Нужно было остановить это. Нужно было приказать памяти замолчать. Перестать швырять в него обрывками образов, вспышками ощущений, голосами, словами, не имеющими голоса, но будто выписанными поверх него самого. Прямо по коже ножом. Тонкие красные линии: «Боль, причиненная из любви, ничуть не слабее той, которую причиняют из ненависти».

Память об этой боли раздирала его, выкручивала. Память кидала его о скалы с яростью штормовых волн. Вот он, как идиот, бросается за ножом. Вот он не успевает схватиться за руку отца. Вот он совершенно бесполезной куклой валяется в подземном лабиринте. Вот он не может спасти тех, кто ему дорог. Вот он всаживает нож одному из них в спину.

Вот память выбрасывает его на берег, он лежит как умирающий дельфин и задыхается, не зная, куда себя деть от переизбытка воспоминаний и воздуха.

– Нарро, приди в себя!

Он не может прийти в себя. Потому что лежит на грязной брусчатке в подворотне, он не хочет обратно в это изломанное болью тело с изрезанными ножом пальцами. Он хочет выйти из себя как можно дальше и никогда больше не возвращаться.

Но Нарро вздергивают за шиворот, поднимают так, что чуть не душат воротом. Незнакомый человек смотрит на него как на подобранную на земле монету. Действительно золотая или фальшивая?

«Фальшивая, – думает Нарро, – брось».

Тогда или сейчас? Сложно сказать. Закричать еще сложнее. А хочется. Даже не закричать – завыть.

– Нарро, пожалуйста, слушай меня.

– Слушай меня, безхозка, раз ты ничей, то будешь мой, – говорит человек. Уже в возрасте, лицо загорелое до неприятного красновато-желтушного оттенка, изрезанное морщинами. На этом лице словно выписан весь список веществ, которые его обладатель в себя вливал, вдыхал, проглатывал не жуя.

Нарро хочет ему что-то ответить. Он откуда-то знает, как на трех языках посоветовать этому человеку мучительно сдохнуть. Но он лишь сдавленно скулит, когда печать подчинения въедается под глаз. Это магия. Снова магия. Нарро ненавидит ее.

За спиной этого человека стоит другой недрэ, такой же плененный и совершенно безразличный к чужой судьбе. Он видел подобное не раз, и что-то в нем, вероятно, сломалось. Это же «что-то» в самом Нарро срезалось под острым углом, раскрошилось. Так и просится кому-нибудь под ребра.

– Послушай, все уже закончилось.

– Ну вот и покончили, – говорит человек, спокойно, буднично, за месяц, проведенный рядом, Нарро к этому тону привык. За месяц Нарро многому научился. Вскрывать замки, воровать, незаметно передавать готовые магические формулы заказчикам, не касаясь их руками. Ни формул, ни заказчиков. Они отвратительны в равной степени. Магия жжет ему руки, заказчики скользят по нему хищными сальными взглядами. Иногда тянутся руками. Пальцы бы им сломать.

Но пятно крови, растекающееся по мостовой рядом с ногами Нарро, еще отвратительнее.

– Неплохо сработано.

Нет. Это не «сработано», это даже не «сделано», это «выжито». Это была самозащита.

Один из клиентов решил, что лучший способ не платить за заказанное проклятие – убить дилера. Еще и недрэ его забрать можно. Отличный план. Первого недрэ он вырубает одним быстрым неожиданным ударом. Хозяин же сам по себе слабак. Один удар в живот, другой в висок. Нападавший подумал, что с ним все. Повернулся к Нарро.

– Все уже хорошо.

– Ну что ты, милашка, все хорошо, не бойся.

Чужие руки на шее. Чужие руки под старой вылинялой рубашкой не по размеру. Нож за чужим поясом. Нож между чужими ребрами.

Даже рука не дрогнула.

– Пожалуйста, послушай…

– Слушай, а ты чего так на всех смотришь? Будто тебя не в подворотне нашли.

Пьяный голос, тусклый, прокуренный, выкуренный, как самокрутка из дурманящих трав. Нарро от этого запаха хочется вырваться и проблеваться, но он даже ползти не может.

– Самый умный, что ли? Сколько тебе вообще?

Нисколько. Ни грамма, ни капли ему, ни единого вдоха этой дряни, вот ему сколько. Лучше боль, чем это. Лучше ловить неясные обрывки ночных кошмаров про подземные лабиринты, корчась от спазмов, чем чувствовать, как тело становится безвольным и бесполезным. Уязвимым.

– Наверняка тебе довольно много, вы, недрэ, всегда младше своих лет выглядите.

Нарро чувствует, что выглядит старше своих лет. Потому что он родился года три назад прямо там, в подворотне на грязной брусчатке, до этого его тело занимал кто-то другой. Они незнакомы.

– Но это же не повод меня не уважать. Я научу тебя хозяина слушаться!

Его снова вздергивают на ноги за одежду, он давится то ли просьбами, то ли ругательствами.

– Да не скули ты, от одного раза еще никто не умирал.

Нарро не скулит, Нарро шипит, рычит, воет. Ему приказывают заткнуться. Ему приказывают не сопротивляться. И печать решает все за него. Снова магия. Каждый проклятый раз.

От одного никто не умирал? А от десятка раз? От десятков раз, когда твою волю ломают как ветку?

Его бросают на стол с пренебрежительной легкостью. Так скидывают карты. Смотрите, у меня выигрышная комбинация.

Смотрите, у меня «ты сам виноват», «на тебе удобно выместить злость», «ты не можешь сопротивляться», «ты всегда под рукой».

Под обеими руками. Они сжимаются на шее, ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни выругаться, ни заскулить.

– Ты можешь это остановить.

Да, но это остановило его раньше. Печать подчинения. И все-таки Нарро пытается крутиться и выворачиваться. Ему плевать, как больно магия жжет ему кожу. Он привык, для него это в пределах нормы, для него это «слабовато, в следующий раз постарайся получше».

Он вздергивает голову в надежде попасть затылком по чужому носу. Не выходит, только шея болезненно хрустит. Только глаза встречаются с глазами, испуганными, желто-зелеными. Он видит себя в отражении на грязном лезвии ножа так четко, как еще никогда не видел. Этим ножом не так давно разделали птицу. Вспороли ей горло, отрезали крылья, выпотрошили. Нож все еще вымазан в ее подгнивающей крови.

– Нарро, говори со мной.

«Говори, – приказывает себе Нарро, – хотя бы пошли его сдохнуть».

Это не поможет, но станет полегче. Чуть-чуть легче, чем абсолютно совершенно невыносимо.

– Умри сейчас же! Вскройся этим проклятым ножом!

Нарро задыхается, захлебывается словами и злостью, они обжигают ему горло сильнее, чем обжигал самый крепкий алкоголь. У него кружится голова. Ему вдруг перестает быть невыносимо.

Руки исчезают, оставив в покое шею. Исчезают всего на мгновение, чтобы потом взяться за нож. Нарро думает, что вот сейчас ему тоже вспорят горло, отрежут крылья, выпотрошат. Нарро думает, что это не так уж плохо.

Но руки подставляют нож к чужому горлу. Ни колебаний, ни заминки. Одно движение. Раз. И нет у Нарро больше хозяина.

«От одного раза еще никто не умирал, да?»

А ведь и сделать толком ничего не успел. За идею умер.

Нарро душат смех и тошнота. Запах жженых трав и крови. Кровь у него на одежде, следы чужих рук у него под одеждой, все это хочется смыть. Сжечь. Выжечь.

– Mio solis…

Нарро дернуло, будто вспышка магии взорвалась внутри. Когда? Тогда? Сейчас?

– Mio tristesse e mio gioia, mio amertume e mio dulcedo. Mio lune е stellae, mio solis.

«Моя печаль и моя радость, моя горечь и моя сладость. Моя луна и звезды, мое солнце», – повторил Нарро про себя.

Его прошило насквозь каждым словом. Каждым словом, стежок за стежком, пришило к этой реальности, к этому времени, к этому телу. Уже не такому изломанному, не такому беспомощному, не брошенному в подворотне. Подобранному. Взятому в руки, не грубо, не властно, наоборот, бережно и осторожно.

За эти самые руки Нарро цеплялся с отчаянием утопающего, тонущего в черных водах собственной памяти. Он схватился за них так крепко, что собственные пальцы побледнели, а под ногтями виднелась кровь, он прорвал кожу. Чужую.

– Последний луч света среди тьмы, хлада и смерти, – продолжил Нарро на лирейском, хотя губы едва слушались.

– Да хранят небеса каждый твой вдох, каждый удар твоего сердца, – закончил Сивиз.

Это были строки из очень старого эльфийского сказания. Никто не знал, кто его автор, оно сохранилось лишь частями, и кому посвящались строки, никто не знал. Однажды кто-то обратил эти слова в заговор. И, кажется, Сивиз только что наложил его на Нарро, и даже болью не дернуло.

– Причем здесь это вообще? – спросил Нарро, вспоминая, как пользоваться собственным голосом.

Вспоминая, что он все еще сидит на диване в кабинете Сивиза. Что Сивиз обнимает его со спины. Что Сивиз держит его в руках, потому что сам Нарро держать себя в руках не в состоянии.

– Нужно было как-то вернуть тебя сюда, а звучание эльфийского языка тебя обычно успокаивает. Это просто первое, что вспомнилось, – ответил Сивиз таким спокойным голосом, будто просто долго не мог разбудить Нарро с утра. Будто все было хорошо.

Пальцы свело так сильно, что он не мог их распрямить. Хотя, судя по длинным царапинам на ладонях Сивиза, согнуть пальцы у Нарро получилось отлично. Даже не один раз. Почему Сивиз просто не обездвижил его каким-нибудь заклинанием? Хуже бы не было.

В какой момент он разорвал контакт с метками, позволяющими отсматривать воспоминания? Судя по саднящей боли между лопаток и в районе солнечного сплетения, этого заклинания на Нарро больше не было. Вырвали с корнем, как сорняк. Теперь хотелось так же оторвать свои руки от рук Сивиза.

– Давай я сейчас разожму пальцы, и ты меня отпустишь, – сказал Нарро скорее себе, чем Сивизу.

«Давай мои пальцы сейчас разожмутся. Давай твои руки перестанут обнимать меня так бережно, как я не заслуживаю. Давай я поднимусь и уйду, и ты больше даже не посмотришь в мою сторону. Давай я просто исчезну. Давай…»

– Давай я еще немного тебя подержу? – голос Сивиза по-прежнему был спокойным, просто усталым, тогда как Нарро с боем вырывал каждое слово. Каждый раз выходил из боя со словами проигравшего. – Тебя трясет всего.

– Не трясет меня.

Сивиз не только не отпустил, он прижал Нарро к себе ближе, скрестил их руки так, что теперь было совсем не выпутаться. Так, будто это могло стереть с Нарро следы чужих прикосновений. Так, будто уже стирало, отлепляло от кожи, делало образы в памяти все бледнее, заставляло отползти в те темные углы, откуда им запрещено было вылезать.

– Поговорим об этом, когда сможешь сказать хоть слово, не стуча зубами, – теперь голос Сивиза звучал у самого уха.

Нарро мог бы ответить, он знал достаточно много коротких и весьма веских слов, которые можно было бы успеть бросить, пока волна дрожи не накроет вновь. Но это было бы слишком легко, почти что капитуляция. И перед словами, и перед Сивизом.

– Как много ты знал из этого и как давно?

– Подозреваешь? – Усмешка теплом скользнула по шее. Ужасно. Прекрати. Продолжай.

– Да.

На самом деле нет. На самом деле Нарро уже почти понял, как все устроено. Но ему нужно, чтобы Сивиз это сказал. Ему нужно, чтобы Сивиз говорил хоть что-то, иначе Нарро опять затянет на самое дно черных вод.

– Когда я нашел тебя в кабинете Уртики восемь лет назад, я ничего не знал.

После того как Нарро убил своего хозяина, он и другой недрэ сбежали. Тот другой так и не назвал Нарро своего имени, приходилось звать его, как и хозяин звал, Первый. Они сбежали и чудом добрались до Республики. В Республике так же воровали, перепродавали запрещенную магию и не менее запрещенные вещества. Пока Первый не стал браться за совсем сомнительные дела. Так однажды он взялся за заказ от богатой госпожи, которая желала смертельно проклясть травницу в одном небольшом городке и ее дочку. Нарро узнал об этом, только когда стало уже слишком поздно. Когда проклятье убило Первого, когда перекинулось на самого Нарро, оказавшегося поблизости.

Тогда бы он и умер. На полу полуразвалившегося дома, кашляя кровью. Но его нашла сестра травницы, проклятой Первым. Даже если бы память Нарро не была настолько крепкой, он бы все равно никогда не забыл лица Уртики в тот момент, когда она вошла в покосившийся дом среди леса, надеясь найти там убийцу, а нашла убитого своим же проклятием заклинателя и медленно умирающего Нарро.

Осознание. Отчаяние. Ступор. Апатия. А потом вдруг решимость. Решение, что хоть одну жизнь она спасет.

Нарро не знал, как Уртика вытащила из него проклятие, пусть и ослабшее, оно все равно чуть не убило его. Он отключился, как только Уртика начала колдовать, а пришел в себя уже в ее кабинете. Она сказала, что здесь с ним все будет хорошо. Заклинание на двери пропустит сюда только слуг с едой и никого больше. Тем более – не выпустит. Впрочем, Нарро и не собирался бежать. Ему было некуда. И, честно говоря, глубоко наплевать на свою жизнь.

Сивизу же было наплевать на запреты Уртики. Он явно посчитал запирающее заклинание на ее двери личным вызовом.

– Что ты вообще ожидал найти за той дверью? – Нарро откинул голову Сивизу на плечо, посмотрел в темный потолок, попытался дышать ровно, не дрожать, не стучать зубами. Такое же было условие?

– Не знаю. Что-нибудь хорошее. Тайное сокровище?

– И как тебе результат?

– Лучше, чем я мог мечтать.

Чужое тепло, коснувшееся шеи, ощущалось ожогом.

– Не говори так.

– Почему? Потому что ты считаешь, что не заслуживаешь любого хорошего отношения? Или потому что я не должен считать тебя своим самым ценным и верным союзником?

Нарро снова проиграл битву со словами. Он был ими захвачен, разгромлен, сожжен дотла.

– Еще один такой вопрос, и я тебе язык откушу.

– Весь в нетерпении.

– Я уничтожаю все, к чему прикоснусь. Я тяну тех, кто мне дорог, на дно, а потом не могу их спасти. Я забираю и ничего не отдаю взамен, не сдерживаю ни единого обещания. Я раню тех, кто мне дорог. Я убиваю их.

– Кажется, это мои слова, – каждая фраза Сивиза – тепло на коже. Нарро не мог понять, нравится ему это или нет. Он хотел, чтобы это закончилось. Чтобы оно продолжалось. – Ведь это я уничтожаю все, к чему прикоснусь. Раню тех, кто мне дорог. Сейлан может под этим подписаться.

– Я думал, так вы, Сторманны, выражаете любовь.

Еще одна усмешка. Мягкое касание, легкий ожог.

– Моя семья действительно такая. Но тебе уже и так причинили слишком много боли, что из ненависти, что из любви.

– Но это меня не оправдывает. Ничего из того, что я сделал.

– Оправдания – мусор. Они никому не нужны, – легко согласился Сивиз. – Ты либо делаешь, либо нет. Вопрос выбора. И если ты про Агаси – это был его выбор. Запечатать твои воспоминания. Сделать все, чтобы ты выжил и не попал в подземелья снова. Не принижай его выбор своей виной. Может, это единственное, что в своей жизни он смог решить сам.

– Ты не понимаешь.

– Ты был ему дорог, и поэтому он так поступил, конечно, я его не понимаю. Представить себе не могу.

Это была последняя попытка к сопротивлению. Но слова сегодня явно были против Нарро. Он больше не знал, что сказать. Все его доводы были разбиты, как последние остатки армии. Война закончилась. Нарро был почти рад проиграть.

– Ты правда дорог мне. И тебя люблю не я один. Потому что тебя есть за что любить, однажды ты это поймешь.

– Обещаешь? – Прозвучало жалко, но с надеждой. Почти обреченной, но все-таки надеждой.

– Клянусь.

Однажды Нарро правда перестанет воспринимать себя как инструмент в чужих руках. Потому что он так привык. Потому что он не знал, что бывает иначе. Потому что он больше не может так.

– А насчет Агаси, – продолжил Сивиз, – я не хочу тебя обнадеживать, но, возможно, большая часть его души до сих пор хранится у Третьей. Запечатана в каком-нибудь кристалле.

– Что? – Нарро отодвинулся, чтобы заглянуть Сивизу в глаза. Врет? Не похоже. – Откуда тебе знать, что она не пустила его душу в расход?

– Потому что управлять кем-то, обладающим сильной волей и ярой ненавистью к тебе, куда легче, когда часть его души в твоих руках. Просто предполагаю. Мыслю вслух. Не обращай внимания, предавайся самобичеванию дальше.

Нарро попытался пихнуть Сивиза в бок, но не вышло.

– Не толкайся, я соглашался только на то, что ты попробуешь откусить мне язык.

– Я не просто попробую, у меня получится, – уверенно сказал Нарро.

– Хочешь начать прямо сейчас?

«Боги, избавьте».

– Не уходи от темы.

– Просто не люблю говорить обо всех, кто тебе небезразличен.

– Даже если сейчас это формально просто тело, лежащее в отделении гвардии под заклинаниями замедления времени и заморозки?

– Только не говори, что спрятал его в отделе с уликами. – Сивиз усмехнулся.

– Так вещественное доказательство же. И охрана там надежная.

– Всегда знал, что ты очень заботливый.

Нарро закатил глаза. Приложил бы руку ко лбу, но его руки по-прежнему не слушались

– Ты знал, что вы с Аргентисом абсолютно одинаково закатываете глаза? Один в один. С этим, видимо, рождаются.

– Откуда мне знать? – огрызнулся Нарро. – Я себя со стороны не вижу.

Но важно сейчас не это.

– Если есть шанс найти часть души Агаси, то и Аврей…

– Вряд ли, – оборвал его Сивиз. Нарро почувствовал, как что-то, едва поднявшееся из глубины на свет, снова камнем пошло на дно. Все глубже и глубже. Черные воды снова начали биться о ребра. – Третья всегда считала Аврея самым опасным из вас. Иначе вела бы себя по-другому. Ей было важнее даже не столько присвоить его, сколько сломать так, чтобы никто уже не собрал. Агаси был полезен, но Третья, видимо, решила пойти на риск, зато сохранить ему относительную способность действовать самостоятельно.

Резонно. Иначе бы он точно убил ту девушку, место которой занял. Какой толк подчиненному Третьей был от того, чтобы возиться с ее памятью и спокойно отправлять домой? Но вот Агаси не был склонен к излишнему насилию. Когда приказы Третьей позволяли вариативность, он выбирал.

Не были ли все его действия на корабле одной безумной попыткой самоубийства?

Нарро постарался не думать об этом. Не думать о том, что бросил Агаси одного в темноте и пустоте подземных коридоров. Что не вернулся за ним. Что Аврея уже не удастся спасти. Что…

– Хватит думать о том, что ты потерял. Подумай хоть минуту о том, что тебе удалось спасти. У тебя чудесная семья. Твои родители – невероятные. – Слова Сивиза были теплыми, в них звучала не зависть, но едва уловимая горечь.

Да. Родители. Они были так близко. Всегда так близко. Но как они могли не догадаться? Или?.. О боги.

– Вы знали, – с ужасом выдохнул Нарро. – Вы все знали. И молчали.

– Мне хватило одного закатывания глаз, чтобы начать что-то подозревать, – улыбнулся Сивиз. Нарро готов был взвыть. – Но я честно думал, что ты сам догадаешься. У тебя и Аристы схожие магические таланты, похожий цвет ауры. С Аргентисом вообще половина жестов одинаковая. Это даже пугает немного. А еще у тебя нож чуть ли не с фамильным гербом. И я внешнее сходство опускаю, но да, ты похож на них.

– Я думал, что спер нож у кого-нибудь, – честно признался Нарро, – все остальное – просто совпадения.

Поэтому он не станет спрашивать, почему Сивиз ему не сказал, раз догадался. Нарро бы не поверил. Он и сейчас не верил. Нарро бы нашел тысячу аргументов против. Он и сейчас находил. Нарро бы просто сбежал. Он и сейчас хотел бы сбежать.

– И вообще, они слишком…

– Если скажешь, что они слишком хорошие родители и ты их не заслуживаешь, язык тебе откушу уже я, – выдохнул Сивиз, очень-очень устало.

– Но это так!

– Я предупредил.

«И что же ты сделаешь?» – хотел спросить Нарро, но слова все еще были не на его стороне. Сивиз поймал их раньше, чем Нарро успел произнести. Они растаяли в тепле.

Нарро, наверно, вообще не стоило связываться с Сивизом, со всеми Стормланнами. Так ему всегда говорило чувство самосохранения. Всегда ровно до этого момента. Потому что сейчас оно вдруг сказало: «Тебе точно стоило подпустить его ближе раньше. Еще тогда, на корабле, когда ты только завел ему сердце. Или еще раньше в Соколином замке, когда после разговора с Йарн он выглядел совсем разбитым, будто замерзающим изнутри. Или еще раньше, когда он среди ночи оказался в твоей комнате в Рейнгарде. Или каждый этот проклятый раз. Я не знаю. Я отказываюсь работать в таких условиях, я ухожу в отставку, сохраняй себя как-нибудь сам».

«Не получится», – понял Нарро. Ему все еще холодно, его колотит, у него сердце стучит о ребра до боли, до искр, ему страшно, что оно вообще перестанет биться, а рядом с Сивизом сердце всегда бьется чуть быстрее обычного. Потому что у него мягкие осторожные касания, потому что он не злится и не пугается, даже когда Нарро приставляет ему к шее нож. А чувство самосохранения Нарро и правда замолчало, заползло куда-то в угол, ошалев от такого обращения. Зато проснулось совсем другое чувство. То, которое обычно толкало Нарро на самые отчаянные задания. То самое, с каким он в последний момент уворачивался от смертельного заклинания, проскальзывал под мечом, едва не снесшим голову. Это чувство не говорило, оно кричало: «Здорово, да?! Спорим, ты никогда не чувствовал себя настолько живым!»

– Сейчас нужно планы подземных лабиринтов составить, – сказал Нарро самым спокойным тоном, на который был способен. Его все-таки перестало трясти. Значит, Сивиз мог больше не поддерживать его. Такой же был уговор? – Еще формулы печатей, запирающих части лабиринта записать. И еще…

– Поспать, – предложил Сивиз.

– Да, – рефлекторно согласился Нарро. – То есть нет.

– Нарро, девять часов в твоей голове убили во мне то немногое хорошее, что еще существовало. Сейчас глубокая ночь, сжалься, чудовище.

– Завтра, возможно, конец света, а ты действительно хочешь потратить время на сон?

– А вдруг это моя последняя в жизни возможность выспаться?

– Ладно. Спи, – сжалилось чудовище, милостиво разрешило, – я не буду тебе мешать.

– Конечно, не будешь, ты же такое доброе чудовище. – Сивиз надавил ему на плечи, заставив опуститься на диван. – Вот теперь лежи смирно и не мешай.

Сам он устроился на противоположном краю дивана очень осторожно, чтобы не свалиться и не потревожить Нарро. Потому что диван был узкий, немного отодвинешься – тут же окажешься на полу. Лучшего места и придумать нельзя. Можно лежать и не мешать Сивизу спать. А под утро случайно спихнуть его вниз.

– Это превышение должностных полномочий и насилие над подчиненными, – флегматично заметил Нарро.

«А еще это, может быть, правда моя последняя возможность так спокойно уснуть».

– Я сказал, что все хорошее во мне мертво, – ответил Сивиз. – И ты, кстати, наследный принц, можешь приказать мне прекратить.

– Здесь больше не монархия.

– Какая жалость. Я бы стал твоим первым рыцарем, надеюсь, и последним.

Такая потеря. Но Нарро как-нибудь попытается это пережить.

– Из меня бы не вышло принца. Ты просто не знаешь меня прошлого. – Нарро с трудом подавил зевок, усталость все же брала свое, шторм между ребер медленно утихал.

– Зато очень хочу знать тебя настоящего и узнать тебя будущего, – сонно сказал Сивиз. – Давай познакомимся заново. Сивиз, пока еще Сторманн, но уже не наследник республиканского города Урадерна.

– Луна и солнце да благословят наше знакомство, – ответил Нарро, как предписывал этикет, – уже не наследный принц Альбиса, но все еще Анор ан Альбара.

* * *

Солнце не показывалось уже пару недель, небесная серость стекала по окнам дождем. Рейнгардская осень была холодна, туманна и спокойна, как и всегда. Но все же в этот раз что-то было не так, и Райн никак не мог вспомнить что.

Тени от капель бежали по страницам, вымывая буквы из слов, смывая целые слова полностью. Что же там было написано? Что там могло быть написано? Смета расходов? Нет, маловато цифр. Законопроект? Нет, такое бы Райн не забыл (он в этом почти уверен). Отчет? Скорее всего, отчет. Он ждал что-то важное. Только что?

За последний месяц Райн немного утомился. Нужно было проконтролировать поставки камней, наблюдать за процессом изготовления накопителей, которые очистят рейнгардские воды от попавшей в них тьмы. Потом протестировать эти накопители. Рассчитать оптимальные места для установки. Проконтролировать установку. И все это быстро, ведь воды уже были заражены. Параллельно нужно было заниматься укреплением защиты города. Переформировать отряды гвардии, провести смотры, усилить подготовку. Барьеры над городом проверили?

Буквы в заглавии отчета наконец сложились в нужные слова, будто в награду за то, что Райн привел мысли в порядок. Пришлось немного посражаться с цифрами, которые упорно переставлялись местами, но Райн все же узнал, что барьеры над городом достаточно крепки. Правда вот, в паре мест Райн специально велел оставить бреши, чтобы поглядеть, придет ли кто-то их расширить. А кто-то должен был прийти.

Да?

Райн прикрыл глаза, а через секунду услышал тихий скулеж Мист. Гончая обеспокоенно тыкалась мокрым носом ему в ладонь. Райн вздохнул и с трудом открыл глаза. Тени капель стекали по документам, оставив вместо слов лишь прерывистые черные полосы. Все как всегда. Но что-то опять изменилось. Почему-то Райн теперь смотрел на стопку документов сбоку, а размытые слова оказались совсем близко к лицу.

– Райн, именем Всесветлой заклинаю тебя. – Это уже Айрен, голос тетушки звучал хоть и строго, но беспокойства в нем все же было больше. – Хотя бы один день в месяц ты можешь спать в собственной постели? Не на диване, не в кресле, не на столе. В кровати, Райн, в своей спальне.

– Поход от спальни до кабинета отнимает лишнее время.

– Здоровый сон тоже отнимает лишнее время?

– Ну да, – спокойно согласился Райн, и только потом понял, что это сарказм. Иногда, когда собеседник испытывал слишком много эмоций сразу, сарказм Райн не считывал. Возможно, ему было бы легче, если бы специально для него поднимали пояснительную табличку с надписью.

Тревога Айрен заполняла собой все пространство, тетушка старалась контролировать это, чтобы не давить на Райна еще сильнее, но он все равно чувствовал. Тревога, она как быстрый, хаотичный перебор клавиш. Ты пытаешься играть по нотам, все время попадаешь мимо, фальшивишь, сбиваешься, начинаешь снова, и так раз за разом. Тревога тетушки, как этот дождь за окнами. Быстро и нервно барабанит по стеклам.

Во рту Райн почувствовал привычный солоноватый привкус. Мист снова заскулила, ее тревога тоже была похожа на дождь и сбивчивую игру на пианино. Айрен без слов передала платок. Райн прижал его к носу, чтобы остановить кровь.

– Я позову Уртику.

– Не стоит, – отмахнулся Райн, – она, должно быть, устала, выполняя мое поручение.

Секретное получение для Уртики, не как для главного лекаря, а как для лучшего следопыта, которого знал Райн. Нужно было выследить того, кто придет расширять бреши в барьерах, и оставить на нем пару заклинаний так, чтобы никто этого не увидел. После такого Уртика заслужила отдых.

– Думаю, трех дней на восстановление ей хватило, – холодно заметила Айрен, но холод этот был направлен не на Уртику, не на Райна даже. На кого?

После сна мысли растекались, как капли по стеклам. Превращались в прерывистые линии. Неразгаданный шифр.

Ох, наверняка ей опять не нравится «безответственное отношение Райна к своему состоянию». Но его состояние ведь… стабильное. Он ведь не умирает. Даже поспал.

Хотя он снова упустил что-то важное. Что-то крайне важное.

– Подожди, три дня? – удивился Райн. – Не два? Я не мог потерять целые сутки!

Это же, в конце концов, не перо, чтобы их можно было так легко потерять. Сутки не могут просто взять и закатиться под стол, спрятаться между бумагами.

– Ты не заметил, как время прошло. – Голос Айрен был стальным, в глазах читалась та же холодность и твердость. – Ты вторые сутки не выходишь из кабинета и попросту не заметил, как один день сменился другим.

– Такого не могло случиться, – обреченно выдохнул он, откидываясь на спинку кресла.

Мист заглянула ему в глаза с грустью и беспокойством. «Хозяин, давай я отведу тебя в твою спальню? Мне кажется, ты забыл, где она, ты спишь где попало», – вот что говорил ее взгляд. Райн погладил собаку по голове и почесал между ушами.

– Именно это и случилось, Райн. – Тон тетушки был настолько строг, что Райн рефлекторно выпрямил спину и сел ровнее.

– Я буду все отрицать.

Как и обычно.

Но если Райн все-таки потерял целые сутки, то все наконец становится на свои места. Мысли пришли в порядок, ключ к шифру был подобран. Если прибавить к расчетам сутки, то еще через сутки армия Леди Йарн уже будет здесь. Тогда план снова выстроится в единую схему.

Райн наконец вспомнил, что же такого важного он собирался сделать перед началом войны. Он собирался выспаться.

* * *

– Это никуда не годится. – Фриг подперла голову рукой и посмотрела на серое небо за стеклянным купольным потолком библиотеки. Эту погоду им из Рейнгарда принесло. Словно сами боги решили, что на месте солнечного Сторграда срочно нужно – не в обиду Райну – еще одно болото. – Это совершенно невозможно. Я отказываюсь.

Она поправила подушку на кресле, на обычном кресле, а не на том, без которого теперь не могла перемещаться, из-за того, что моркетская тьма повредила ей позвоночник. Зато Фриг защитила город от разломов и Третьей, потому и жалеть не о чем.

Обычное кресло было куда удобнее, у него была выгнутая спинка, мягкая обивка, подушка, которую можно подложить под локоть. Стоило просто наложить на такое кресло магию левитации.

– Фриг. – Голос отца был даже тяжелее, чем его взгляд. Но в глаза Фриг ему не смотрела, она вообще от всех отвернулась.

Ни на Великого Лорда Сторградского Руэйдхри, ни на Леди Хелл Флеймсток, ни на учителя Фэя Нордвинда она, Фриг Флеймсток, хранительница священного барьера, совершенно не желала смотреть. Если подумать, даже для большого читального зала библиотеки здесь собралось многовато важных особ. И почему-то все эти важные особы разом решили ополчиться на Фриг.

– Я просто не понимаю, – Фриг махнула рукой куда-то в сторону отца, будто намеревалась отогнать от себя его недовольство, – вы правда хотите вывезти меня из города сейчас? Хранительницу барьера? Именно в тот момент, когда разломы упираются в наши стены, когда жители боятся выходить из домов? Я должна быть здесь!

– Не время для жертвенного геройства, – сказал отец, и Фриг все же обернулась, встретила его взгляд своим.

– Я думала, жертвенность – наша фамильная черта.

Потому Леди Андрейст, бывшая первой правительницей Сторграда, занимала пост очень недолго, умерев в бою с остатками порождений Моркета. Потому ни один Флеймсток – ни один за все поколения – не умер своей смертью от старости. Флеймстоки все в этом, в героизме от начала и до конца. Они прожигают себе дорогу к цели, они освещают другим путь, они сгорают в собственном огне, едва успев понять, что победили.

– Возможно, черта Флеймстоков, но не моя.

Фриг не удержалась от усмешки. Потому что нет. Как бы отец ни пытался отрицать это, героизм – та черта, за которой они стоят вместе. Бок о бок. Героизм и жертвенность делают из отца настоящего Флеймстока. Они никогда не говорили об этом, никогда не поднимали темы, но Фриг прекрасно знала – чтобы этот город цвел, как и раньше, отец принес ему в жертву свою жизнь. Свою лучшую жизнь, которой у него никогда не будет.

Он должен ненавидеть Сторград. Быть может, отец каждый день просыпается с желанием разрушить здесь все. И каждый раз любовь к этому городу оказывается немного сильнее.

– Моя связь с барьером прочнее, когда я рядом. – Фриг продолжала держать оборону. Потому что, о да, если вы все забыли, она в этом весьма хороша. – Чем дальше я от создающей его пентаграммы, тем он слабее.

– Во-первых, – Леди Хелл пошла в атаку, – мы не собираемся увозить тебя на другой конец света. Мы отправим тебя в Старую столицу.

Старая столица – развалины города, некогда бывшего центром империи Ортрис. После войны и основания Сторграда ее, разрушенную войной, забросили. Поддерживали лишь как объект культуры. Город-призрак. Мрачное напоминание о минувшем и том, что войны не несут ничего, кроме горя и разрушения.

– Чудно. Старые развалины – лучшая защита. – Фриг скрестила руки на груди. Она была не впечатлена.

– Но тем не менее их защитные формулы все еще работают. Они создавались как для защиты от магии, так и для защиты от Моркета, они даже крепче тех, которые успели создать мы. – Леди Хелл была не намерена так просто сдаваться. Что ж, мама всегда была достойной соперницей.

– Хорошо, допустим, я буду в безопасности и смогу поддерживать барьер так же эффективно, – поддалась Фриг, хотя совершенно была с этим не согласна. – Но разве вид хранительницы барьера, бегущей из города… ну, не знаю, не ввергнет людей в отчаяние?

– Никто не говорил о бегстве, – поправил ее отец, – ты лишь меняешь точку обороны.

– О да, именно так люди и решат, – саркастично усмехнулась Фриг.

– Мы не будем вывозить тебя из города у всех на глазах, – сказала мама.

«Ну вот, мы уже обманываем свой народ», – уныло подумала Фриг.

– Хочу напомнить вам всем, что я сейчас несколько ограничена в возможностях передвижения. – Фриг весьма выразительно посмотрела на свои ноги, красивые и бесполезные, как какие-нибудь хрустальные безделушки на каминной полке.

– Строго говоря, мы вообще не будем вывозить тебя из города, – ответил Фэй. – Так уж случилось, что в Последнюю ночь года все границы становятся проницаемее. Быть может, той ночью миледи откроет свою дверь и окажется в совершенно другом месте, кто знает? Когда-то я был хорош в создании лихих троп, а после того как отпала необходимость чинить библиотеку, мне было совершенно нечем заняться.

Фриг перевела недоверчивый взгляд на Фэя. Создать лихую тропу проще, чем настоящий портал, она не соединяет две точки напрямую, а как бы прокладывает дорогу между ними, искажая время и расстояние. Для лихих троп используется энергия самого мира, но подчинить ее и заставить работать так, как тебе нужно, – непросто.

– Можно привязать начало тропы к определенной точке, но вот конечная точка непредсказуема, – продолжала возражать Фриг.

– Однажды мне все же удалось поймать лихую тропу за хвост. Это же лишь не слишком успешное повторение той удачи. Все же Старая столица – довольно обширная область, а не крохотная комната. Может быть, мне даже удалось создать не одну лихую тропу, пока я пытался добиться идеала для миледи. – Улыбка у Фэя была легкая, почти мечтательная, но в то же время Фриг видела следы изнеможения на его лице. Вся фигура Фэя будто стала тоньше и прозрачнее, казалось, он вот-вот растает, как мираж.

– Но Сторград… – тихо выдохнула Фриг, вся ее защита трещала и трескалась, она позорно сдавала позиции. – Я должна быть с ним.

– Сторград – это не барьер, не крепостные стены, не замок, – сказал отец, – Сторград там, где его люди. А их мы сможем защитить, это бремя лежит не только на твоих плечах.

– Но все же… – Фриг совсем сникла, сначала ее перестали слушаться ноги, теперь подводили еще и слова.

– Третьей не нужен ни Сторград, ни тем более его люд. – Мама встала со своего кресла, подошла ближе и опустила руку Фриг на плечо.

– А что же ей нужно? – Фриг потерянно переводила взгляд с одного лица на другое.

– То, что за дверью, – ответил Фэй ровным тоном, но в его улыбке появилось что-то странное, что-то такое, что Фриг не могла расшифровать.

– Но там ведь ничего нет.

«Правда ведь? Правда?»

За дверью с печатью, но без ручки, за дверью, куда в детстве Фриг так мечтала попасть, на самом деле ничего нет.

Плавный кивок, означающий: «Вы совершенно правы, миледи, этот урок вами полностью усвоен».

– Третья в это не верит, – сказал Фэй все с той же странной улыбкой. – Но за дверью правда ничего нет.

* * *

– Мне сегодня грустно. – Голос ее звучал немного обиженно, будто она ребенок, считающий меня причиной своей тоски.

Я точно не спал, но все равно слышал ее – бестелесный голос в моей голове. Хотя, пожалуй, неправильно было называть ее полностью бестелесной. Я чувствовал, что она стоит у меня за спиной, чувствовал ее взгляд, но не мог обернуться. Сидя на подоконнике, я видел сад. Точнее, целых два сада. Одна реальность будто накладывалась на другую. Поверх ночного осеннего наслаивался другой, странный, с белой сияющей серебром травой, с деревьями, окутанными фиолетово-лиловой дымкой. В небе висело две луны, одна полная золотистая, а другая – выщербленная и тонкая, бледная, как отражение в стекле.

– Настолько грустно, что ты решила прийти ко мне? – спросил я, пытаясь разглядеть ее силуэт в отражении на оконном стекле.

– Формально я никак не могу прийти к тебе, мы находимся на разных пластах реальности.

– Поэтому ты притащила кусок своей реальности с собой, – вздохнул я и продолжил, прежде чем она успела возразить: – Почему тебе грустно?

– Ох, ну. – Она вдруг замялась, будто не сама начала этот разговор. – Кое-кто вспоминает меня сегодня. Кое-кто, чьим безнадежным положением я однажды воспользовалась. Он помог мне сбежать из плена.

– А потом ты предала его доверие?

– Нет! – с жаром возразила она, но быстро сникла. – То есть я… я оставила его одного, но лишь потому, что не могла помочь. Я не могу влиять на этот мир, пока у меня нет тела, которое бы добровольно впустило меня. А потом я… ну, я нашла такое тело. Меня позвали истинным именем, я ничего не могла сделать! Я снова попробовала манипулировать Моркетом. У меня ничего не вышло, но тому, кто меня освободил, это бы не понравилось.

– Такое бы никому не понравилось, так что не надейся, что я буду тебя жалеть. Тебя бы стоило запереть снова и заставить подумать над своим поведением, – серьезно сказал я.

– Ты отчитываешь меня?

– Ну кто-то же должен.

Она фыркнула и, я уверен, недовольно скрестила руки на груди.

– Ты попробовала манипулировать Моркетом, – задумчиво повторил я. – Но ты ведь не Абелоун.

– Если ты так считаешь.

– А если я считаю, что ты она?

– Тогда советую пересчитать, результат тебе не понравится.

Я усмехнулся. Когда она угрожала, тон у нее становился до забавного важным.

– Имя Абелоун ведь в принципе довольно странное. – Каждый раз, как я произносил его, ненастоящий сад немного шел рябью, как сбоящее изображение. – Оно означает «разрушительница». Тогда как Эрна, – сад перестал рябить, стал четче и ярче, – борющаяся со смертью. Их будто изначально создали как антиподы друг другу. Будто их родители знали, что одна дочь станет погибелью мира, а другая – символом спасения. Немного нечестно.

– Родители иногда, сами того не желая, обрекают детей на печальную судьбу.

– И все же сейчас здесь не Абелоун и не Эрна. – Если произносить имена по очереди, с садом начинали происходить весьма забавные трансформации. – Сейчас здесь ты.

– И кто же я тогда? – Голос ее изменился, стал нетерпеливым, я почти видел, как она подается вперед, я почти слышал ее внутреннее: «Говори, говори же, назови имя, хотя бы одно из трех. Верное, истинное или то, которое тебя погубит. Хотя бы одно, но лучше все три».

– Расскажи мне про того, кто помог тебе сбежать из плена, – попросил я так, будто не слышал ее вопроса. – Расскажи мне про всех, кто тебе помогал.

– Зачем тебе это? – голос ее стал мрачнее.

– Мы вроде как в похожем положении, хочу узнать истории предшественников.

Она немного помолчала, находясь в мрачной задумчивости, но потом все же со вздохом начала:

– Первой была девочка, которая очень хотела помочь всем и побороть тьму…