Когда мы спускаемся с холма в город, облака рассеиваются. Элайджа кивает прохожим. Город берет начало у набережной и со всех сторон окружен пляжами. Вдоль улиц, ведущих к рыночным площадям, тянутся жилые дома и лавки. Воздух густ от ароматов сдобы и срезанных цветов с примесью солоноватого запаха утреннего улова.

Я впитываю этот запах, наслаждаясь суетой вокруг, звоном монет, не истощенными лицами. Неторопливо идти по залитым солнцем улицам рядом с Элайджей – это совсем не то, что я испытала месяц назад, когда была тут в первый раз. Тогда я столкнулась с едва сдерживаемой враждебностью и подозрительностью, но сейчас люди улыбаются мне, обмениваются шутками с Элайджей и чувствуют себя совершенно непринужденно в присутствии своего молодого правителя.

– Мне нужно переговорить с аптекарем и парой торговцев, недавно вернувшихся из Порт-Гренна, – сообщает Элайджа. – Но потом я проведу для тебя экскурсию. Покажу ту сторону Эннора, которую ты наверняка не видела в свой прошлый визит.

– Ладно. – Я огибаю трех детишек, играющих на пороге в кости. – Веди.

Когда была здесь раньше, я торчала у аптеки, не решаясь войти. За сверкающими на солнце стеклами выставлены настойки и зелья. Пузырьки, бутылочки, склянки блестят и подмигивают, точно драгоценные камни, и если бы у меня были лишние деньги, я непременно потратила бы их именно здесь. С какой бы радостью приняли любой из этих товаров в Розвире, как здорово они бы пополнили запасы нашей знахарки.

Когда мы входим, над дверью звякает колокольчик. Элайджа сразу направляется к стойке и облокачивается на нее, чтобы поболтать с женщиной за прилавком. Ее каштановые волосы собраны в пучок на затылке. На стуле рядышком сидит, уткнувшись в книгу, маленькая девочка. Элайджа смеется над чем-то, что говорит женщина, и я отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы они думали, будто я подслушиваю.

Вдоль стен тянутся полки медового цвета, уставленные пузырьками, к горлышкам которых привязаны ярлычки из светлого пергамента, исписанные темно-синими чернилами. Здесь есть раздел «Уход за волосами», и «Для тела и ванны», и «Лечебные средства». Некоторые флакончики я украдкой нюхаю, прикрыв глаза, погружаясь в ароматы утесника, пролески, лаванды. В аптеку заходят покупатели, выбирают пузырьки, несут их к стойке, обмениваются дружескими словами. Как же непринужденно, как обыденно и неторопливо жители Эннора покупают лосьоны и масла, придающие блеск их обыденной жизни.

Интересно, что было бы, если бы такая лавка появилась у нас на Розвире, если бы у нас были время и деньги, чтобы тратить их на такие простые повседневные удовольствия. Наверняка было бы лучше, правда?

Элайджа выходит, и я иду следом за ним, помахав маленькой читательнице. Девочка поднимает глаза, в которых мелькает улыбка, и снова ныряет в книгу, полностью захваченная историей.

– Хенни управляет магазином, а ее напарник, Беррин, готовит препараты и микстуры, которые они продают. Беррин нездоров, но он единственный, способный комбинировать необходимые ингредиенты в смесях.

– В смесях… это… магия?

Элайджа пожимает плачами.

– Можешь называть это кровью, неодобрительно хмуря брови, если желаешь. Что-то еще – и у меня возникнут подозрения.

– Возможно, твое мнение по этому вопросу начинает меня настораживать, – осторожно говорю я и наклоняюсь, чтобы подобрать яблоко, скатившееся с лотка. Кладу его на место, к другим зеленым и красным плодам, и вновь поворачиваюсь к Элайдже. – Но, возможно, я выслушаю тебя и передумаю.

Элайджа приподнимает брови, протягивает руку и вытаскивает что-то из моих волос. Это маленькое белое перышко, мягкое-мягкое. По моим венам прокатывается волна жара, когда я смотрю на него, на этого человека, полного тайн и теней. Только вот здесь и сейчас он вовсе не выглядит скрытным. Он умиротворен и доволен. Правитель острова, спокойно проверяющий своих людей.

– Рад это слышать, Мира. По крайней мере ты больше не считаешь меня злодеем.

– О, так далеко я бы не заходила, – поддразниваю я его. – Возможно, ты злодей с большим сердцем.

Элайджа усмехается, и усмешка его – как солнечный луч, гладящий теплый камень.

– Идем, нам надо заглянуть еще в два места, – говорит он.

Торговцы, мужчина и женщина вдвое старше него, относятся к правителю с уважением. Их контора расположена во внушительном гранитном здании рядом с мастерской, где кузнецы изготавливают изделия, которыми торгует пара. Пока мы сидим там, я восхищаюсь тем, как работает Элайджа. Придвинув к себе бухгалтерские книги, он спрашивает что-то насчет последней закупки металлов на аукционе в Хейл-Харборе на материке и, выслушивая ответы, изучает цифры. Торговцы говорят о росте цен на серебро, о том, что правящий совет рассылает агентов, чтобы скупать слитки, из которых потом делают оружие на заводах севера.

– Наши уважаемые правители к чему-то готовятся, – бормочет Элайджа, постукивая по столу пальцем. – А как ваши эксперименты с оловом?

Женщина кивает и поворачивается, чтобы взять что-то с полки за ее спиной. Я подаюсь вперед, рассматривая металлическую банку, закупоренную со всех сторон.

– Очень хорошо, – говорит женщина Элайдже. – Мы выяснили, что этот размер сохраняет форму и продукты куда лучше стеклянных банок.

– Кроме того, олово не бьется, как стекло, – ворчит мужчина. – Джоби будет просто счастлив заполучить такое для команды.

– Я пришлю его. – Элайджа отдает банку. – Отличная работа.

– Милорд, – щеки женщины рдеют от гордости, – мы заключили соглашение с шахтой на юге Арнхема, где нашли богатую жилу оловянной руды. Это в Тремелетене, недалеко от Порт-Грейна. Предприятие невелико, но перспективы солидные. Мы приобретаем олово у них напрямую, без посредников. И процветаем – благодаря вашим первоначальным вложениям.

– Великолепно. – Элайджа улыбается паре и встает.

Они обмениваются рукопожатием, и мы выходим под летящий из кузни лязг, который звенит в моих ушах еще долго после того, как мы оставляем позади и переулок, и главные городские улицы.

– Значит, ты инвестируешь в местный бизнес? – спрашиваю я, когда мостовая сменяется каменистой тропой, обрамленной живой изгородью. – А потом что? Собираешь прибыль от инвестиций?

– Не совсем. – Элайджа поворачивает налево, огибает поле, примыкающее к пляжу с белым песком. – Дом Тресильен начинает получать прибыль только тогда, когда предприятие уже процветает и обеспечивает своих работников и их семьи. До тех пор нет никакого смысла подрывать дело требованием выплат.

– А как же правящий совет? Разве дозор не собирает налоги для Арнхема?

– Только не на моем острове. Я плачу напрямую, обеспечивая свободу и благополучие островитян. До сих пор это работало, но в нынешние времена…

– Все меняется.

– Точно. – Он останавливается и поворачивается ко мне. – Мира, я хотел, чтобы ты увидела эту сторону Эннора – и поняла, что есть способы, благодаря которым может процветать и Розвир. При правильном вложении средств, при наличии воли и творческого мышления…

– Стой. Ты забываешь одно, – говорю я с невеселой улыбкой. – Никаких «вложений средств» нет. А капитан Легган прикарманил все блестки, которые могли помочь нам дожить до лучших времен.

– Так именно вложение я и предлагаю, – мягко произносит он. – Как часть нашей сделки. Я считаю, что защита Розвира – это нечто бóльшее, чем просто предотвращение появления дозора. Как это поможет тебе и твоим людям в будущем?

– Это было бы…

Я выдыхаю, представляя деньги – деньги на инструменты и материалы, на хорошие сети и садки, вижу, как Кай строит на заказ морские суда и как расширяется пекарня Агнес. И это будет только началом. Я смотрю на Элайджу, смотрю по-настоящему, и вижу мальчишку, становящегося мужчиной. Его темные глаза, такие сейчас серьезные, тоже внимательно изучают меня, не упуская ни одной черточки. Я глубоко вздыхаю, сердце стучит где-то в горле, ветер ерошит волосы, окутывая меня его чарующим запахом.

Сглатываю, быстро моргаю – и иду дальше по тропке. Элайджа предлагает выход, но не только для меня. Он предлагает свободу для всего Розвира. Все, чего я хочу, все, что нам нужно. Я тру метку сделки, отказываясь верить, что это так просто. Что реальное будущее, где мы не просто существуем, стараясь выжить, а процветаем, – совсем рядом, просто рукой подать.

– Я подумаю над твоим предложением.

Элайджа показывает мне бухту, сплошь усеянную раковинами-жемчужницами. В детстве он очень любил это место, и я позволяю себе безрассудную, пьянящую радость – окунаю ноги в море. По бедрам разливается тепло, а когда я оглядываюсь через плечо, то вижу, как он опять смотрит на меня и на губах его играет улыбка.

Когда мы возвращаемся в город, уже сгущаются сумерки. Элайджа тянет меня за руку к пабу на набережной:

– Конечная остановка.

Шум в «Русалке» оглушает. Никто не смотрит на нас, когда мы протискиваемся сквозь толпу, все поглощены собственными делами, все хохочут и болтают. Я придвигаю табурет к барной стойке, устраиваясь рядом с Элайджей, а парень за стойкой, протирающий стаканы, вопросительно смотрит на нас.

– Что там сегодня самое лучшее, Марк? Два раза.

Бармен кивает, перекидывает салфетку через плечо, достает из-под стойки бутылку и наливает в два дымчатых стакана немного нефритово-зеленой жидкости. Один стакан он пододвигает мне, другой – Элайдже, после чего, коротко бросив «За счет заведения», переходит к следующему клиенту.

Взболтнув выпивку, я чокаюсь с Элайджей:

– За сделки и сюрпризы.

Хмыкнув, он наклоняет голову:

– За юных женщин, сотканных из бурь.

Улыбнувшись, осушаю стакан, и ледяной огонь опаляет мое нутро. Судорожно кашляю. Жжение уходит, сменяясь теплом и мягкостью, затуманивая все чувства, приглушая тот ужас, который я испытывала, когда горел мой остров, укрощая преследующие меня кошмары. Вены наполняет ярость, пока тлеющая, но решительная, обостряющая ощущения, напоминающая о том, кто я. О том, что я не бессильна.

– Спасибо, Элайджа.

– За что?

– За понимание. Ты знаешь.

Он улыбается. Лицо его серьезно, сосредоточенно, и когда он поворачивается к Марку, чтобы заказать еще две стопки, бедро его касается моего. А я понимаю, что не что иное, как отсутствие контроля над собственной жизнью, порождает во мне чувство глубокой тревоги. Дозор и Реншоу отняли у меня уверенность, украли концентрацию. Но тут, на Энноре, я, похоже, возвращаюсь – к себе. Бедро Элайджи едва касается моего, но от этого прикосновения в жилах моих пляшет пламя, еще больше обостряя ощущения. Шум паба вокруг нас, хриплый, безудержный, пронзительный, набирает силу, и мы болтаем ни о чем, обмениваясь историями, и к концу вечера, когда мы поднимаемся на холм под забрызганным звездами небом, я понимаю, что пустота в моей груди стала чуточку меньше – она заполнилась мерцанием пламени, которое все горит и горит.