– Оу, Дей… – начала Аин, стоило мне только выползти в гостиную с утра. Надеюсь, что с утра, потому что ни окна, ни зеркала не создавали в комнате достаточно света. Погода была совсем серой.

– Не продолжай, – перебил ее я, – ничего не говори, лучше помолчи, трагично.

Аин помолчала. Трагично. Даже с драматическим надрывом. Аж целых полминуты. Терпение у нее было как у роскатта, который, вернувшись с ночной охоты, уже оттоптал мне все плечи. И продолжил бы топтать, если бы я не ссадил его на спинку кресла.

– Ты спал вообще? – спросила Аин.

– Я думал.

Сначала я думал, потом беседовал с сомнительными сущностями у меня в голове, а потом снова думал, тревожился и загонялся, но про остальные пункты решил не уточнять, все и так все поняли. Потому что ни Аин, ни Фрея, ни Анс не съязвили в ответ. Не сказали: «Оно видно, как мышление тяжело тебе дается. Это явно для твоего организма процесс противоестественный». Нет. Они вместо этого все решили понимающе и сочувствующе помолчать. Друзья еще, называется.

Но тут в комнату влетела Сейлан, и все стало так, как надо, потому что она с ходу заявила:

– Выглядишь так, будто вот-вот помрешь.

Зрила в корень, так сказать.

– Поплачешь у меня на похоронах? – улыбнулся я. Друзья посмотрели на меня осуждающе. Неужели мне теперь про смерть шутить нельзя? Последней радости в жизни лишили!

Сейлан опустилась на диван настолько грациозно, насколько это можно сделать, когда падаешь на него с разгона, и небрежно пожала плечом, мол, помрешь – посмотрим. Поживем – увидим, да.

За ней вошла Лейси и устроилась рядышком. На той маленькой части дивана между собой и подлокотником, которую оставила ей Сейлан. Все остальное пространство дивана для Лейси не существовало.

Только я подумал, что со Стормланнами на этом все, как их концентрация в комнате тут же повысилась. Сивиз распахнул дверь и галантно придержал ее для Нарро, у которого руки были заняты свернутыми в трубки листами бумаги. Вместе с ними Нарро выглядел примерно как я перед сессией. Усталый, невыспавшийся, задолбанный жизнью и двенадцатью чертежами только для одного предмета.

Выглянув из-за бумаги – листы были очень длинными, – Нарро посмотрел на стол с нескрываемым разочарованием и свалил все на пол. Тут же он принялся расправлять бумагу, раскладывать листы в нужном порядке и скреплять друг с другом, чтобы не двигались и не сворачивались. Все это в абсолютном молчании. Разве что восторженный взгляд Сивиза можно было считать действительно громким. Но к этому все уже привыкли. Разве что Фрея подозрительно поглядывала то на одного, то на другого, будто понимая чуть больше, чем остальные.

Моя догадка насчет содержания листов оказалась недалека от истины. Это правда были какие-то чертежи. Довольно подробные и аккуратные, выведенные твердой рукой. Я ни секунды не сомневался, что сделал их сам Нарро.

– Схемы лабиринтов под Пустыми землями, – пояснил Анс для нас, простых смертных.

– Всех трех уровней, – с гордостью добавил Сивиз.

– Частичная схема трех уровней лабиринта под Пустыми землями, – поправил Нарро так, будто был не слишком собой доволен, – но в целом этого должно хватить.

Он расстелил на полу последний лист, а потом сделал плавный жест рукой вверх, и черные линии оторвались от бумаги, зависнув в воздухе трехмерной схемой. Три этажа черных тоннелей, как змеи, сползались к центру, чтобы свиться там в кольцо. Самым большим было кольцо на втором уровне. Видимо, это тот самый зал с купольным потолком, о котором рассказывал Анс. Над и под залом были два других, не идеально круглых, а восьмиугольных и значительно меньше. К нижнему залу не вел вообще ни один проход, словно он был намертво запечатан несколькими десятками метров земли.

– Я должна знать, откуда это у вас, – тут же заявила Сейлан.

– Нет, – ответили Нарро и Сивиз. Одновременно. Даже не переглянулись.

– Это не вопрос! – возмутилась Сейлан. – И нечестно, – добавила она уже тише.

– Может, я тебе потом расскажу, – улыбнулся Сивиз.

– А мне расскажешь? – тут же встрял я. – Тихонечко. Я никому, я могила, честно.

На меня опять посмотрели осуждающе.

– Да это выражение такое! – возмутился я. Мне не особенно поверили.

– И эта схема точная? – с сомнением спросила Сейлан.

– Конечно. – В голосе Сивиза не было и капли сомнения.

– Ты будто сам ходил проверял.

– Ну так, по парочке туннелей, – усмехнулся он.

– Уж конечно, – фыркнула Сейлан.

– В любом случае у нас есть схема, – вступила в разговор Аин, – это сильно облегчает нам задачу.

Она подошла к висящей в воздухе проекции и принялась рассматривать ее, медленно поворачивая против часовой стрелки.

– А задача наша в том, – продолжала Аин скорее мыслить вслух, чем общаться с нами, – чтобы пробиться через стену тумана и проложить прямой путь в туннели.

А потом победить Третью, найти Сердце и шарахнуть по нему магическим дефибриллятором (то есть мной), чтобы оно билось нормально. И все это, пока мир не схлопнулся окончательно. Было бы куда проще, если бы я с самого начала знал, что такое Сердце и что с ним, собственно, делать. Но кроме формулировок вроде «это особый магический артефакт в особом магическом месте, и реанимировать его нужно особым магическим образом», я никогда ничего не мог добиться. Все считали, что нужные знания снизойдут на меня сами, так вроде обещала им Эрна.

– И это возможно? – с сомнением спросила Лейси.

– Абсолютно нет, ни в один из дней, кроме Последней ночи года. – Аин продолжала рассматривать схему, теперь приближая отдельные ее части. – В это время все границы становятся более проходимыми. Единственное время, когда способность Моркета искажать пространство можно обернуть в нашу пользу.

– То есть мы попадем к Третьей, используя ее же путь? – уточнил я.

– Скорее ее же метод. Путь будет полностью наш, – поправил Анс. – Если мы, конечно, сделаем все правильно.

«А если сделаем неправильно, то просто все умрем, отлично, восхитительно, можешь не продолжать».

– Если Анс и Сивиз помогут мне правильно проложить путь, то все будет хорошо, – успокоила всех присутствующих Аин. – На это нужно время и энергия. До конца света почти сорок часов, а вот энергия… – Она посмотрела на Сивиза и Нарро, как-то очень нехорошо посмотрела, заговорщически, – может быть, у вас где-то завалялась парочка генераторов искажений?

– Генераторы искажений? – спросил я, хотя по выражениям лиц остальных понял, что ничего хорошего ждать не стоит.

– Несовершенная форма телепортационной магии, – пояснил Анс, – фактически первые попытки ее создания. Тогда находили лихие тропы и перемещали их энергию в какой-нибудь артефакт. Затем уже в другом месте пытались воссоздать тропу.

– Но чаще всего создавали искажения пространства и времени, разрывающие экспериментаторов в клочья, – добавила Сейлан.

– И поэтому генераторы искажений запрещены во всех развитых странах, – закончила Фрея.

– Мы просто возьмем из них энергию, – возразила Аин, – ничего страшного не случится. У нас точно получится!

Мне бы ее оптимизм и уверенность в собственных силах.

– Мы так уже делали, – пояснил Анс, и Аин шикнула на него.

Все синхронно посмотрели на них. Ну да, почему бы близнецам не поиграться с затолканной в артефакт энергией черной дыры. Почему это кого-то удивило? Лично я ничего другого от них и не жду.

– У нас всплывала парочка таких в одном деле пару лет назад, – сказал Сивиз, – до сих пор в артефактории под отделом с вещдоками в гвардии лежат.

При упоминании этого отдела руки Нарро болезненно сжались.

– Я принесу чуть позже, – сказал он с холодной уверенностью, такой, будто собирался голыми руками запихать парочку черных дыр в артефакты. Сивиз посмотрел на него таким взглядом, значение которого я не мог истолковать.

– У вас ведь не будет из-за этого проблем? – обеспокоенно спросила Фрея.

– Это входит в наши полномочия. – Нарро небрежно пожал плечом, будто скидывая с себя напряжение.

– У нас в принципе весьма широкие полномочия, – усмехнулся Сивиз.

– А мы не можем проложить путь прямо до Сердца? – с надеждой спросил я.

Надежда, конечно, была слабенькой. Из древних карт и рукописей было известно, что Сердце мира находится на границе между территориями эльфов и сильфов. Проблемы было две: первая – границы с тех времен несколько раз менялись, и теперь это была довольно обширная область, а вторая – сейчас эта область была частью Пустых земель.

– Эрна наконец ниспослала тебе точные координаты расположения Сердца? – спросила Аин. – Потому что иначе мы не знаем, где конкретно оно находится.

– Знаем, – вдруг спокойно сказал Нарро.

Все обернулись к нему, и он встрепенулся так, будто только сейчас понял, что произнес это вслух.

– Ну то есть мы можем предположить, где оно. – Нарро перевел взгляд на схему коридоров и указал в середину третьего этажа на один из восьмиугольных залов: – Здесь располагался артефакт, в который Третья собрала всю энергию, которую забрала у наших земель.

В том, как Нарро произнес это «наших» было нечто совершенно особенное, что-то такое болезненно-трепетное, что я слышал в голосе Фриг, когда она говорила о разломах, раскалывающих земли около Сторграда.

– Располагался? – тут же спросила Сейлан. – А что же стало с ним потом?

– Он… – Нарро неопределенно повел ладонью, – разбился.

Видимо, сам собой. Такое же часто случается с невероятно ценными артефактами, на которых базируется сила главных злодеев.

«Есть тот, кто знает, где оно, пусть и не помнит этого, и ваши пути не могут не пересечься», – сказала та, кого я назвал Эрной, когда приснилась мне впервые. Что ж, теперь ее слова начинали обретать смысл. Было ли это предсказанием или просто выводом того, кто видел всю картину целиком?

– А после, полагаю, Третья трепетно собрала осколки и постаралась удержать в них столько энергии, сколько возможно, – продолжил Сивиз, – но размеры Пустых земель с тех пор значительно так сократились.

– В общем, неважно, что с ним, – отмахнулся Нарро, – важно его расположение. Вряд ли оно случайное.

Он провел прямую линию вниз через большой округлый зал на третьем этаже до еще одного восьмиугольного зала в нижней части лабиринта.

– На потолке зала второго этажа начертана древняя формула. – Судя по выражению лица Анса, он пытался что-то вспомнить, но никак не мог. – Это сложно объяснить, но она будто древнее самого лабиринта и вообще… всего.

Аин и Нарро закивали. Сейлан посмотрела на них с подозрением.

– Вы все тут так хорошо знаете устройство Пустых земель, словно жили там.

Это были самые напряженные десять секунд молчания в моей жизни.

– Хорошая разведка, сестренка, – усмехнулся Сивиз, и Сейлан, как ни странно, удовлетворилась этим.

– Вся эта система действительно выглядит как часть одной формулы, – согласилась Аин. – Тогда можно предположить, что она выстроена вокруг некого артефакта. Быть может, это не Сердце, но что-то весьма мощное. И находится оно в самом низу.

Я посмотрел на нижний восьмиугольный зал, к которому не вел ни один проход. Его окружал слой плотной чернильной темноты.

– Что вокруг него? – спросил я.

– Моркетская энергия, – ответил Нарро, – сконцентрированная настолько, что она тверда как камень.

– И это либо непроходимый барьер даже для Третьей, либо ее защитная система.

– Если бы она могла добраться до Сердца сама, ты был бы ей не нужен, – заметила Фрея, поудобнее устраиваясь в кресле, – а ты ей все-таки зачем-то нужен.

– Я незаменим в хозяйстве, – гордо сказал я.

– Да для хозяйства от тебя больше вреда, чем пользы, – тут же осадил меня Анс.

– А кто использовал меня вместо лампы, когда тебе в Рейнгарде света не хватало?

Он лишь развел руками.

– Только Третья хочет сделать из тебя не светильник, а живой ключ, – хмыкнула Аин.

– Или, скорее, мертвый, – добавил Анс.

Спасибо за напоминание, а то я уже минут десять не думал о смерти.

– Если не сама Третья создала кольцо из моркетской энергии вокруг этого зала, то кто и зачем? – Сейлан забыла, что должна задавать свои вопросы с огромным скепсисом и теперь смотрела на нас просто с интересом.

– Абелоун, – ответил я, – у них с Третьей явно некоторое количество личных разногласий. Не сходятся взглядами на дальнейшую судьбу мира. Абелоун и не позволяла Третьей управлять Моркетом. Поэтому Третья из эльфийских земель сделала себе свой.

– Отлично, – Сейлан всплеснула руками, – у нас три противоборствующие силы и два Моркета, один постарше, другой помоложе. Почему тогда сама Абелоун уже не возьмет и не уничтожит мир?

Ох, то есть я теперь эксперт по психологии темных богов?

– Ей, как я понимаю, для возможности хоть как-то влиять на мир нужно смертное тело, – сказал я, вспоминая события в Рейнгардском замке, и Линк, которой пришлось умереть, только бы изгнать Абелоун из мира. – Сейчас у нее этого тела нет.

– То есть хотя бы ее мы можем не опасаться? – во взгляде Лейси читалось: «Пожалуйста, скажи да».

– Скорее всего, – я постарался звучать уверенно.

– Будем считать, что вопрос с Абелоун мы решили. – У Аин звучать уверенно получалось куда лучше. – Теперь разберемся с Сердцем. И если мы предполагаем, что оно здесь, – Аин обвела рукой нижний восьмиугольный зал, – то попробуем проложить путь как можно ближе к нему. Через туман все равно не пробьемся.

– И Третья будет ждать нас там, – напомнила Фрея. – Допустим, у нас есть способ попасть в логово дракона, но что потом? Просто попытаемся убить Третью? Без всякого плана?

В этом месте я должен был мужественно сказать, что вообще один пойду, а вы сидите тут в безопасности и ждите, пока я приползу к вам израненный, но с победой. Только дело в том, что у нас здесь демократия, и на общем голосовании будет решено, что спасать мир идут все, а я самоубийственным героизмом иду лесом. Но что страшнее – сунуться в логово дракона в одиночку или потерять там друзей? Полгода назад я бы сказал, что первое, но тогда я не слишком хорошо понимал концепт дружбы. Концепт «вот за этих ребят я без шуток умру» я не очень понимал.

– Сложно будет что-то противопоставить Третьей. – Теперь Анс тоже стоял рядом со схемой коридоров, пристально рассматривая ее. – Битва будет проходить на ее территории и по ее правилам, мы лишены эффекта неожиданности, к тому же Третья многое знает о нас, о нашей магии, о том, на что мы способны.

– Но? – с надеждой спросил я.

– Я не говорил, что будет какое-то «но», все настолько плохо, насколько есть.

Реализм Анса убивал во мне остатки надежды на светлое будущее.

– Тогда я скажу. – Все тут же обернулись ко мне, даже дремавший Рейнеке навострил уши, только Анс и Аин от схемы так и не оторвались. – Если я правильно понимаю, все подчиненные Третьей – ее марионетки.

– Все, кто остался, начисто лишены свободы воли, – подтвердил Сивиз. При этих словах на лице Нарро всего на мгновение промелькнуло такое выражение, которое бывает, когда случайно заденешь не до конца зажившую рану. Кажется, я начинал догадываться, откуда у них планы подземелий.

– Если так, то Третья – что-то вроде командного центра. Ей нужно постоянно контролировать не только себя, но и своих марионеток, ей придется быть везде и сразу. В то время как мы можем действовать независимо.

– Это делает нас менее слаженными, но более непредсказуемыми, – согласилась Фрея.

– Вот видите, мы вместе так думаем.

– А? Что? – Аин обернулась в нашу сторону, скользнув рассеянным взглядом. – Вы вместе?

– Ну да, – кивнула Фрея.

– Ох, слава Эрне, я думала, не доживу, но свадьбу давайте сыграем весной, не люблю зиму. – Все очень странно посмотрели на воодушевившуюся Аин. – Ну что?

– Они не об этом, – объяснил ей Анс.

– Ну, и об этом тоже, – осторожно добавил я. Раз уж речь зашла. Раз уж к слову пришлось.

Фрея так же осторожно кивнула. Теперь все снова смотрели на нас. Мы с Фреей, сидящие в соседних креслах, почувствовали себя несколько неуютно.

– Проспорил, – просияла Аин. От ее улыбки даже в комнате стало светлее.

– Вы буквально два дня подождать не могли? – фыркнул Анс и отвернулся к схеме.

– Он ставил на то, что вы сойдетесь только после спасения мира, а я на то, что до. Вы такие молодцы, что не стали тянуть. Обожаю вас! – Аин послала нам воздушный поцелуйчик.

– То есть варианта, что мы не сойдемся, вообще не было? – спросил я.

– Даже я бы на это не поставила, – усмехнулась Сейлан.

– Вы бы себя со стороны видели, – добавил Сивиз.

– Кто бы говорил-то.

Стормланны на удивление единодушно прикинулись глухими и слепыми на всякий случай. Невыносимое семейство.

– Если уж мы заговорили о плане, – Сейлан быстро свернула на изначальную тему, пока никто не решил покопаться и в их личной жизни, – то нас с Лейси из него можете вычеркивать. Самая сильная моя магия – управление ветрами, под землей от нее маловато толку. Так что мы останемся защищать город, мы так вчера решили.

Не «я решила», а «мы», слышу в этих словах песню истинно крепкой женской дружбы.

Тот, кто не знал Сейлан Стормланн, мог бы посчитать такое ее решение трусостью, но я уже успел понять, как работает голова у этой девушки. Для Сейлан отказаться от сражения с Третьей – все равно что добровольно уступить место на пьедестале почета. Это огромная жертва.

– Спасибо, – сказал Сивиз, глядя на сестру. – В Последнюю ночь года этот город будет очень нуждаться в защитниках, особенно таких отважных, как ты.

Сейлан вздернула голову и отвернулась, показывая, что ей абсолютно не нужна благодарность. Но даже мне через половину комнаты было видно, как сильно у нее покраснели щеки.

– Насчет плана, – начал я, – вообще-то, я не зря всю ночь задумчиво в окно смотрел…

– О нет, – театрально вздохнула Аин.

– Только не это, – подхватил Анс тем же тоном.

– У Дея есть очередной самоубийственный план, – закончила Фрея с трагическим надрывом.

И вот за этих придурков я готов умереть, да.

На самом деле мне нравилось, как все мы делали вид, будто нет ни малейшей возможности, что через сорок часов мы умрем. Все действительно настолько плохо, насколько есть, но если и сопротивляться окружающему хаосу, то не с печальным лицом, верно?

– Все так, – улыбнулся я, – очередной самоубийственный план, который никому не понравится. Но именно поэтому он и сработает.

* * *

Как и говорил Дей, план никому не понравился. Но, как Нарро понял, у них там в их мироспасательном отряде других планов и не бывало никогда. У них здесь в их градоохранной конторе тоже других планов не водилось со времен основания. Стратегическое мышление Сивиза и Дея вообще работало по одному принципу и в одну сторону. По принципу наибольшего сопротивления в сторону полнейшего провала. Их стратегическое мышление неслось на полной скорости в бездну. И замирало за шаг до обрыва.

Нарро это никогда не одобрял. «Одобрял» тут вообще абсолютно неподходящее слово. Он получал от этого удовольствие. Странное, изломанное, запрещенное всеми мировыми соглашениями во всех развитых странах. Такое удовольствие, после которого говоришь: «Никогда, слышишь меня, никогда больше». Но думаешь: «Еще. Давай еще хотя бы раз, другой, третий, так я чувствую себя живым».

С осознанием собственной живости у Нарро как раз сейчас было не очень. Вернувшиеся воспоминания казались чужеродными. Он так привык к себе без прошлого, к себе без будущего, без рода, без сожалений, без невыполненных обещаний. Может, это правда было не так уж плохо – забыть все, что потерял. Уж точно лучше, чем вспомнить все это, но ничего не найти.

Или найти. Найти и вонзить в это нож.

«При следующей встрече – нож прямо в сердце без лишних разговоров», – слышался в голове голос Агаси, наигранно бодрый, искренне дрожащий. И собственный жалобный скулеж: «Прости. Я не хотел. Я случайно. Я просто…»

«Я просто чудовище, вот я кто».

Сивиза не было рядом, чтобы сказать, что это не так, чтобы отвлечь чем-нибудь, каким-нибудь разговором с кучей намеков, полунамеков, намеков на полунамеки, чтобы Нарро занялся разгадыванием всего этого и не думал о себе. Чтобы воспоминания об Агаси не впивались ему в сердце, как лезвия с двух сторон. Не пробивали его насквозь. Чтобы не думать о родителях. О том, что надо рассказать им про Аврея, про то, как из-за Нарро он оказался у Третьей. Про то, как Нарро не смог никого спасти. Про то, во что он сам в итоге превратился.

Родители были так близко. От гостевого дома, ставшего штабом их отряда, до здания, где сейчас разместилось правительство, было всего ничего. Пройди через сад, поднимись на нужный этаж. Упади в ноги. Покайся.

Но было так страшно, что родители снова от него отрекутся. Что Нарро второй раз потеряет их, так толком и не найдя. Они же не знают всего, но как только узнают…

Нарро пришлось лезть через забор, лишь бы не идти мимо дома правительства. Это было глупо, но иначе он просто не мог. Голос совести в его голове не позволил бы просто пройти мимо. А чувство вины разодрало бы в клочья при одном взгляде на родителей.

Путь через забор все же помог Нарро добраться до гвардии живым. По крайней мере, на физическом уровне.

Коридоры следственного отдела гвардии были пусты. Все гвардейцы сейчас на улицах патрулируют, проверяют, все ли готово для Последней ночи года, Последней ночи века, дайте боги, не Последней ночи мира.

В Бентской республике есть такая традиция – перед Последней ночью года надо увидеться со всеми, кто по-настоящему тебе дорог, будто дальше все, конец, никогда больше не встретитесь. Нарро все это казалось немного странным, но сейчас он чувствовал, что сила этой традиции довлеет над ним, что она придавливает его к земле. Ему нужно было увидеть. Увидеться.

Нарро не шутил и не врал, когда сказал про отдел с уликами, с вещественными, чтоб их, доказательствами. Потому что это лучшее место, куда он мог пристроить тело без вопросов. Нарро открыл дверь своим ключом, потому что у него было на это право, потому что ему позволяли полномочия. Потому что, если бы права не было, а полномочия не позволяли – какая-то дверь, какие-то замки, щиты, защитные формулы его бы все равно не остановили.

Открыв дверь, Нарро безразлично скользнул взглядом по рядам стеллажей со всяким важным, что-то кому-то доказывающим хламом, и тут же свернул в сторону, пройдя вдоль стены почти до конца. Там была еще одна дверь, ведущая вниз – в местный артефакторий. Была какая-то злая ирония в том, что дух Агаси, возможно, подземелий так и не покидал. Была еще какая-то более злая шутка в том, что после всего произошедшего тело Агаси снова оказалось под землей. Несмешная такая шутка. От нее даже не плакать, от нее выть хотелось, монотонно на одной ноте. Хотелось, чтобы Сивиз еще немного в руках подержал. Чтобы кто-то со спины прямо сейчас накинулся. Чтобы завязался бой. Хотелось лезть по скользкой стене замка в грозу. Что угодно, только бы отвлечься.

Но не было ни Сивиза, ни боя, ни грозы, только лестница вниз, лишь полутемный артефакторий без окон, еще и со сбоящим освещением. Только Нарро и бесконечное чувство вины.

Здесь уже были не стеллажи, а шкафы и отдельные ячейки, от двух из них у Нарро имелись ключи. Нужно было просто взять генераторы искажений – два темно-синих мутных камня, вставленных в круглые пластинки из серебра. Взять их и уйти. Убежать. Не смотреть.

Но саркофаг сам бросился в глаза.

Саркофаг, помогающий сохранить тело таким, каким оно было в момент смерти, Нарро видел уже не раз. Специфика работы. Чаще всего его использовали тогда, когда не удавалось сразу установить причину смерти. Заклинания замедления времени и заморозки потребляли очень много энергии – что объясняло сбоящее освещение, – зато тормозили процессы разложения настолько, что тело годами могло оставаться почти как живое.

После того как на корабле все закончилось и Нарро сам попросил Аин наложить на тело первые замедляющие время чары, она ужасно вымоталась. Нарро чувствовал себя перед ней отвратительно виноватым, во многом потому, что не мог внятно объяснить (даже самому себе), почему, несмотря на то что Агаси хотел их всех убить, Нарро готов драться с любым, кто попробует хоть как-то навредить его телу. В смысле больше, чем это уже сделал сам Нарро. Перед Аин он все же извинился, помогая ей подняться по лестнице из трюма.

– Не извиняйся, – мягко улыбнулась Аин, – я все поняла.

И будто бы правда поняла, совсем-совсем все, от начала и до конца, от первой их случайной встречи, неясного соприкосновения в подземелье и до этого самого момента, поняла все, что Нарро еще только предстоит понять.

Перенести тело Агаси сюда и запечатать в саркофаге распорядился, даже толком не подумав, потому что Нарро тогда выбило. Как только он увидел Альбис, наполовину сожранный тьмой, его выбило, как плечо из сустава. Вправлять сложно и больно. А как вправишь – думаешь только об этой боли, которая не стихает, и больше ни о чем другом.

Почему так же не выбило Сивиза? Откуда у него вообще столько информации о культе? Они все это обсудят. Или они не будут это обсуждать, потому что ответ тут только один. Один очень хороший плохой ответ на все вопросы сразу.

Почему он послал Нарро в Рейнгард именно тогда? Как он так вовремя успел договориться о поставках нужных камней для создания фильтров, чистящих воду от моркетской тьмы? Как одним этим договором он ухитрился обострить отношения Рейнгарда и Урадерна до предела? Зачем? Почему он ничего не предпринял на корабле? Знал, но не предпринял. Откуда ему было известно, докуда дойдет стена моркетского тумана?

Нарро хотелось подойти к Сивизу и попросить: «Скажи, что это не то, о чем я думаю». Но Сивиз не умеет ему врать.

Нарро с трудом преодолел желание дотронуться до прозрачной крышки саркофага, чтобы обжечь пальцы холодом и почувствовать хоть что-то. Там под крышкой Агаси был похож на спящего. Похож на себя прежнего, только немного старше. Те же отросшие черные волосы, смуглая, кофейная кожа, от ножа Нарро остался светлый шрам над скулой. Казалось, что Агаси вот-вот откроет свои темные бездонные глаза, посмотрит с бесцеремонной наглостью, скажет какую-нибудь колкую гадость.

«Ага, кажется ему, – съязвил внутренний голос. – Ты только на сквозную дыру в груди не смотри, но она тонкая совсем, тоньше раны между ребрами. Ту-то рану разворотили, в ней-то нож провернули, твой, кстати, нож твоей, кстати, рукой».

Чувство вины снова подкатило к горлу, черными водами ударилось о грудную клетку. Толкнуло вперед и вниз, подкосило ослабевшие ноги, уронило на колени перед саркофагом.

– Я ведь обязан тебе всем. Всем, что я смог спасти, – сказал Нарро совсем тихо, будто немота снова начинала сковывать горло. Он смотрел на серый пол артефактория, не в силах поднять глаза. – А я сам не сдержал ни единого обещания. Обещал прийти за тобой, спасти, а в итоге… это все моя вина, все должно было произойти иначе. Я… правда попробую все исправить. Если понадобится, я разорву Третью на куски.

Отнимет у нее душу Агаси, ножом вырежет. Умрет, но сделает.

– Но пока даже не думай меня прощать.

* * *

Вольный город Альбис уже казался побежденным и мертвым. Будто волна тьмы прокатилась по нему и унесла с собой всех жителей, выкрала их из собственных постелей. Закрытые двери, зашторенные окна, никого нет дома, приходите завтра или через сто лет, ничего не изменится.

Сейлан было интересно узнать, как здесь организуют эвакуацию, как будет устроено убежище. Белый замок никогда не был крепостью. Белый замок – это произведение архитектурного искусства. Легкая конструкция, ажурная резьба на стенах, белые камни, которые сдерживают морскую прохладу и летний жар куда лучше, чем вражеские атаки. Никаких высоких стен и рвов. Только изящная изгородь и кусты шиповника. Красивая картинка, а под ней – укрепленные подземные туннели, ведущие в настоящую крепость.

Об этих туннелях Сейлан рассказал Сивиз, но, конечно же, умолчав о том, где именно они находятся. Где находится настоящая крепость, Сейлан знала и сама.

Тана дель Драконис врастала одной из стен в отвесную скалу гор Драконьей смерти, возвышаясь своими башнями, как еще один пик. Крепость охватывала стенами несколько горных террас на трех ярусах и представляла собой нечто поистине масштабное. Казалось, ее вытесали прямо из этой скалы, любовно вырезали рельеф каждого кирпича на восьмиугольных дозорных башнях, на крепостных стенах – пять метров в толщину, почти двадцать вверх. Ворот в дверях вообще нет, в крепость можно попасть лишь по подземным туннелям, пронизывающим гору или с помощью телепортационных станций, большая часть из которых сейчас не работала. В самих туннелях – по слухам, по городским легендам – установлены заклинания, которые способны обрушить их или уничтожить разом всех, кто там находится. Активировать эти заклинания, конечно, могут лишь члены королевской семьи, как и еще множество-множество пугающей магии, которой дышит каждый камень на улицах Альбиса.

Когда стоишь и смотришь на Тана дель Драконис снизу вверх, начинает кружиться голова – у Сейлан кружилась.

– Безопасно ли собирать всех жителей города в одном месте? Вы уверены, что разломы не откроются прямо внутри крепости? – спросила Сейлан, с трудом отрывая глаза от стен цвета драконьей кости и переводя взгляд на Аристу.

– Уверены. Разломы лишь там открываются, где нарушен баланс между светом и тьмою, а здесь в гармонии все мы сумеем сдержать достаточно долго.

Как у нее вообще получалось так говорить? Сейлан знала, что в эльфийском порядок слов во многом зависит от их ритмического сочетания, количества слогов и места падения ударения. Но Ариста каким-то образом подстроила лирейский под родные ей невероятные для Сейлан языковые законы.

Лейси восхищенно замирала каждый раз, как Ариста начинала говорить. Сейлан это не нравилось. Еще ей не нравилось, как мягкие волны волос Аристы сияют золотыми переливами даже в тусклом солнечном свете. Волосы Сейлан в сравнении с этим казались просто тускло-желтыми, безжизненными и посекшимися от морских ветров. Сейлан не нравилось, какая у Аристы ровная светлая кожа, тогда как кожа самой Сейлан стала синевато-бледной от постоянных нервов и недосыпа. Ей не нравилось, какая Ариста тонкая, высокая и изящная даже в мягких ботинках на плоской подошве, тогда как Сейлан приходилось вечно взбираться на каблуки, чтобы макушкой доставать нормальным людям хотя бы до подбородка. В том, что Сейлан была самой низкорослой что в семье матери, что в семье отца за несколько поколений – да, она проверяла, – была какая-то злая ирония. В том, что Лейси была выше нее на мучительных десять сантиметров, была откровенная издевка. В том, что Лейси могла смотреть Аристе в глаза, в том, что они могли переглядываться поверх ее головы, была главная причина нервозности Сейлан.

Сразу после скорого конца света. Ровнехонько за ним.

– Вы точно в решении своем не усомнитесь, Леди Сейлан? – спросила Ариста.

Не усомнится ли она? В смысле еще сотню раз? Возможно. Вероятно. Скорее всего.

Мать отправила ее сюда, чтобы Сейлан во всем разобралась, чтобы Сейлан несла ее волю, ее правду. Но все это она бросила в воду еще где-то в гавани Урадерна. Потом Сейлан просто хотела быть героиней, хотела вонзить меч в тело Третьей, а потом бросить его матери под ноги – «смотри, на этот раз я была права».

Теперь же Сейлан думала только о том, что толку от ее магии в узком пространстве подземелий будет маловато. Вряд ли Третья заготовила специально для нее площадку под открытым небом.

– Не усомнюсь, – кивнула Сейлан.

– Тогда прошу, – Ариста улыбнулась этой своей совершенной эльфийской улыбкой, – за мной.

Сейлан попыталась идти вслед за Аристой к одному из входов в туннели с такой же царственностью. Она надеялась, что у нее хоть чуть-чуть получается.

– Ты не обязана, – тихо сказала она Лейси. – Мы, конечно, все уже обсуждали, но…

– Еще как обязана, – возразила та.

Ариста, конечно, слышала их разговор, но милостиво сделала вид, что ее здесь нет.

– Это явно выходит за рамки полномочий моей горничной.

– Но не за рамки полномочий вашей первой помощницы. – Лейси решительно вздернула подбородок. Кажется, это был жест самой Сейлан.

– А если я скажу, что не нуждаюсь сейчас в первой помощнице? – спросила Сейлан, и Лейси мгновенно сникла, собралась начать возражать, но Сейлан не дала ей: – Что, если я скажу, что нуждаюсь в подруге?

«В подруге, в соратнице, в той, кто стал мне бесконечно дорог, в той, кем ты для меня являешься, объединяя все это в себе».

– А мы подруги? – в словах Лейси робкая затаенная надежда.

– Мы подруги, – в словах Сейлан непоколебимая уверенность.

«Потому что мне очень нужна подруга, мне очень нужен человек, которого я буду любить, и ты можешь быть для меня таким человеком».

– Я… – Лейси всегда от волнения краснела стремительно – щеки, уши, шея, – она вспыхивала разом. – Я бы хотела быть не только подругой для вас… помощницей, соратницей, опорой… для тебя… и я…

– И ты будешь, – улыбнулась Сейлан своей несовершенной, но искренней человеческой улыбкой, – одно не исключает другого.

«Одно дополняет другое, потому что людьми, не ставшими мне друзьями, я так и не начала дорожить. Но с тобой у меня получится, с тобой у меня уже получилось».

* * *

Дей на фоне осеннего сада – это рыжее на оранжевом, это золотая нить на желтой ткани. Он здесь будто в естественной среде обитания, здесь – прислонившись к этим перилам на этой крытой веранде, среди этого сада, в этом городе, в этом мире. Будто родился здесь, вырос здесь, останется здесь, когда все закончится. Правда ведь?

– Не скажу, – улыбнулся Дей.

Фрея еще не видела его лица, но знала, что он улыбается, по голосу слышала, даже как именно он улыбается. Губы немного растянуты, левый уголок выше правого. Неровная такая улыбка, хитрая, лисья. Улыбка «я знаю, что ты хочешь знать, я вообще все на свете знаю, но ничего тебе не скажу, потому что мне так веселее».

– То есть ты правда считаешь, что в процессе обсуждения общего плана утаскивать Сивиза на приватный разговор и никого не посвящать в детали – нормально? – Фрея тоже подошла к перилам, встала рядом. Так же они стояли на корабле, лицами к морю, пытаясь разглядеть за горизонтом неопределенное будущее.

Пока близнецы продолжали рассматривать схемы туннелей и вычерчивать возможные варианты путей, а Нарро отправился за генераторами искажений, Дей утащил Сивиза в сад под предлогом того, что им надо что-то срочно обсудить. В понимании Фреи Сивиз и Дей были чем-то вроде тех самых генераторов искажений, только в человеческой форме. Ей было тревожно оставлять их без присмотра. У них было несколько пугающе общих особенностей поведения. Например, если уж они решили о чем-то не рассказывать, то скорее умрут, чем расскажут.

– У меня странные понятия о норме, ты сама говорила.

– У тебя обо всем странные понятия.

– Но тебе нравится.

– Но мне нравится.

Улыбка еще более резкая, все еще хитрая, но теперь вдобавок и наглая. Такая улыбка, что хотелось ткнуть Дея локтем под ребра, не сильно, просто чтобы перестал быть таким самоуверенным. Фрея не любила такие улыбки, но Дею шло. Если подумать, в Дее вообще ворох качеств, которые Фрее не нравились. В других людях. Но в Дее это все вступало в какой-то странный симбиоз с теми качествами, которые близки самой Фрее. Некоторые близки настолько, что будто бы взяты из ее головы.

Может, поэтому после вчерашнего между ними толком ничего не изменилось. Может, потому, что они и так уже все друг про друга поняли. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю… но почему-то боюсь и молчу. Молчу так громко, так выразительно, что ты все слышишь.

Дей обнял Фрею за плечи, она прислонилась к его груди.

– Чем займемся потом, ну, когда все закончится? – спросила Фрея, глупый вопрос, беспечный вопрос. Такой, будто завтра не конец света, а какой-нибудь очередной прием в замке. Но, может, ответ немного уймет дрожь у Фреи в руках. Может, если Дей прямо сейчас пообещает, что у них будет это самое «потом», ей станет спокойнее.

– Опасный вопрос.

Фрея все еще не видела выражения лица Дея, но знала, что оно стало задумчивым. Наполовину наигранным, наполовину серьезным. С хитрыми искорками в глазах.

– Почему?

– Знаешь, если герои произведения перед важной битвой начинают строить планы на будущее, то в конце кто-то из них умрет или умрут вообще все. Избитый прием драматургии. Я видел это миллион раз, но на мне все время срабатывает.

– Тогда, выходит, в конце мы умрем?

– Получается, – театрально вздохнул Дей. – Ты ведь уже задала этот вопрос, теперь дороги назад нет.

– Тогда отвечай. – Фрея немного отстранилась, чтобы видеть глаза Дея. Темное золото, ярко-желтые и оранжевые прожилки. У зрачка цвет светлее и ярче, чем к краю радужки. Невероятно теплый цвет.

– Что ж… – Дей изобразил самую глубокую степень задумчивости – темно-рыжие брови сошлись на переносице, тонкие пальцы потерли подбородок. – Кажется, когда я только сюда попал, я прикидывал, чем мог бы заняться после спасения мира, но не помню, что я там надумал. Явно ничего хорошего. Сейчас хочу просто, знаешь, лежать… да, минимум пару месяцев лежать, выгуливать Рейнеке и Беса и созерцать пасторальные пейзажи.

– Надо снова увезти тебя в Эвигтри. Заодно восстановишься.

«А тебе в любом случае надо будет восстановиться, – мысленно добавляет Фрея, – лучше под надзором Уртики».

– А осень под Рейнгардом такая противная, как я думаю? Ветра, дождь сутками напролет, кто-то тоскливо воет на болотах?

– Именно так, – кивнула Фрея. В Эвигтри осени были не настолько мрачными, но вот рейнгардскую погоду Дей угадал полностью.

– Отлично. Завтра же выезжаем.

Дей улыбнулся, но там за теплым золотом в его глазах пряталось что-то совсем другое. Там отсветы костра, целого пожара. Этот пожар знает, что завтра ему жечь все на своем пути, завтра им самим гореть в огне, сгорать, но не сгореть бы как-нибудь, пожалуйста, не сгореть.

«Завтра мы выживаем. Всеми силами, чудом, но мы выживаем», – сказала про себя Фрея, твердо, четко, как заклинание, как приказ.

– А ты сама, чего ты хочешь?

Такой простой вопрос, но каменный пол под ногами вдруг стал менее устойчивым. Возникло желание схватить Дея за руку, шикнуть на него: «Тише, тише, не спрашивай о таком, нельзя». Это был ее секрет. Ее постыдная тайна. Она заключалась в том, что ни Фрея Эйр, дочь лекаря, ни Фрея Сторградская, второй рыцарь, понятия не имели, чего хотят. Когда твои мать и тетя лучшие лекари на всю страну, сама твоя магия связана с природой, все вроде понятно – ты пойдешь по их стопам. Девочка, вот тебе серп, котелок и умные книги. Учись. Мама никогда не настаивала на этом пути, но ей бы хотелось.

А после ее смерти, когда Фрея стала бастардом Лорда, занявшим сторградский трон не по праву крови, все тоже было довольно однозначно – раз меч выбрал тебя, то ты мечтаешь стать Рыцарем Сторграда. Ты смозоливаешь руки в кровь, расшибаешь колени, тренируешься, тренируешься, тренируешься. Ты мечтаешь заслужить свое место среди всех этих законнорожденных, среди всех этих по праву крови.

У Фреи просто не было ни времени, ни возможности делать то, что она хочет. Не было сил задуматься об этом хоть на минуту.

– Не знаю. – Фрея пожала плечом. – Я просто хочу начать наконец об этом думать.

– То есть мы… планируем полежать и подумать? – Выражение у Дея сделалось озадаченное. Фрея кивнула. – Очень романтично, мне нравится.

Забавно, что они оба совершенно не знали, что делать со своей жизнью дальше. А так хотелось. Так хотелось привязать себя к этому миру кучей обещаний и планов, как цепью приковать. Вдруг удержат?

– Единственная вещь, которую я знаю точно, – тебе нужно будет сделать документы, – решительно сказала Фрея. Ей нужно было зафиксировать его нахождение в этом мире. Пусть ей напишут, что Дей существует, пусть ей выдадут официальные бумаги, с подписями, с печатями.

– А мне так нравится быть вне закона, – усмехнулся Дей. – Но мы же все равно будем врать по поводу моей биографии? Это весело.

– Будем, только нужно будет тебе имя рода выдумать, для документов понадобится. Или… – Она сама до конца не верила, что собирается произнести это, но произнесла: – Избранный Эрны, не желаешь ли ты вписать имя моего рода в свои документы.

Дей задумался всего на секунду – и то притворно, – глаза его вспыхнули еще ярче. Снова лесным пожаром, последним летним теплом, первыми красками осени. А потом на его губах вспыхнула Самая Обольстительная Улыбка Номер Один. Применять только в крайних случаях. Опасна для сердец окружающих.

– Боги, это был… – решила уточнить Фрея, чувствуя резкий приступ тревоги оттого, что Дей ее неправильно понял, – хм, как ты их называешь? Подкат?

– Ты освоила искусство. – Самая Обольстительная Улыбка Номер Один сменилась Жутко Гордой Улыбкой Номер Два. Применять только когда «вот какой я молодец, как хорош в наставничестве». – И на мне сработало.

– То есть это «да»?

– То есть это «да». – Улыбка совсем другая, осторожная, несмелая, левый уголок едва заметно приподнят. Такая улыбка, что хочется…

Фрея приподнялась на носочках, коснулась края этой улыбки, левого, мягко-мягко, почти невесомо. Но ее будто жаром от открытого огня обдало. Тепло-тепло, уютно, так что не бойся обжечь, не отстраняйся, продолжай, подхватывай. Дей поймал ее губы своими, поймал это «да» на последнем выдохе, на полувдохе. Фрея и не старалась отстраниться, наоборот, прижалась ближе. Ближе к теплу угасающего лета, ближе к краскам разгорающейся осени. И пусть никогда не закончится, не угаснет, не догорит.

Пусть всегда теплые руки на спине, холодный ветер с моря. Края улыбки через поцелуй, левый выше правого. Ее пальцы на вороте рубашки, под воротом рубашки. Пусть завтра никогда не наступит, сегодня никогда не закончится, мир никогда не погибнет, никогда не будет спасен.

«Пусть мы никогда не умрем».