе вы выставляете на аукцион несколько жил, Тиминс.

Тиминс громко хохочет и продолжает бахвалиться двумя кораблями, которые доставит с полным грузом через три дня, а его партнер говорит что-то о тайном порте, гарантирующем безопасный проход по водам Арнхема. Я смотрю на Элайджу. Три дня… наверное, это именно тот груз. И если Реншоу, оставив пиратство, действительно договорилась с торговцами, то на кону не просто товары. На карту поставлена ее репутация – и мы уж позаботимся о том, чтобы эту репутацию подорвать. Удовлетворение согревает желудок, и я беру еще одно пирожное, уверенная, что мы все уже уяснили.

Элайджа придвигает свой стул ближе, наклоняется и шепчет мне в ухо:

– Ты думаешь то же, что и я?

Его колено под столом касается моего, я вдыхаю его запах, манящий запах прилива и полуночи со свежей ноткой лимона. Он тянется к сахарнице, кончики наших пальцев встречаются, и сердце мое бешено колотится от внезапного осознания его близости.

– Возможно. Я думаю, что мы получили ответ, – говорю я, не отрывая глаз от серебристой полоски шрама под его ухом, следа какой-то давней битвы.

– Тогда идем? – Элайджа медленно поднимается, и жар его близости резко исчезает.

Я киваю с перехваченным горлом, а он оставляет на столике россыпь монет и отодвигает для меня стул.

Я слишком занята, поздравляя себя, наслаждаясь сытостью и предвкушением победы, чтобы заметить мужчин, следующих за нами по улицам Хейл-Харбора. Но когда мы доходим до уединенного проулка, из которого появились, и я беру Элайджу за руку, я вижу три фигуры, стоящие плечом к плечу, перекрывая и льющийся с улицы свет, и тень, в которую нам предстоит войти. Кровь леденеет в моих жилах. Мы выхватываем клинки.

– У вас есть кое-что, нужное нашему капитану, – хрипло говорит тип справа, переводя взгляд с ножа в моей руке на клинок Элайджи. – Можем решить вопрос по-хорошему, легко и просто. Но можем и по-плохому.

– Легко и просто с этими не получится, – раздается голос за нашими спинами.

Обернувшись, я обнаруживаю еще троих – и у того, кто посередине, широко расставленные глаза, россыпь веснушек и всклокоченные кудри, почти скрывающие лицо.

– Сет, – шиплю я.

Сердце стучит в ушах. Значит, мне не почудилось – там, в лавке. Он и вправду здесь – и теперь он загнал нас в угол.

– Чем обязаны такому удовольствию? – интересуется Элайджа, растягивая слова, и, отступая, прижимается спиной к стене. – Боюсь, Реншоу сейчас у меня не в чести.

– Мы тут не ради вас, лорд Тресильен. – Сет делает шаг к нам, смотрит на меня, и мимолетное облачко туманит его черты. Потом он хмурится. – Отдай карту, Мира, и мы пощадим вас обоих. Если же нет, вы не выйдете из этого переулка живыми.

– Карта не при мне. – Я вздергиваю подбородок. – Еще шаг, и я довершу то, что начала на Пенскало.

Он стискивает зубы – и делает еще шаг.

– Ты лжешь.

– А ты блефуешь, – рычу я на него. – Мы оба знаем, что я нужна вам живой.

– Больше нет, – тихо говорит он. – Мать заключила сделку с ковеном, и теперь карта откликнется и на ее кровь так же, как на твою.

Глаза Элайджи потрясенно расширяются, он смотрит на меня, потом на пиратов. Подсчитывает, взвешивает… и решает, что расклад сил не в нашу пользу.

– Ты лжешь, Сет, – говорит он, пытаясь выиграть время.

Сет пожимает плечами:

– Верьте во что хотите, лорд Тресильен.

Я тоже пячусь от Сета и парочки его приспешников, чувствуя под подошвами все неровности мостовой.

И сразу понимаю свою ошибку.

Меня хватают за руку, дергают назад, и я, охнув, врезаюсь в стену. Спина взрывается болью, дыхание перехватывает, в глазах мутится. Через несколько секунд зрение вновь проясняется, и я вижу перед собой лицо одного из тех, кто держал меня в плену на корабле Реншоу. Жестокие, холодные глаза мужчины полны злобы.

– Из-за тебя погиб мой брат, – рычит этот тип.

– Никаких вольностей, Финч. Бери карту и уходим, – роняет где-то рядом Сет.

– Только прикоснись к ней, и присоединишься к своему брату. – Голос Элайджи подобен грозному затишью перед бурей. – Первое и последнее предупреждение.

Одутловатая рожа Финча расплывается в мерзкой ухмылке, и он оборачивается.

Но Элайджа говорил вовсе не о том, что сделает он. Он предупреждал контрабандистов о том, что сотворю я. И когда по переулку разносится смех Финча, я срываюсь.

Я тоже смеюсь – прямо ему в лицо. К горлу подкатывает желчь. А потом я перехватываю клинок – и всаживаю его разбойнику прямо в брюхо.