Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел солнце. Даже тому выцветшему, почти черному диску, поднимающемуся из тумана и песков над Пустыми землями, я был бы рад. Но мне остался лишь светло-серый огонь в чашах светильников, на который я мог смотреть часами, пока не запомнил в точности форму языков пламени, каждое их движение.

Я плохо понимал, сколько прошло времени с того момента, как Третья вселила меня в новое тело. Время под землей текло совсем не так, как на земле. Казалось, что оно вовсе остановилось, замерло, как вода в болоте, и я медленно в нем тону. Смутно я ощущал, что должно было пройти около месяца, может, немного больше.

«Толку от тебя, конечно, пока мало», – раздалось в голове. Это была она.

У нее не было имени. Точнее, она мне его не назвала. Сказала, что у нее уже и так слишком много имен, чтобы придумывать еще одно, а назвать настоящее она не может. Только если кто-то его угадает. С тех пор я размышлял над этим, у меня было довольно много времени на размышления.

«Ну, я стараюсь!» – огрызнулся я.

Я снова попробовал шевельнуть рукой, потом ногой, хотя бы пальцем, но ничего не вышло. Тело так и осталось неподвижным, словно каменным. Ну почему все так?

«Осознать, что в тебе теплится жизнь, когда уже распрощался с ней, не так-то просто, – сказала она, словно почувствовав мой вопрос. – Да и связать тело с новой душой – небыстрый процесс. Будет хорошо, если ты вообще сможешь нормально двигаться».

Неплохо было бы начать двигаться хоть как-то. Потому что, когда ты не двигаешься, не говоришь, разве что дышишь и моргаешь, тебя быстро низводят до статуса комнатного растения, которое время от времени нужно поливать. Меня «поливали» энергией. Она заменяла мне еду, питье и движения. Благодаря ей это тело перестало быть таким болезненно тощим, нарастило немного мяса на обтянутые кожей кости. Этой же энергии стоило сказать спасибо за то, что из-за неподвижного сидения в одной позе не появлялось пролежней. Не хотелось бы начать заживо гнить.

«Говоришь так, будто уже умирала когда-то».

«Не до конца, но я понимаю все, через что прошел ты».

«Даже разлом?»

«Особенно разлом. И честно говоря, я удивлена, что тебе удалось выбраться. Что же ты за чудовище такое?»

«Я просто очень сильно испугался и разозлился».

Она рассмеялась. Смех у нее был звонкий и заливистый, так же смеялись ребята, с которыми я играл во дворах городских кварталов. Только вот в ее смехе едва-едва слышалось жутковатое эхо чужих голосов.

«Скажи честно, ты Абелоун?»

Она прекратила смеяться.

«Так легко произносишь имя Богини бедствий. Не страшно?»

«Судя по тому, что я слышал, нашествие Моркета закончилось не в ее пользу».

«И то верно. Но раз уж ты попросил быть честной, то я скажу – я не Абелоун, не совсем она».

«Как можно быть не совсем Абелоун?»

«Есть способ, но тебе лучше не знать. Я рассказала об этом одной девочке, немного похожей на тебя, но все плохо закончилось».

«Одной девочке? Кто она? Что с ней стало?»

«Ты знаешь ее, все ее знают. И все думают, что знают, что с ней стало. Но все заблуждаются. Потому что на самом деле она осталась одна в пустоте».

Она любила говорить загадками, и добиваться от нее конкретики было бесполезно.

«Она умерла?»

«Нет, не я, а тот, кого она хотела спасти. Но виновата во всем все же я. Я была не в себе».

«А сейчас ты в себе?»

«Я уже больше никогда не буду в себе».

«Я, видимо, тоже».

Помолчали.

«Так у тебя есть идеи, как нам выбраться отсюда и вытащить моего брата?» – спросил я с надеждой.

«О, ни малейших! – весело ответила она. – Это твоя часть работы».

Чудно. Почему-то в любых компаниях на меня любили спихивать самые сложные задания.

– Хэ-э-эй, – разнесся по коридорам протяжный возглас, растекся, как грязная маслянистая лужа, – ты там еще не сдох?

«Не дождешься, раньше тебя я точно не сдохну», – зло подумал я.

Этот голос, саму эту манеру говорить было сложно с чем-то спутать. Он всегда тянул гласные, как это было принято у нас, согласные же, наоборот, произносил резче, грубее, как офо. Говорил он на их языке, но порядок слов сохранял свободный, как часто делали люди, переучившиеся с лирейского и ему подобных языков.

Агаси будто всеми возможными способами старался подчеркнуть то, насколько абсурдное и неправильное он создание. Но имя Третья все-таки выбрала ему из тех, что носили офо.

Он проскользнул из коридорной тьмы в арочный проем той крохотной комнатки, в которой меня оставили. Я безучастно проследил за тем, как Агаси подошел ко мне и опустился рядом, скрестив ноги.

– Ну ты бы хоть поздоровался, твой ненаглядный братец и то со мной приветливее. – Его черные глаза заглянули в мои, я ужасно раздражался, когда он так делал. – Может, тебя и подкармливать не стоит? Сам как-нибудь проживешь?

Раньше я бы оттолкнул его одной лишь аурой или коротким словом, но нужно было копить силы. К тому же говорить я все равно не мог.

Агаси потянулся ко мне, взял лицо в руки. Он наклонил мою голову в одну сторону, потом в другую, словно я был куклой.

– Интересно, что ты там обо мне думаешь? По глазам вижу, что что-то думаешь. Ненавидишь меня, наверно. Может, ревнуешь, что я провожу с твоим братом больше времени, чем ты? Не расстраивайся, больше всего он с Третьей. По тебе несильно скучает, скоро забудет совсем. Ты бесполезный и больше ему не нужен. А Третья держит тебя в живых только потому, что ты подопытный. Так что если не начнешь шевелиться, выкинет совсем.

Если бы я мог говорить, я бы его послал. Потому что Аврей тогда правда предлагал ему сбежать вместе. Они бы могли спастись. Аврей поверил в него. А теперь Агаси только издевается и глумится над тем, кто не может ответить.

– У тебя такие злые глаза всегда делаются. – Он провел большими пальцами по щекам, едва не задевая нижнее веко.

Мне захотелось отбросить его руки, но он сам убрал их. Потом запустил одну в карман, достал оттуда небольшой кристалл, ярко светящийся белым. Его стенки легко треснули под пальцами Агаси, и пока заключенная в нем энергия не рассеялась, он с силой втолкнул ее прямо мне в грудь. Это всегда было немного больно, но потом становилось легче. Возможно, потому, что я почти сразу засыпал, словно этому телу нужно было немного поработать над усвоением энергии без моего участия.

– Опять отключаешься. – Голос Агаси размывался и гас в волнах накатывающей тишины. – Не думал, что однажды не проснешься?

«Каждый раз думаю».

«И прихожу к выводу, что как минимум тебе назло точно проснусь».

* * *

Мне приснилось, что взошло солнце. Золотое, яркое и живое. Приснилось, что его свет отразился в моих глазах, разлился по коже, и тело, будто скованное изнутри льдом, наконец скинуло с себя тяжесть пережитой смерти.

Когда я открыл глаза, солнца не было, но это оказалось неважно, в комнате действительно стало светлее. Ведь Аврей был здесь. Он обнимал меня за плечо, прижимая к груди, так что я слышал стук его сердца. Так Аврей делал раньше, когда я не мог заснуть из-за кошмаров о том, как родители погибают от рук Третьей. Когда брат был рядом, я чувствовал себя в безопасности.

– Проснулся наконец, – сказал он, гладя меня по волосам. Я не мог повернуть голову и посмотреть Аврею в лицо, но знал, что он улыбается, тепло и мягко. – Третья сказала, что иначе никак и без такого долгого сна ты не восстановишься, но я скучаю по тебе.

Я чуть не задохнулся от нахлынувшего счастья. Аврей не забыл меня, он скучал по мне! Просто Третья не отпускала его. Он не злится на меня из-за того, что мы попали сюда, он меня не ненавидит. Мне захотелось обнять его в ответ, заглянуть в глаза яркого зеленовато-желтого цвета, убедиться, что Аврей смотрит на меня так же, как и прежде.

«Аврей! – позвал я его, но ответа не последовало. – Аврей?»

– Раньше твоя болтовня меня иногда раздражала, – усмехнулся он, – но теперь я скучаю по твоему голосу.

«Ты не слышишь меня?»

– Третья сказала, что пока я не смогу услышать тебя даже с помощью телепатии, но ты обязательно восстановишься. Нужно только дать тебе время.

«Почему? Заклинания блокатора ведь теперь нет!»

«Пока ты восстанавливаешься, я разузнаю как можно больше о секте и о разломах. – Теперь голос Аврея звучал у меня в голове, но не как раньше, между нами будто выросла невероятно тонкая, но непреодолимо прочная стена. – Третья крайне охотно делится знаниями, думает, что я поддерживаю ее. Кажется, она настолько уверена в своем величии, что и мысли не допускает о том, что кто-то не проникнется им и обманет ее».

«Все не может быть так просто».

«Так что подожди, и я вытащу нас отсюда. Я чувствую, как твоя аура восстанавливается, так что не бойся, я не дам навредить тебе».

«Но кто не даст ей сделать что-то с тобой?»

– Просто подожди еще немного, я еще обязательно вернусь.

Когда Аврей в последний раз провел по моим волосам, я подумал, что снова умру, стоит лишь ему отстраниться. Не умер. Он осторожно прислонил мое бесполезное тело к стене, и его теплые руки исчезли. Холод и пустота снова сжали меня в своих клыках.

«Не оставляй меня! Пожалуйста!»

Но Аврей ушел, так и не дав мне даже взглянуть на себя. Лишь положил нож около моей безвольно опущенной руки. Я посмотрел на ставший тусклым и выщербленным камень и осознал, что снова остался один.

«Твои грустные мысли особенно громкие». – Она всегда появлялась тогда, когда мне было совсем плохо.

«Мешаю тебе?» – Вышло обиженно, даже озлобленно.

«Нет, просто будишь не самые приятные воспоминания». – Она ответила совершенно покойно.

«Скажи, Третья что-то сделала со мной? С моей магией? И поэтому я теперь не могу говорить с Авреем».

«Нет. – Я представил ее человеком, вообразил, как она качает головой и начинает расхаживать из стороны в сторону по крохотной комнатке. – Она что-то сделала с ним, заблокировала часть магии. Она весьма хороша в этом. Такая микрохирургия на ментальном поле».

«Ментальным полем», кажется, иногда называли ауру, а вот что такое «микрохирургия», я не знал.

«Он вряд ли даже заметил, как она его вскрыла. – Звучало страшно. – А вот про твою способность к телекинезу она не знает. Я постаралась. Вообще скрыла от нее все, что только смогла. Но это было трудно! Ты действительно чудовище какое-то. А еще сколько из тебя разлом забрал. Тебе самому с собой жить не страшно?»

«Зачем ты вообще скрывала мою магию от Третьей?» – спросил я вместо ответа.

«Для себя приберегла. – Она улыбнулась, нагло и нахально. По крайней мере, в моих мыслях. – Мне кажется, что у тебя большое будущее, Нарро. Не слишком легкое, но большое. Не хочу, чтобы ты закончил очередной куклой Третьей. Так что я помогу тебе, а ты мне».

Я передал ей мое молчаливое согласие.

«Поэтому не надо плакать».

Я бы сказал, что не плачу, но не мог даже поднять руку, чтобы стереть текущие по щекам слезы.

* * *

– Не понимаю, почему Третья до сих пор не избавилась от тебя. – Агаси сидел на каменном полу напротив меня, скрестив ноги. – Никаких изменений, все такая же безвольная оболочка. Даже сказать ничего не можешь, только дышишь и моргаешь. Тени и то на большее способны. Ты правда сам из разлома выбрался? Не верю.

Он посмотрел на меня так, словно я не оправдываю каких-то его ожиданий. Мысленно я высказывал ему все, что думал и о нем, и о Третьей, и о секте вообще. Так что Агаси должен был радоваться моей немоте.

– Или все-таки есть изменения. – Агаси по обыкновению бесцеремонно взял мое лицо в ладони и повернул сначала в одну сторону, потом в другую, рассматривая. – Ты становишься больше похож на него.

Агаси никогда не называл Аврея по имени – возможно, просто не знал, – но если уж говорил о нем, то все и так становилось понятно. Это была совершенно особенная интонация, которую ни с чем невозможно спутать. Так ты говоришь о том, кто, знаешь, никогда на тебя не посмотрит, а ты хочешь, чтобы посмотрел. И ненавидишь за это желание и себя, и его.

– Или на себя прежнего, – продолжил Агаси. – Без понятия, как ты выглядел раньше. Наверняка был таким хорошеньким, что при одном взгляде на тебя тошнить начинало. Сейчас точно и вполовину не такой смазливый.

Я никогда особенно не задумывался о том, как выгляжу, меня больше волновало, как быстро я могу бегать и лазить по деревьям или как высоко прыгать.

Еще немного покрутив меня из стороны в сторону, скорее чтобы позлить, чем из какой-либо необходимости, Агаси наконец выпустил мое лицо. Но его взгляд тут же упал на нож.

– О, а это что? Сувенир от него, он правда думает, что ты сможешь этим от меня защититься? Забавно. – Агаси крутил нож в руках, и то, как горели его глаза, мне не нравилось. – Злишься. Бесит, когда я трогаю твои игрушки, да?

Он улыбнулся. Я не понимал, в чем причина, но Агаси нравилось выводить меня на эмоции. Моя бессильная злость веселила его.

– А если я использую его подарок против тебя? – Агаси приставил нож между моих ключиц. Сначала я ничего не почувствовал, даже не понял до конца, что происходит. Но потом по телу пробежал импульс, оно встрепенулось, будто память о смерти пробудила его ото сна, усилила все ощущения.

Я почувствовал острый холод кончика лезвия, как оно скользнуло вниз, проехалось по коже, едва не прорезая, как начала расходиться под ним ткань непонятного рубища, надетого на меня. Мое тело было в ужасе, а вот я почти в восторге. Чувствовать что-то так ясно было невероятно.

– Мог бы испугаться ради меня, – фыркнул Агаси, – но да, я правда не буду портить игрушку Третьей. Зато вот когда ты станешь ей не нужен, я заберу тебя себе. А пока возьму это.

Он покрутил ножом у меня перед глазами, чтобы я точно увидел, и заткнул его за пояс. Чуть отодвинувшись, нагло улыбнулся мне, как бы говоря: «Ну же, достань».

– Вот, такой взгляд мне нравится, ты будто придушить меня хочешь. Неужели этот нож настолько дорог тебе?

Даже если бы я мог говорить, вряд ли бы получилось выразить словами, сколько для меня значил этот нож. Он был памятью о родителях. Символом связи с братом. Частью меня самого. Агаси не имел права забирать его у меня.

– Так не позволь мне, – сказал он, будто прочитав мои мысли, и начал подниматься.

Я понял, что сейчас он уйдет и нож я больше никогда не увижу. Даже не смогу рассказать, кто его забрал. Да как Агаси смел вообще?!

Новый импульс жаркой, кипучей злости будто толкнул меня вперед. Рука дернулась сама собой, попытавшись схватить Агаси за запястье, но он отдернулся, ловко вскочил на ноги.

– Ну давай, никчемный недрэ, отбери у меня свой ножик.

«Никчемный? Да не этой твари называть меня никчемным!»

Я уперся негнущимися руками в пол. Злость толкала по телу кровь и энергию, но заставлять это тело расшевелиться было все равно что пытаться привести в действие заржавевший механизм. И это тоже меня бесило. Я так много сил потратил на то, чтобы оживить его, я заключил соглашение непонятно с кем, а оно смеет не слушаться! Я буквально едва не вспыхивал от ярости.

Неловким рывком я встал на ноги и тут же повалился вперед. Подумал, что сейчас точно упаду и расквашу себе нос. Но неожиданно чья-то рука перехватила меня поперек живота. Первая бездарная мысль: «Аврей пришел». Но, конечно, это было глупой надеждой.

– Давно бы так, – сказал Агаси. Он поставил меня на ноги и отошел. – Да не падай ты! Равновесие держи, придурок.

«Легко тебе говорить!» – подумал я, но действительно начал стараться устоять на ногах еще отчаянней. Злость оказалась невероятно прекрасным чувством. Ничто так не мотивирует быстрее овладеть собственным телом, как желание врезать кому-то по лицу.

Агаси несколько раз возвращал меня в вертикальное положение, подхватывая за плечи, потом отходил, ждал. Когда я смог простоять сам примерно минуту, он вспомнил, что, вообще-то, издевался надо мной. Снова достав нож из-за пояса, он помахал им перед моим лицом. Я попробовал выхватить, но Агаси отвел руку, я шагнул следом. Потом все повторилось. Раз за разом. Сложно сказать, сколько мы так ходили кругами, но мои движения становились все быстрее и точнее. Я лучше чувствовал тело, будто разгоняя по нему осознание жизни. Вскоре это начало напоминать странный танец.

– Давай, эльф, ты можешь лучше. – На лице Агаси играла острая ухмылка, но я вдруг понял, что не чувствую за ней гнева. Всерьез злился тут только я.

Я замер и нахмурился. Вытянул руку, как бы говоря: «Отдай». Агаси поднял нож у меня над головой: «Ну, отними». Я потянулся и только тут осознал, что он, вообще-то, успел вырасти. Я, к слову, тоже, но тело было чужим, и я не придал этому значения. Приподнявшись на цыпочки, я почти схватился за запястье Агаси, как вдруг он склонился ко мне, придержав за талию, и заговорил в самое ухо:

– Третья ненавидит все бесполезное, показывай любые результаты, любые глупые трюки, чтобы развлечь ее. Она не ждет от тебя ничего и правда может пустить в расход, обратив тенью. А твой брат – самонадеянный идиот, он должен был хватать тебя и бежать, когда была возможность, сейчас ее почти нет, но он этого не понимает. Вы оба не понимаете, как здесь течет время, как Третья играет с вами. Вы уже почти проиграли ей, хотя думаете, что только начали игру. Она забирает больше, чем отдает, хотя он считает иначе. И если ты не такой недоумок, как твой тупой братец, ты найдешь способ растолковать ему это.

Агаси выпустил меня, и я замер, пораженно глядя на него. Он отстранился, крутанул нож в руке и протянул мне рукоятью вперед. Я забрал оружие, ожидая какого-нибудь подвоха.

– Не смотри на меня так, – сказал Агаси, сверля ответным взглядом темных глаз. – Я же говорил, что ненавижу всех одинаково. Третья ничем не лучше других. А вы двое меня просто еще сильнее бесите. Видеть вас здесь не хочу. Хотя ты и не такой бесполезный, как я думал.

С этими словами он развернулся и ушел, а я так и остался молча стоять, глядя ему вслед.

«Так вот что с тобой надо было делать, – раздался в голове ее голос, – тебе всегда злость так сил прибавляет?»

«Не знаю, я до попадания в разлом так сильно не злился никогда». – Я осторожно сдвинулся с места, боясь, что снова начну терять равновесие, но держался.

«Хорошую же жизнь ты жил».

«Лучше и представить сложно».

Особенно в те годы, когда родители постоянно были рядом. Когда я сидел у отца на коленях и слушал, как он читает. Когда мама учила меня готовить еду на открытом огне. Когда мы с Авреем сбегали исследовать город. Когда…

На глаза снова начали наворачиваться слезы, но я резко стер их рукой и принялся расхаживать по комнате взад-вперед.

«Что Агаси имел в виду, говоря про время? Что значит – мы не понимаем, как оно здесь течет?»

«Ты спрашиваешь о времени у той, для кого оно давно потеряло значение. Я знаю лишь, сколько осталось до конца мира, остальное меня несильно волнует».

«Осталось до конца мира?!» – Я споткнулся о выбоину на полу и только чудом не свернул себе нос при падении. Почему-то я всегда падаю на нос. На всякий случай решил сесть.

«Все миры стремятся к своему концу, – беззаботно ответила она. – Пока не забивай себе голову ерундой. Разбираться с этим не твоя работа».

Чудно.

«Но если припомнить, сколько оставалось тогда, когда ты появился, и сколько сейчас… хм, кажется, лет шесть прошло. Или десять».

Я бы упал, если бы не сидел. А так только вжался в стену, словно она могла меня поддержать. Сердце забилось быстрее, в глазах начало темнеть. Как такое возможно? Шесть или десять лет – это не то чтобы очень много, но мне казалось, прошло не больше пары месяцев!

«Сколько я спал?»

«Иногда по несколько лет, наверно».

Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы.

«Не понимаю, чему ты так удивляешься? Переселение в чужое тело не проходит незаметно. Если бы у вас с предыдущей душой была долгая связь, если бы знал ее, понимал, если бы это тело не успело умереть и осознать свою смерть – все было бы иначе. А так Третья погружала тебя в сон, который лишь помогал тебе. Тот полукровка, Агаси, говорил правильно: пока она считает тебя интересным – не навредит».

«А Аврей? Как он мог не замечать?!»

«Та магия, которой учит его Третья, тоже требует много сил. Я не могу следить за ним так пристально, как за тобой, но, полагаю, она тоже погружает его в сон. И что он увидит в тех снах, подвластно лишь ей».

В груди все будто льдом сковало, глаза же словно серой дымкой заволокло. Мне стало так страшно. Аврей не должен был пострадать. Моя вина, что мы оказались здесь. Я должен был все исправить.

«Нужно вытащить его отсюда. Сейчас».

«И как ты это сделаешь?»

«Придумаю по дороге».

Я попробовал подняться, но рука, на которую я оперся, подогнулась. Я упал на пол. Глаза закрывались сами собой, а комната медленно плыла и тонула в мутном мареве.

«Спи, храброе эльфийское дитя. Спи и надейся, что твой брат окажется таким же упорным, как ты».

«Аврей в тысячу раз упорнее меня», – подумал я, прежде чем сон навалился на меня грудой удушающей темноты.

* * *

– Скит! Не понимаю я, чего ты от меня хочешь, – злился Агаси.

Я собрался снова начать размахивать руками в попытках объяснить, что хочу, чтобы Агаси отвел меня к брату или хотя бы показал, где я могу его найти. В последний раз я уснул еще на полгода, по крайней мере, так сказала она, теперь она уверяла, что засекла точно. За месяц, прошедший с пробуждения, я успел исходить всю доступную мне часть лабиринтов. По размеру она была сравнима с немаленьким городом. Лабиринт явно тянулся и дальше, но переходы между его частями было запечатаны, как и выходы. С одной стороны, размеры даже доступной части пугали. С другой – прятаться от посторонних глаз было легко.

В процессе своих скитаний я нашел тот самый круглый зал, в котором мы оказались, впервые придя сюда. Нашел еще множество комнат. Нашел и помещения, в которых держали будущих теней, в которых жили слуги Третьей. Но вот нигде не было и следа Аврея.

– Когда ты у стенки как истукан сидел, с тобой было меньше возни, – ворчал Агаси. – Скит, да чтоб у тебя уже руки к бездне сгнили до самых костей, хватит ими размахивать. – Агаси перехватил мои запястья, когда я случайно – или не очень – чуть не ударил его в челюсть. – Уймись ты, смердящий детеныш канальной крысы!

В офо не было и половины слов, существующих в эльфийском, лирейском и других языках, так что приходилось заменять их длинными оборотами, зато вот «смердящий детеныш канальной крысы» обозначался одним словом – скверш.

Я тяжело вздохнул и высвободил руки. Немного подумав, достал нож из ножен, привязанных к поясу веревкой, и проколол палец. Выдавив кровь, я принялся писать на полу. Он был шершавый, кровь текла слабо, писалось плохо, было больно и неприятно, но энергия ауры еще не подчинялась мне настолько, чтобы слова можно было выписать прямо в воздухе. Агаси с интересом склонился надо мной, наблюдая. На одно слово ушло несколько минут, и маленькая ранка совсем разболелась.

– Идея отличная, скверш, но я ничего не понимаю из этих ваших эльфьих завитушек.

Я поднял на него взгляд, говорящий: «А раньше сказать не мог?!» Агаси довольно оскалился в ответ. Я принялся выводить то же самое, но на офо. С него и следовало начать, на эльфийском я принялся писать просто по привычке.

– А это что вообще? – Агаси даже присел рядом, чтобы рассмотреть, что я там пишу. Я впервые в жизни писал на офо, поэтому подумал, что вышло непонятно. – Не бентский же?

Вообще-то, правильно было «бентийский», и в Бентской республике говорили и писали на лирейском, но дело было даже не в этом.

Я сделал удивленные глаза. Агаси просто смотрел на меня в ответ. Он не шутил и не издевался. Я кивнул, указывая на него.

– Офо? Так буквы офо выглядят?

Я покивал. Агаси задумчиво потер подбородок.

– Впервые вижу. Я просто вообще читать не умею.

Мне захотелось его прирезать. Но злость и недоумение, отразившиеся на моем лице, как ни странно, не вызвали у Агаси веселья. Он как-то весь ощетинился, сжался, в его взгляде снова проступила та самая ненависть ко всему живому.

– Не смотри на меня так, скверш, кто бы учил меня читать?! Эти отродья торговцы и говорить нормально умеют через раз! Я не как ты и твой поганый брат…

Я оживился и закивал.

– И что ты киваешь? Я будто не знаю, что неровня вам, выродкам.

Каким-то образом он ухитрялся восхвалять нас и оскорблять одновременно. Хотя на офо это было не так уж сложно. Но дело было не в этом. Я замотал головой. Указал на себя, выкинул два указательных пальца, развел руки в стороны, потом кивнул на пустое место рядом с собой.

У Агаси на лице отразилась такая глубокая задумчивость, что даже злость пропала.

– Ты и твой брат? – осторожно спросил он, будто я мог ударить его за неправильный ответ. – Ты хочешь знать, где он?

Я закивал.

– Так чего ты сразу не сказал? – ехидно оскалился Агаси.

Я взялся за нож.

– Тихо ты, псина бешеная, нет его здесь. Он уже год не в этой части лабиринта. Я давно его не видел. – В голосе Агаси проступила какая-то странная, едва слышимая тоска.

На меня навалилось уныние. Год. Теперь не казалось, что это безумно много. За это время с Авреем могло случиться все что угодно. А я ничего не делал. Я был таким бесполезным.

– Вряд ли ты можешь как-то до него добраться, все таланты в семье явно твоему брату достались, ты же совсем бесполезный. – Я направил нож в сторону Агаси, он возмущенно отодвинул лезвие. – Да дослушай ты! Третья говорила, что скоро станет учить и меня. Может, тоже в другую часть пропустит. Если он перестанет воротить от меня нос, как от пропастины, то я расскажу ему о тебе.

Я закивал. Странно, что, если верить словам Агаси, брат обходился с ним довольно холодно. Характер у Агаси был тот еще, а оскорбления составляли чуть не половину его речи, но вряд ли, пожив среди офо, кто-то бы говорил иначе. В сущности, он был неплохим. И как бы он ни отнекивался, я ему тоже нравился. Он тоже был моим сообщником.

– Но тебе придется сделать кое-что для меня. Я ничего не делаю просто так, – продолжил Агаси, и я напрягся. Но лицо его стало не наглым и нахальным, как можно было ожидать, а насупившимся. – Научи меня читать.

Я удивленно моргнул. Потом спохватился и кивнул.

– Только без этих твоих… – Агаси неопределенно взмахнул в воздухе руками, – вот этих. Я говорю слова, ты их пишешь.

Я пожал плечами, как бы отвечая: «Ну как хочешь».

– Найду тебе что-нибудь, чтобы писать, а то ты опять в спячку впадешь. А кроме тебя, тут и поговорить не с кем. Да и ты немой. Уныло.

При первой встрече я не заметил в нем особой тяги к болтовне, но вдруг я первый, с кем он правда может поговорить. Пусть я и теперь немой, да. Интересно, смогу ли я вернуть голос когда-нибудь? Хотелось бы хоть раз поговорить с Агаси нормально. То есть высказать все, что я о нем думаю, в отместку за каждое его оскорбление.

* * *

«Знаешь, в одном из соседних миров есть сказка про девушку, которая отдала свой голос в обмен на возможность быть с любимым. Может, ты так же отдал свой голос в обмен на жизнь?» – говорила она.

Мне эта мысль не слишком нравилась, потому что тогда выходило, что я никогда больше не заговорю. А значит, лишусь магического таланта.

Я в очередной раз попробовал выдавить из себя хоть звук. Связки напряглись, но удушливый спазм тут же пережал горло, и мне осталось только жалко хватать ртом воздух.

«Та девушка из сказки, она была счастлива со своим любимым?»

«О нет, он предал ее, женившись на другой, а она умерла, обратившись морской пеной, потому что отказалась убить его».

«Ты правда хотела подбодрить меня этой сказкой?»

«Я просто провела ангиологию».

Лучше бы она этого не делала. На душе стало только гаже. Я собрал ножи и отошел от мишени подальше. Агаси окончательно доконал меня разговорами о моей бесполезности, поэтому я решил учиться метать ножи. Правда, нож изначально у меня был только один. Агаси увидел, как я кидаю тот в шершавую каменную стену, и назвал меня выродком каракатицы с протухшими мозгами. А на следующий день принес мне два десятка плохоньких ножей и кинжалов и стойку с мишенью. Где раздобыл – не сказал, но за все время общения с ним я понял – он может достать если не все, то многое. Меня вот он доставал периодически. Но я привык. Ведь теперь мы виделись дважды в неделю вот уже почти полгода.

«Значит, ты умеешь перемещаться между мирами?» – спросил я, прицеливаясь в центр мишени. Дело это было непростое. Мама успела объяснить мне лишь основы, так что до многого приходилось додумываться самому. Да и каждый нож был разным, с плохим балансом и заточкой, под каждый приходилось подбирать положение руки, силу замаха, делать поправки из-за кривизны лезвия. Если бы не идеальная память, я бы, наверно, сошел с ума.

«Перемещаться я не могу. Но некоторые миры находятся очень близко к этому, я могу в них заглядывать время от времени. Это помогло мне окончательно не сойти с ума».

То есть отчасти она все же сумасшедшая. Что ж, она хотя бы это признает.

«Точнее, я могла заглядывать в другие миры. Сейчас я заперта в этом дурацком камне, как в клетке, и не вижу даже всего лабиринта».

Нож с противным звоном отскочил от стены и упал на пол. Я со вздохом взял следующий.

«Кстати, у тебя уже есть план, как выпустить меня?»

«Почти».

У меня почти был план, как выпустить отсюда нас всех. Нужно было пробраться в комнату с красным камнем и разбить его, тогда она была бы свободна и смогла бы раскрыть портал на поверхность. Она не гарантировала, что доставит нас до эльфийских земель, но как минимум до приграничных территорий ее сил должно было хватить. Дальше мы сами. На словах звучало несложно, но было две проблемы. Первая заключалась в том, что комната с камнем находилась в недоступной для меня части лабиринта. А значит, нужно было как-то вскрыть печать, запирающую проход. Вторая проблема заключалась в отсутствии двери. Когда Третья вселяла мою душу в тело, она заставила проход появиться одной лишь силой своей воли. Возможно, я смог бы так же, если бы вернул дар речи. Или же Аврей мог бы попробовать уговорить дверь появиться. Но для этого как минимум был нужен Аврей. А мы с Агаси не могли до него добраться.

Зато смогли добраться кое до чего другого.

Оказалось, что в лабиринте есть библиотека. И Агаси каким-то образом уверил Третью, что умеет читать чуть ли не на всех языках на свете, и получил туда доступ, чтобы учиться. Врал Агаси так, будто был рожден для этого. Я даже немного завидовал, у меня всегда все было на лице написано.

Но благодаря талантам Агаси мы получили целую библиотеку. Я писал ему названия книг, которые мне нужны, и он находил, просто сверяя эльфийские буквы. С помощью этих знаний я пытался понять устройство печати и зачаровать нож так, чтобы он стал артефактом, способным разрезать ее. Но процесс замедляло то, что приходилось учить Агаси магии, нужно же было как-то оправдывать посещение библиотеки перед Третьей. Впрочем, он оказался старательным и упорным, и я то и дело ловил себя на мысли, что неплохо бы было пристроить его в академию, когда мы вернемся домой. Или вовсе оставить при дворе. Это были приятные мысли, позволяющие мне не терять надежды.

«Сколько ты вообще здесь находишься и как оказалась заперта?» – спросил я, прицеливаясь очередным ножом с щербатым, поеденным ржавчиной лезвием.

«Строго говоря, я несвободна с самого сотворения этого мира, просто раньше у меня была клетка побольше. А здесь я уже… больше сотни лет. Третья надеется присвоить мою силу себе. Но я не сдаюсь! Насчет того, как я оказалась здесь, – это долгая история».

«Ох, да, тогда в другой раз, у меня как раз встреча с послом из Бентской республики через десять минут».

Она рассмеялась.

«Становишься таким язвительным».

«На меня все плохо влияют».

Особенно Агаси. По его чутким руководством я выучил двести тридцать семь ругательств на офо с подробной расшифровкой значений, и Агаси клялся, что это еще даже не половина всего, что он знает.

«Ну что ж, – сказала она, – на самом деле все началось еще до того, как этот мир был завершен, но это слишком запутанная и грустная история, не хочу ее вспоминать. Стоит просто сказать, что с начала ваших времен я была заперта во тьме, в жалких остатках старого мира, словно на огромном заброшенном кладбище. Та же цепочка событий, в результате которой я оказалась здесь, началась с девочки».

«С той самой девочки, которую все знают?»

«Да, с нее. Она заговорила со мной. Раньше это делал только мой брат, но мы семья – это его обязанность терпеть меня».

Я усмехнулся, представив, как бы Аврей сейчас страдальчески вздохнул о тяжелой доле братьев.

«Так у тебя был брат?»

«И есть до сих пор. Просто он сейчас далеко и не может меня спасти. И это тоже вина Третьей! Но об этом позже. – Ее голос становился все бойчее, после стольких лет молчания ей явно нравилось что-то рассказывать. – Так вот, девочка прониклась моим горем, моей судьбой пленницы, а еще горем моего брата, потому что меня было очень сложно терпеть. Она решила, что если выпустит меня, если позволит моему духу жить в одном теле с ней, я сразу перестану всем досаждать».

«Но она ошиблась?»

«Она была наивна. Я знала, что меня выгонят из ее тела обратно во тьму. К тому же мой разум был несколько… помутнен. И я решила воспользоваться той силой, что обрела, получив свободу, чтобы покончить со всем. Я натворила больших бед. И очень разозлила брата. Я правда была не в себе и сильно ранила его. Очень сильно. Я пользовалась тем, что брат не мог сражаться со мной в полную силу, чтобы не навредить девочке. Возможно, я бы даже смогла осуществить задуманное. Но тут сознание девочки пробудилось. Она утихомирила меня одной силой своей воли. Я была в ужасе, в восторге, в смятении. Она решила остаться со мной во тьме, только бы сдерживать дальше, и моему брату пришлось согласиться на это».

«Но сейчас ты не с ней».

«Третья! Все дело в ней. Она раскрыла одному человеку, очень жадному и властному императору мое истинное имя. Его маги позвали меня из тьмы, и я не смогла не откликнуться на зов. Император дал мне чужое тело – и, о, как мучительно и долго я вселялась в него! – он думал, теперь я буду служить ему. Я так разозлилась! Он посмел позвать меня ради такой мелочи, как захват власти. Тогда я решила, что стоит вернуться к старому плану. Но девочка была умна и сильна. Моя тюрьма слабеет, когда меня в ней нет. Она нашла способ связаться с теми, кто мог ее слышать, и рассказала о моих планах и о том, как им связаться с братом. И вот мы снова поссорились».

«Потому что ты снова натворила дел?»

«Да. Но я одумалась, честно! В последний момент мое сознание будто прояснилось. Я поняла, что брат не желает мне зла. Он надеется, что сможет найти способ выпустить меня, не разрушив при этом хрупкой архитектуры этого мира, поэтому я сижу взаперти веками, ожидая, когда же он подберет ключ к двери, в которой нет замка. Не его вина в том, что боль, причиненная из любви, ничуть не слабее боли, причиненной из ненависти. Поэтому я готова была сдаться. Я отпустила от себя девочку, я собиралась уйти обратно во мрак и позволить запечатать себя там».

«Но Третья схватила тебя раньше?»

Она очень тяжело вздохнула.

«Третья планировала поступить так с самого начала. Она обрушила ваши земли во тьму, выпила их энергию и с помощью нее создала для меня новую клетку. Она нанесла брату удар в спину, такой сильный, что он уже никогда от него не оправится, меня она бросила сюда, а девочку заперла во тьме. Я ненавижу Третью. Она причинила зло всем, кто был мне дорог. Любой ценой, я желаю ей смерти».

«А когда я освобожу тебя, ты снова начнешь сеять хаос?»

«Я вернусь в свою старую клетку, там я почти беспомощна. Разве что помогу девочке выбраться. Она не заслуживает заточения. Потом буду сидеть тихо, если люди вновь не позовут меня».

«А если позовут?»

«Я не знаю. Я не могу не откликнуться на зов, имя имеет особую власть надо мной. Когда я получаю свободу таким образом, мой разум может помутиться. Но не волнуйся. Брат скоро будет здесь, он все исправит».

«Насколько скоро?»

«Через двадцать лет».

У нее были ужасные представления о времени.

Мне бы не слишком хотелось доставлять проблемы ее брату, я проникся к нему некоторой симпатией, возможно, потому, что он напоминал мне Аврея. Он тоже вечно исправлял за мной все сотворенные глупости. Выпускать ее было рискованно, но другого способа выбраться не существовало. К тому же если Третья получит ее силу, ничем хорошим это точно не кончится.

«Долго ты еще сможешь сопротивляться Третьей?»

«Столько, сколько тебе будет нужно, – бодро сказала она, а потом добавила стихшим голосом, – но поторопись… это больно».

* * *

– Не ерзай, мелкий. – Агаси сильно щелкнул меня по лбу.

Я надулся. Меня раздражало, когда Агаси называл меня так. То есть он сейчас правда был чуть ли не на голову выше и выглядел, наверно, на семнадцать человеческих лет (честно, я не педставлял, какую систему измерения возраста применить к полукровке от эльфа и офо), но он все равно не имел права называть меня мелким!

Он сидел рядом со мной, привычно скрестив ноги, и не менее привычно держал меня за лицо, поворачивая его то вправо, то влево. Я с удивлением понял, что это меня почти не злит. У самого Агаси вид был задумчивый.

«Что ты вообще пытаешься сделать?» – написал я. Наша коммуникация сильно улучшилась после того, как Агаси научился читать. Правда, пером по гладкой деревянной дощечке пришлось водить не глядя, так что я не был уверен, насколько читаемы буквы.

– Морок на тебя навести. Третья приказала попрактиковаться на ком-то, кроме себя, а все остальные мне противны. – Он замолчал, но потом, спохватившись, добавил: – Противны больше, чем ты.

Я усмехнулся. Агаси ткнул меня под ребра. Я попробовал его толкнуть, но он пригрозил скрутить мне руки за спиной. Он научил меня этому приему, но у него самого все равно выходило лучше. Взамен я показал ему, как обращаться с ножами. Наше сотрудничество выходило довольно выгодным. Разве что научить меня наводить морок Агаси не мог, он сам слабо представлял, как это у него получалось, но он за пару часов мог буквально перевоплотиться в кого угодно.

«Из меня-то что делаешь?» – Я снова не глядя начал водить пером по дереву.

– Хочу сделать тебя уродцем, – Агаси зло улыбнулся.

«Себе под стать?»

Я ожидал получить за это очередной тычок, но Агаси посмотрел на меня со странной гордостью.

– Молодец, мелкий, учишься, – кивнул он, – скоро ругаться начнешь.

Не буду я ругаться! Особенно на офо. Это некультурно и недостойно моего положения. Даже если учесть, что сейчас оно сугубо плачевное.

«Когда я подготовлю все для побега, ты же пойдешь с нами до Белого города? Нам нужен будет проводник, да и потом – ты был бы полезен. Тебя бы не прогнали».

Агаси так долго вчитывался в эти строки, что я подумал – написал совсем неразборчиво или выбрал слишком сложные слова. Но потом он посмотрел на меня с недоверием и спросил:

– Хочешь, чтобы я стал твоим рабом? Или, как вы это называете, слугой?

«Помощником и союзником».

– Я не знаю таких слов, – сказал Агаси, с минуту посмотрев на буквы. Я закатил глаза.

«Хочу, чтобы ты помогал мне за деньги».

– Про деньги я понял.

Я снова закатил глаза.

– Но деньги явно не у тебя, а у твоих родителей, а они точно погонят меня.

«Нет, они даже офо не гонят, если те мирно сдаются. Дают им работу. За деньги».

– Ты все равно еще ничего не подготовил, так что хватит вертеться, не мешай, – угрюмо сказал Агаси, но в его хмуром взгляде я заметил непривычный проблеск смутной надежды на лучшую жизнь и тихую затаенную боль.

Прошло не меньше нескольких часов, прежде чем Агаси взял меня за подбородок, повернул голову вправо, влево, потом вверх, зачем-то пару раз дернул за волосы – вряд ли это было необходимо, – а потом удовлетворенно выдохнул:

– Ну все, готово. Отвратно выглядишь. Будто пару недель, как издох.

Никогда бы не подумал, что о чем-то подобном можно говорить с такой гордостью.

Я вычертил в воздухе зеркало. Магия мне все еще давалась плохо, даже такие простые заклинания сильно истощали меня и причиняли боль, но чем больше я упражнялся, тем становилось легче.

Посмотрев в зеркальную поверхность, повисшую в воздухе, я испуганно отпрянул, встретившись взглядом с собой. С тем, кем я никогда не был, но непременно стал бы, если остался в своем теле. Кожа показалась мне непривычно бледной, холодной как мрамор. Волосы, сейчас неровно отстриженные ножом, спускались ниже плеч, обрамляя лицо мягкими прядями белесого с едва заметным лавандовым отливом цвета. Глаза тоже были совсем мои, с точно таким разрезом, как у мамы, желто-зеленые, удивленные, почти испуганные. Не верящие.

– Говорил же, – фыркнул Агаси, смотря куда-то в сторону, – аж блевать тянет.

Я открыл рот, собираясь спросить: как? Он ведь не знал меня раньше, как можно было попасть настолько точно? Но, как и всегда, не удалось выдавить даже шепота.

– Со временем ты сам становишься больше похож на себя прежнего. – Агаси словно прочел мои мысли. – Что-то я взял от твоего брата, что-то додумал.

Он небрежно пожал плечом, словно не сделал ничего удивительного. Это была всего лишь иллюзия, но такая правдоподобная, что я на секунду поверил, будто мог бы снова выглядеть так.

– Ну давай, можешь написать своими изнеженными ручками, какой я невероятный и какие все остальные жалкие в сравнении со мной, – самодовольно сказал Агаси. В любой другой момент я бы ткнул его пером, но сейчас я был в таком восторге, что действительно был готов сочинять баллады о его мастерстве. Но я даже перо в руку взять не успел.

– Он не будет ничего писать, по крайней мере не о тебе.

Этот голос. Я не сразу узнал его, настолько он был холодным и высокомерным, но меня тут же пробрало предчувствие надвигающиеся беды, которое переросло в уверенность, как только я понял – это голос Аврея.

Я вскочил и поднял на него взгляд. Мой брат изменился, как изменился бы любой за то время, что мы не виделись. Он стал старше и выше, черты его лица утратили прежнюю мягкость, став более тонкими, более совершенными. Но появились и другие изменения, которых я не ожидал. Самым заметным было то, что один его глаз утратил свой желтовато-зеленый цвет, став тускло-серым, совсем как моркетский туман. Но кроме этого, сам взгляд сделался холодным, резким и презрительным. В лице Аврея, в том, как он держался, появилось то, от чего родители всегда предостерегали нас, – высокомерие, сознание собственного превосходства.

– В сторону, – сказал Аврей, махнув на Агаси рукой. Раньше он не позволил бы себе так обращаться даже с собакой.

Агаси в его присутствии весь ощетинился, будто готовясь в любую минуту отразить удар. Он смотрел на Аврея странным взглядом, в нем почти обожание мешалось со жгучей, всепоглощающей ненавистью, даже страхом. Он смотрел на моего брата, как на жестокое божество, которое может убить тебя, а может обогреть своим вниманием. Но обернется ли поднятая рука ударом или лаской, ты никогда не узнаешь, пока она не опустится на твою голову.

Таков был теперь мой брат.

– Это существо смело использовать тебя, как куклу для тренировки своей магии? – Тон Аврея был спокойным, полувопросительным, но было в нем что-то такое, отчего мне захотелось попятиться.

«Я сам попросил его об этом, – соврал я, – и он не существо, его зовут Агаси, родители бы расстроились, узнав, как ты теперь говоришь».

Мне казалось, что Аврей все же слышит меня, но пропускает мои слова если не мимо ушей, то мимо сердца. Он подошел совсем близко и взял мое лицо в ладони, как это обычно делал Агаси. Его прикосновения были мягкими, но мне захотелось вырваться.

– Твои глаза, mio solis, они всегда говорят только правду. Я знаю, что ты ни о чем не просил, да и не должен был просить у столь недостойного существа.

Mio solis – эти слова согрели меня одним своим звучанием, так давно я не слышал родного языка. Так родители часто называли нас. Я потерял бдительность и лишь запоздало понял смысл того, что он сказал дальше.

– Ты позволил ему прикасаться к тебе, покрывать тебя его магией – это недопустимо.

Аврей лишь слегка провел рукой, но морок сорвало с лица. Мне показалось, словно вместе с ним содрали кожу. Все тело пронзило резкой, тянущей болью. Я неровно вдохнул, подавившись беззвучным криком. Мне хотелось согнуться, позорно свернуться у ног брата и зарыдать от страха и боли, от непонимания.

– Ты добр, но доброта – это изъян, от которого надлежит избавиться. Она делает тебя слабее, рушит твои границы. Любой, кто добр, подставляет свою спину под нож. Твое имя означает «честь», так веди себя соответственно. Иначе мне придется вырезать из тебя все бесполезные и вредные качества, если ты сам не в силах избавиться от них.

«Нет, – отчаянно подумал я, – это не может быть мой брат, он не может говорить так, поступать так».

– Скит, Третья тебе мозги вместе с частью ауры отхватила, это же твой брат, и ему больно, высокомерная ты сволочь!

Судя по ошалелой злости в глазах Агаси, он сам не до конца верил в то, что сказал это. Брат выпустил меня и обернулся, посмотрев прямо на него. Острая улыбка прорезала губы Агаси. Он будто говорил: «Вот я и заставил тебя взглянуть на меня». Я бы сказал, что он идиот. Что они оба идиоты. И вообще, разойдитесь и прекратите вести себя так! Нам нельзя грызться между собой. Но я мог лишь безмолвно сползти вниз – боль все никак не желала утихать.

– Уроки, что с помощью боли усвоены, крепче запоминаются, – ответил Аврей. – И не тебе, безродный полукровка, решать, как мне своего брата учить.

Агаси хотел огрызнуться, я видел это по его взгляду, но он не смог и рта раскрыть. Воля брата уже парализовывала его, оплетала, как ядовитая лоза. Я услышал это в изменившейся манере речи брата, в том, как он начал выговаривать фразы. Я вдруг испугался за Агаси.

– Ты больше ни слова в присутствии моем произнести не посмеешь, глаз на меня не поднимешь, брата моего ни рукой, ни магией не коснешься.

Аврей говорил, и слова его утягивали на дно, стремились утопить в неизмеримой черной глубине. Я видел, как Агаси сопротивляется, как кривится его лицо, как он силится продолжить смотреть Аврею прямо в глаза. Но мой брат был силен, и Агаси потупился, послушно опустился на одно колено, склонив голову. Он впился зубами в губу так сильно, что я увидел выступившие капли крови.

– И впредь, – продолжал Аврей, – ты, что место твое подле ног моих, помнить будешь. И если я тебе скажу лаять – ты залаешь, если скажу упасть – упадешь, если скажу умереть – умрешь, если скажу убить…

Я не знаю, откуда у меня взялись силы. Но я сорвался прямо с пола, вклинился между Авреем и Агаси и зажал брату рот. Накрыв его губы ладонью, я снова заглянул ему в глаза, разноцветные и почти чужие. Повинуясь неясному предчувствию, я посмотрел на ауру. Свечение окутало фигуру Аврея. Но если обычно аура похожа на живое пламя, то сейчас она будто застыла, а больше трети ее заменяла знакомая мне холодная серость.

Аврей перехватил мою руку, и от запястья вниз словно корка льда поползла. Рука начала отниматься, боль снова вгрызлась в меня. Я попробовал вырваться, но Аврей не отпустил.

– Доброта твоя и правда разум заслоняет. Прискорбно. Не в состоянии ты того счастья, что собой пребывание подле Ан Треас являет, осмыслить.

Я подумал, он снова возьмет меня за лицо, но Аврей дотронулся до ауры. Ядовитая серость, которая была в нем, хлынула в меня. Наша ментальная связь всегда была очень сильна, и Аврей воспользовался ей, чтобы уничтожить всю мою и без того жалкую защиту. Но и ему самому пришлось открыться. Я схватился за память брата так же, как моркетская тьма вгрызлась в мою ауру. Мне нужно было понять, как он стал таким. Даже если ради этого придется пожертвовать частью души, я должен был.

Я увидел весь этот мир его глазами. Я почувствовал ту ненависть, которую он питал к Третьей, и как она день за днем подбиралась к нему все ближе, ослабляла его бдительность. Как она убеждала его, что не желает зла, что пытается лишь сдержать силу, несущую разрушение, что древние летописи врут, что сами боги врут, а каждый живущий в этом мире лишь повторяет ложь, и только она знает правду. Она говорила о слабости богов, о том, что из доброты своей они не могут искоренить то зло, что вечно угрожает миру разрушением, и потому доброта есть губительная слабость. Аврей не чувствовал в ее словах лжи, не заметил недомолвок и как отсутствие лжи превратилось для него в безоговорочную правду. Не заметил, как Третья дурманила его запретными ранее знаниями и вседозволенностью в магии. Не заметил, как что-то в нем дало трещину. Не заметил, как Третья вцепилась в эту трещину и раскрыла разлом внутри его души.

Сначала Аврей испугался и воспротивился, но Третья погасила в нем протест. А когда часть его ауры была заменена моркетской серостью, он и не вспомнил о том, что не желал этого, ведь вместе с серостью он обрел и новое видение.

Его глазами я видел, как темные туннели тянутся под пустыней, пронизывая ее насквозь, свиваются, как шипящий клубок ядовитых кобр. Аврей знает эти туннели. Каждый поворот, каждый изгиб. Теперь он сам часть этого подземелья. Он ходит по ним легко и беззвучно, почти так же, как скользит вслед за ним тень. Не его, но приставленная к нему. Вокруг почти нет света, но он все равно видит ее, чувствует, потому что она чернее тьмы, плотнее мрака. У нее нет ног, но она идет за ним. У нее нет глаз, но она тоже видит его.

Его глазами я смотрел на Третью и ее слуг. Лица их скрыты тьмой, но он знает – они ловят каждое ее слово, смотрят на нее так, как пристало смотреть на божество. Каждый из них ждет, что она наградит его своим взглядом. Но он знает – глаза ее закрыты.

И будут закрыты, до того как слуги ее не уйдут. Тогда она обернется, обернется и посмотрит только на него, потому что она знает, она чувствует его. Он взирает на нее с жадностью, с кипучей ревностью, он ненавидит ее слуг, всех и каждого.

Потому что она – только его божество.

Эти воспоминания пробирались ко мне в голову, с болью вклинивались в мою память, желая срастись с ней. Но я с трудом заставлял себя проводить границы. Не поддаваться.

Новая вспышка боли пробила меня насквозь, как прошедшая навылет стрела. Я попытался схватиться за что-нибудь и, нашарив в темноте плечи брата, впился в них пальцами. У меня едва получалось различить, что происходит вовне темноты, которая накрыла меня. Я ощущал, как Аврей погрузил руку в мою ауру. Я побоялся, что сейчас он вырвет из нее кусок. Но Аврей все же любил меня. Только вот, как она и говорила, боль, причиненная из любви, была ничуть не слабее той, что причиняют из ненависти.

Аврей заставил мою ауру уплотниться, образовав брешь. В то же время казалось, что он медленно водит ножом внутри моего тела, выстругивая из меня, как из деревяшки, нужную ему форму. В образовавшуюся брешь Аврей вложил серую темноту, холодную, омерзительно липкую. Она тут же впилась в меня тысячей мелких зубов, но я оттолкнул ее от живой ауры, приказав не расползаться. Заставить ее исчезнуть у меня не хватило сил.

Аврей отпустил меня, лишь когда треть моей ауры заменилась серостью так же, как у него. Разница была в том, что он не забрал у меня ничего. Пожалел. И это дало мне призрачную надежду, что мой брат, настоящий Аврей, еще был жив.

Я хотел сказать ему, что не отступлю, что верну его, что все исправлю. Хотел извиниться перед ним, ведь то, что он попал в руки Третьей, было моей виной. Но я не смог сказать и слова.

– Спи, – приказал Аврей.

И темные воды словно сомкнулись над моей головой.

* * *

– Хэ-э-эй, – донеслось до моего слуха протяжное, приглушенное, делано веселое, но больше похожее на стон боли, – ты там еще не сдох?

Я проснулся и с трудом открыл глаза. Сил подняться с пола не было, так что я просто продолжил лежать, из этого положения мне были видны лишь ноги Агаси, обмотанные полосками грубой ткани, заменявшими ему обувь.

– Правда, что ли, помер? – В его голосе мне почудилось беспокойство, и я пошевелил рукой, показывая, что жив. – Ого, очнулся. Отлично, а то двадцать лет тебя не видел.

«Сколько?!»

Я подскочил так резко, что в глазах потемнело. Все тело болело, его ломило из-за сна в неудобной позе. Еще бы нет. Двадцать лет проспал. У меня внутри похолодело, когда я подумал, что Третья успела сотворить с Авреем за это время.

– Ну и вид у тебя, – улыбнулся Агаси, – выдохни, и двух недель не прошло.

Я действительно выдохнул. И тут же почувствовал острое желание кинуть в Агаси чем-нибудь. Но на лице его не было и следа обычной злой улыбки, напротив, оно не выражало ничего, кроме боли побитой хозяином собаки. Он опустился рядом со мной, скрестив ноги, как делал всегда. Его темные глаза сейчас казались совсем бездонными.

– Послушай, ты же видел, что произошло с твоим братом, этого уже не исправить. Третья забрала у него часть его самого. Я много раз видел, как это происходит, дальше будет хуже. Поэтому выбрось из головы глупые надежды.

Я хотел взять дощечку и перо, чтобы написать, что Агаси заблуждается. Он тут же потянулся остановить мою руку, но его пальцы замерли, так и не коснувшись меня. Я сначала не понял, чего это, а потом вспомнил – брат запретил ему. Сила его слов до сих пор действовала, даже почти две недели спустя.

– Третья забирает меня в другую часть подземелий! – выпалил Агаси, и моя рука остановилась, так и не дотянувшись до пера. – Она сказала, что скоро у нее будет новый ученик, а пока она займется мной. Я не хочу идти к ней, не хочу уходить. Но она меня не отпустит, она уже привязала меня к себе. Я знаю, у нее и на тебя есть какие-то планы, на всех есть, так что пока она не начала осуществлять их – беги.

Что-то блеснуло в глазах Агаси, и он тут же отвернулся, спрятав лицо в сгибе локтя. Я хотел сказать ему, что у меня пока не хватает сил, что я не смогу бежать один, не смогу выжить один, когда окажусь вне подземелья. Я хотел извиниться за то, что не был умнее и сильнее, что не смог придумать способа побега раньше. Отчаяние, что сквозило в голосе Агаси, было моей виной. Но я все еще не мог говорить, поэтому молча потянулся к его лицу, взяв его в ладони, как обычно делал сам Агаси, и повернул к себе. Он резко вытер глаза, и даже в бледном белесом свете я увидел, как они покраснели.

– Жалко, что ты так и не заговорил, хотелось бы услышать твой голос хоть раз, – сказал он неожиданно мягко, а потом добавил: – Просто интересно узнать, твой голос настолько же противный, как у твоего брата, или еще хуже.

Я ущипнул его за щеки и потянул. Агаси тут же вырвался из моих рук, что потребовало определенной ловкости, ведь он не мог коснуться меня.

– Ты точно чудовище какое-то, – усмехнулся он, я нахмурился. – Не чудовище? Темная тварь? Светлая тварь?

Дотянувшись до дощечки, я быстро черкнул на ней несколько букв и передал Агаси. Он озадаченно посмотрел на нее, повертел в руках. Это слово было ему незнакомо.

– Ан… хм… – Он задумался, вглядываясь в буквы. – Твое имя, что ли?

На его лице отразилось такое искреннее удивление, что я невольно улыбнулся. Не знаю, зачем я сообщил ему свое имя, свое настоящее имя. Это было глупо. Очень глупо. Но я был расположен к глупым сентиментальным поступкам.

– Красивое, – выдохнул Агаси, а потом вздрогнул, будто испугался собственных слов. – В смысле типичное эльфье имя, целая бездна вас таких! И хватит лыбиться! – Он насупился и зло сверлил меня взглядом почти минуту, но дольше его терпение не выдержало. – Я никому не расскажу, я не трепло какое-то.

Потом он поднялся и зашагал в сторону коридоров, но на полпути обернулся.

– Если останусь таким, как сейчас, то еще приду, а если не останусь – то, сделай одолжение, вгони в меня свой любимый нож.

«Почему? Почему ты просишь об этом?» – Я толком не понял, в какой момент Агаси научился понимать меня без слов.

– Я правда всех ненавижу. Я не могу убрать это из себя. И каждый раз, когда Третья рядом, это чувство только растет, я от него почти с ума схожу. Я устал так жить, не хочу так всегда. А тебя я вроде как не ненавижу, так что, если от твоей руки… – Агаси замолчал, из-за отблесков огня его бездонные глаза походили на звездное небо. – В общем, не сдохни тут. И вали поскорее. Удачи, что ли.

«Не уходи, – хотел закричать я, – ты нужен мне, тут одиноко и страшно, я тоже нужен тебе, вместе мы так хорошо держались, не оставляй меня».

Но горло снова сдавило удушливым спазмом. Я вскочил и бросился следом за Агаси, мне хотелось вцепиться в него, сказать, что мы сбежим прямо сейчас, доберемся до моих родителей, а потом вместе вытащим Аврея, у нас получится. Но тьма коридоров уже поглотила его.

Так я потерял последнего, кто оставался со мной.

* * *

Дальше дни потекли одной непрерывной серой рекой, потоком, который нес меня куда-то, но я не знал направления и не мог ему противиться. Тени так же продолжали приносить мне кристаллы, наполненные энергией. Теперь я понимал, что она была отобрана у таких же, как они. У таких же, как я. Но иного способа выжить, кроме как подпитываться чужой силой, у меня не было.

Я продолжал пытаться подобрать ключ к печатям, запирающим проходы, но теперь я лишился доступа к знаниям и был вынужден опираться лишь на то, что было у меня в голове. Когда мне начинало казаться, что я сойду с ума от раздумий, я метал ножи. Хотя бы это выходило у меня все лучше и лучше. Когда тренировка надоедала, я бродил по коридорам, хотя давно изучил всю доступную мне часть и имел представление даже о недоступной из воспоминаний брата.

Память, которой он так щедро поделился, оказалась полезной. Например, я узнал, что под залом с куполообразным сводом, в котором мы увидели Третью первый раз, есть другой зал, куда меньше, и в него даже сама Третья не может попасть. Брат осмелился спросить у нее, что там находится, и тогда она ответила – «то, чего я желаю, но не могу получить, хотя оно мне по праву принадлежит».

Еще Третья сказала Аврею, что это она создала Моркет, давно, еще когда этот мир был незавершен. Я тут же решил – она врет, Абелоун создала Моркет. Но мысленно пройдясь по текстам сказаний, я понял, что везде говорилось лишь о том, как Абелоун взяла Моркет под контроль. Неужели был какой-то артефакт, контролирующий его? Неужели он был в зале под моими ногами?

Тогда как Третья управляет Моркетом сейчас? Могла ли она создать новый «Моркет», но меньше, скормив ему наши земли? Тогда тот кристалл, в котором заперта моя соучастница, может быть тем самым артефактом, который контролирует новый Моркет. Тогда старым управляет что-то похожее?

Так я думал, стоя среди серой полутьмы и глядя вверх, силясь разобрать магические формулы, начертанные на купольном потолке, но тьма надежно скрывала большую их часть.

«Правильно думаешь, эльфийское дитя, – подбодрила меня она, я был рад, что хотя бы этот голос в голове остался со мной. Но временами начинало казаться, что я ее выдумал. – А теперь прячься, идут».

Она всегда предупреждала меня, если кто-то приближается к залу, я ненавидел попадаться кому-то на глаза вне комнаты. Поэтому быстро скользнул в боковой коридор. Иногда тьма играла и мне на руку.

Сначала в зал затекла тень, одна из тех, что некогда были живыми существами. За ней же следом вошел эльф, еще почти совсем ребенок. Один из новых учеников Третьей, приходивший сюда, чтобы попрактиковаться в управлении Моркетом. Я знал его, он мне даже нравился. Он был тихим, очень подавленным, его хозяева явно жестоко с ним обращались, но меня цепляло не это, а его отстраненность. Он будто выстраивал стену между собой и Третьей, она была так тонка, что Третья не замечала ее, но эта стена, я чувствовал, нерушима. Я видел это во взгляде его холодных темно-синих глаз.

Мы не были с ним знакомы, но он знал о моем присутствии, а я знал, что он знает, но мы делали вид, будто он меня не замечает, а я в это верю. Нам обоим было легче от одного только присутствия друг друга, но сближаться было страшно. Поэтому стоило ему лишь поднять глаза на меня, как я ускользал.

Но мы были слишком глупы и наивны, когда думали, что Третья ничего не заметит. Она видела все.

* * *

Однажды я проснулся от сильного запаха жженых трав. Сладковато-горького, удушливого. Он был настолько густым, что я тонул в нем, задыхался. Я попробовал встать, но ноги и руки едва меня слушались. Тогда я решил, что хотя бы выползу из задымленной комнаты, но тут понял, что не один. В маленькой комнате были еще двое – Третья и ее ученик. Тот самый мальчишка-эльф с темно-синими глазами. Его лицо в сером рассеянном свете казалось испуганным и изможденным, а застывший взгляд еще более нечетким, чем у меня самого.

Присмотревшись, в темноте за спиной Третьей я заметил еще одну фигуру и скорее почувствовал, чем увидел, что это Аврей. Четко я мог различить лишь его глаза – один бесцветно серый, второй желтовато-зеленый.

– Ты первую свою тень создать должен, – сказала Третья, обращаясь к ученику.

«Отлично, – подумал я, пытаясь подняться, – но почему здесь?»

А потом до заглушенного травами сознания наконец дошло. Агаси же сказал, у Третьей на всех есть свой план. Я бросил взгляд в сторону брата. Он же сейчас как-то помешает ей, да? Отговорит. Что-нибудь придумает.

Но глаза Аврея смотрели на меня бесстрастно и холодно, словно не узнавая.

Каким-то неведомым порывом Третья вздернула меня на ноги. Казалось, она крюком подцепила меня прямо за ауру. За ту ее часть, куда был втиснут серый туман. Меня сжало как в тисках. Комната тонула в море серого дыма и тумана. Я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание, но заставлял себя держаться.

Эльф протянул руку к моей ауре, он явно слабо понимал, что делает, и уж вряд ли мог меня узнать. Его пальцы погрузились в неестественно яркое желто-зеленое свечение. Такой стала моя аура, после того как брат уплотнил ее, срастив с туманом. Но стала она и в разы чувствительнее.

Меня словно пронзали ножом. Медленно прорезали дорожку от груди к позвоночнику, оставляя за собой кровоточащую дыру. Я задохнулся от беззвучного крика, и туман – моркетский яд, смешанный с травами, – затек мне в горло. Сознание захлебывалось в волнах серости и боли. Но все не могло закончиться так.

Я обещал. Обещал всем, кого потерял, что выживу. Я не мог сдаться!

«Не трогай меня! – мысленно закричал я, стараясь разбудить сознание этого эльфа. – Не трогай меня! Не трогай! Отпусти! Ты убиваешь меня!»

Я использовал на нем свою магию, пока он пытался вырвать часть ауры. Между нами установилась странная связь. Сомневаюсь, что он услышал хоть половину моих слов, но я вдруг с болезненной ясностью ощутил, что творилось внутри него. Все его сознание заледенело от ужаса. И я не придумал ничего лучше, чем обдать его волной собственного страха и жгучей злости.

Взгляд его на секунду будто прояснился, но Третья стояла над ним, опутывая туманом и дымом, словно коконом. И тогда я ощутил призрачное, едва уловимое присутствие кого-то еще. Мы по-прежнему были связаны, и благодаря этой связи я понял: у эльфа была сестра-близнец, и ее сознание наконец смогло дотянуться до сознания брата. Она успокоила его, пообещала вытащить отсюда, сказала, что он не виноват. И эльф отпустил меня.

Сноп света вырвался из его рук, резанув по ладони, и вернулся ко мне. Третья тут же выпустила меня, бросив на пол, как ненужную куклу. Она что-то сказала своему ученику, но я не различил слов, только ровный, ничего не выражающий голос. Прежде чем уйти, она обернулась ко мне, ее черные глаза с белыми прорезями зрачков и третий красный глаз посмотрели на меня. Но я не отвел взгляда. Я посмотрел в ответ со всей злостью и ненавистью.

«Все твои ученики, – подумал я, – втайне мечтают сбежать от тебя. Все же омерзительный ты учитель».

Она не шевельнула и пальцем, но тонкий серп тьмы рассек мою ауру, вырезав ее часть. На ее место тут же затекла убивающе-холодная тьма. Только тогда Третья ушла, оставив меня задыхаться от тумана и боли. Аврей же исчез беззвучно, даже не посмотрев на меня на прощание.

«С одной стороны, я восхищена тобой, – раздался голос в моей голове, – с другой же – мне кажется, ты окончательно сошел с ума и перестал различать границы силы».

«Ты права в обоих случаях». – Я едва мог мыслить от боли, но не от той, которую причиняла рана на ауре. Мой собственный брат смотрел на меня как на неодушевленный предмет, отдал меня на растерзание Третьей. Это было куда больнее.

«О, чудно! Люблю, когда я права».

Да. Чудно. Я лишился брата, зато наконец понял, как сломать замки, удерживающие меня здесь.

* * *

«Ох, ты правда сошел с ума!» – Она воскликнула это преувеличенно радостно. Ей что, было одиноко в безумии?

«Под руку не говори».

Чтобы оправиться от манипуляций с аурой, мне потребовалось время, сложно сказать сколько, наверно, около недели. Но сейчас я чувствовал себя довольно неплохо. По крайней мере, рука, держащая нож, не дрожала. Я всмотрелся в ауру. Она теперь была до ужаса странной. Где-то неестественно яркой и плотной, где-то обычной, а около половины ее теперь занимала моркетская серость. Я приставил острие ножа к той части, которая была побледнее. Главное – сделать все быстро. Я глубоко вдохнул и вогнал лезвие в ауру.

Один стремительный разрез, за ним второй рядом. Схватиться, потянуть на себя, пока не рассеялось. Сжать в маленький светящийся комочек и спрятать внутрь потускневшего янтаря.

А потом можно упасть на пол, беззвучно шипя от боли и прижимая нож к груди. Все хорошо. Это для дела. Своими руками даже легче.

Боль отпустила довольно быстро, а вот слабость нет. Но я заставил себя встать и пройти до библиотеки. Меня интересовали не книги, а печать, запирающая дверь. Она светилась тускло-серым, и в сплетении линий, заключенных в восьмиугольнике, я теперь различал магические формулы защиты и распознавания. Я приставил к ней нож. Линии, отвечающие за защиту, прорезались относительно легко, все же я вложил в нож очень много магии, но стоило дойти до линий распознавания, как лезвие замерло. Тогда я заставил частичку своей ауры протечь по нему, соприкоснувшись с печатью. Раньше в этом крылась основная проблема, из-за немоты я не мог направить свою магию, но через контакт с частью ауры могло получиться.

«Откройся!» – приказал я. Сначала печать не поддалась, но я надавил на нее своей волей. И линии надломились.

Я улыбнулся и проскользнул в приоткрывшуюся дверь. Довольно грубый взлом, его сразу заметят, но я и не собирался больше оставаться здесь. Библиотека оказалась весьма унылой – ряды грубо сколоченных низких шкафов, уходивших в темноту. Зато на небольшом столе лежала стопка бумаги. Я вытянул один лист и быстро написал на нем послание, на всякий случай продублировав его на офо и лирейском. После так же тихо выскользнул из библиотеки.

Дойдя до круглого зала, я замедлился и подкрался к нему совсем тихо. Ученик Третьей, которому было приказано сделать из меня тень, нашелся там. Вид у него был совсем потерянный, а глаза будто опустели. Мне это не понравилось.

Я насадил записку на один из ножей, принесенных Агаси, быстро прицелился и метнул, попав точно в лоб тени. Эльф вздрогнул, испуганно огляделся, пытаясь понять, что же произошло, но я уже скрылся в темноте. Мне ведь нужно было только передать записку, хотя бы попытаться предостеречь их с сестрой от той судьбы, которая постигла нас с братом.

А после я двинулся к проходу, ведущему на верхние ярусы лабиринта. По дороге мне даже никто не встретился, но от этого я нервничал только больше. Слишком легко. Пустые коридоры, ни патрулей, ни случайных прохожих. Но мне казалось, что сама темнота наблюдает за мной глазами Третьей, что одна из ее теней прячется в моей тени.

Новая печать поддавалась куда тяжелее. Я провозился с ней не меньше часа и влил столько сил, что мне захотелось тут же упасть и проспать еще лет десять. Но было нельзя, и я заставил себя идти дальше.

«Здесь я вижу уже не так хорошо, – сказала моя соучастница непривычно взволнованным голосом, – придется тебе полагаться на свои эльфийские уши».

В моих эльфийских ушах тем временем стучало сердце и шумела кровь, и я точно не знал, от чего это – от волнения или от усталости. Но коридоры были все так же пусты и темны, словно вся секта разом вымерла. Я понимал, что лабиринты были огромны и простирались на десятки километров вдаль, а количество членов секты в сравнении с ними невелико, но меня не покидало ощущение, что я приближаюсь к западне. Мне казалось, кто-то ступает за мной след в след, я чувствовал взгляд на своей спине, но, когда оборачивался, не видел ничего, кроме темноты.

Я совсем забыл, что и у темноты бывают глаза.

Я прокрался по коридорам до комнаты, в которой был запечатан алый кристалл. Повторив путь, который в первый день пребывания здесь проделали мы с братом, ведомые Третьей, я замер около стены, в которой должен был вычертить дверь.

«Точно справишься?»

«А у меня есть вариант не справиться?»

«Только если ты хочешь стать тенью».

Я не хотел.

Приставив к стене нож, я попытался нащупать заклинание, чтобы зря не портить лезвие о шершавый камень. Но в тот момент, когда я сосредоточился на магии, тьма приблизилась вплотную. Ко мне потянулись руки, тьма стекала с них, скатывалась, как гладкая ткань. Одна рука легла на мою, сжимающую нож, а другая схватила за шею под подбородком – еще не боль, но обещание боли.

– А я все думал, куда ты идешь? Еще и крадешься, как вор, все время оглядываешься.

Сначала я почувствовал облегчение, услышав знакомый голос Агаси, но потом понял, что звучит он странно. Шипящий, холодный, обвивающийся вокруг шеи, как змея. Агаси, которого я знал, не говорил так. У него всегда были немного ленивые и вместе с тем задиристые интонации, но я не мог его с кем-то спутать.

Я дернулся, пытаясь высвободиться, но рука на шее сжалась лишь плотнее. Ногти впились в кожу, и мне стало трудно дышать.

«Отпусти!»

– Ну не дергайся, будь хоть раз послушным. – Он рывком развернул меня к себе, на мгновение выпустив. Я хотел оттолкнуть его, но рука Агаси тут же снова схватила меня за горло. – Неужели не рад меня видеть?

Я был совсем не рад увидеть такого Агаси. Один его глаз – как и у брата – теперь был серым, словно из радужки забрали весь цвет, второй же, темный, походил на беззвездную бездну. Мне было страшно и странно смотреть в эти глаза и понимать, что в том существе, которое держало меня, не осталось ничего от Агаси. Но вдруг он нахмурился, и будто тень боли легла на его лицо.

– Прекрати. Перестань так смотреть на меня. Твои глаза… демоны, какой мерзкий цвет.

Не знаю, что было такого в моих глазах, но я продолжал смотреть на Агаси раздраженно и упрямо, как всегда смотрел, когда хотел сказать: «Ты делаешь то, что мне не нравится, перестань». На секунду в выражении Агаси проскользнула неуверенность, его пальцы разжались. Я жадно вдохнул, прикрыв на мгновение глаза, и это было ошибкой.

– Давно надо было обратить тебя тенью и скормить всю твою ауру Моркету, – холодно бросил он, и его ладонь с силой ударила меня в грудь.

Я толком не понял, что произошло. Мне показалось, что пальцы Агаси вцепились прямо мне в ребра, что он сейчас раздвинет их, как створки шкатулки, и вырвет еще бьющееся сердце. Боль потекла по телу ледяной рекой. Я попытался оттолкнуть Агаси магией или самой аурой, но она будто онемела, застыла под его рукой. Весь свет моей жизненной силы ложился ему в ладонь, моркетский туман сгонял его туда, и я понял, Агаси сможет пресечь мою жизнь легко, как серпом срезать сноп пшеницы.

«Ты не сделаешь этого, – подумал я, – ты вредный, грубый, язвительный, тебя едва можно выносить, но беспричинная жестокость – не твой порок».

Я был на него просто безумно зол. Так зол, что он поддался влиянию Третьей, но еще больше я ненавидел саму Третью.

Агаси оттянул на себя всю живую часть ауры, и мне показалось, что он медленно выворачивает разом все мои кости. Я не понимал, как могу вмещать в себя столько боли и оставаться живым. Агаси занес руку, чтобы перерубить связь между мной и аурой. Но я был быстрее.

Отчаяние, злость и боль заставили меня взмахнуть рукой с ножом.

– Приди в себя, безмозглое уличное отродье!

Короткая невыносимо-яркая желто-зеленая вспышка. Тусклый блеск ножа. Мой собственный удушливый кашель, когда руки Агаси отпустили меня. Кровь на лезвии. Кровь, капающая на каменный пол.

Я не хотел. Я не хотел. Не хотел.

Я поднял взгляд на Агаси. От виска до скулы растянулась алая кровоточащая полоса, чудом не задевшая глаз, пройдя совсем рядом с уголком. Но он стоял и задумчиво смотрел на меня, так же, как вглядывался в строки, которые не мог прочесть, и будто и вовсе не замечал текущей по лицу крови.

– Прости. Я не хотел. Я случайно. Я просто…

– Так вот какой у тебя голос, оказывается.

– О чем ты?..

И только тогда я понял, что произношу все слова вслух. Мой голос, вопреки ожиданиям, даже не был хриплым. Казалось, я не молчал и дня. Агаси, как бы между делом, скользнул пальцами по ране, останавливая кровь, но не заживляя, на это моркетская магия была неспособна.

– Я сейчас все поправлю, – пообещал я и, встав, тут же потянулся к нему.

– Утихни, псина ты бешеная, еле на ногах держишься, а еще лезешь куда-то. – Привычный грубый и сварливый тон Агаси нравился мне куда больше. Даже на то, что он оттолкнул мою руку, я не разозлился.

– Я не псина.

– Но все же бешеный.

С этим я спорить не стал.

– Я потом все поправлю, когда выберемся отсюда, – сказал я, – сейчас мне нужно только открыть эту дверь.

– Если ты видишь здесь дверь, то ты тронулся даже еще сильнее, чем я, – авторитетно заявил Агаси.

Я фыркнул и закатил глаза. Точно помня, где проходил контур двери, я вычертил его лезвием, оставляя едва заметный след магии. После глубоко вдохнул и собрал всю силу, которая у меня осталась. Я очень боялся, что именно сейчас не справлюсь из-за собственной слабости. С другой стороны, ударить лицом в грязь на глазах у Агаси было бы унизительно. Эта тварь мне до конца жизни такого не забудет.

Приложив руку к черному камню посреди очерченного контура, я собрал все силы, которые у меня остались. Я взял даже то, что не хотел бы отдавать. Задействовал так много энергии, сколько не мог себе позволить, и потом явно поплачусь за это годами жизни. Теперь энергия текла сквозь меня не так легко, как раньше, словно вода по полузаваленному камнепадом руслу. Но я заставил поток силы удариться в черный камень со всеми теми злостью и ненавистью, которые питал к Третьей.

– Откройся, – приказал я, и дверь подчинилась.

В этот раз чернота внутри контура рассеялась, открывая проход в небольшую восьмиугольную комнату. Только сейчас я понял, что она расположена точно над залом с купольной крышей. Все это была часть одной огромной магической формулы, принцип работы которой я вряд ли смогу постичь хоть когда-то. Войдя внутрь комнаты, я обернулся и, гордо вздернув голову, посмотрел на Агаси.

– Скит, только не делай вид, будто для тебя это как пальцами щелкнуть, выглядишь так, будто вот-вот откинешься.

«И чувствую себя так же». – Но признавать этого я не собирался.

– Но комната эта тебе зачем?

– Разобью этот кристалл, – я подошел ближе и положил ладонь на его слабо светящуюся красным гладкую поверхность, – и высвобожу силу, она поможет переместиться к Альбису.

– К Белому городу, – задумчиво повторил Агаси. – Нормально. Только я сначала тебя кое о чем попрошу.

Такая странная нерешительность со стороны Агаси меня насторожила. Он не предупреждал о том, что попросит. Он вообще не просил. Он либо требовал, либо просто брал.

– Ты не мог бы… ну… – Он отвел разноцветные глаза, посмотрев куда-то в один из углов комнаты. – Убить меня.

Я подумал, что ослышался, и пораженно уставился на Агаси. Он вздохнул и, взяв мою руку, все еще сжимающую нож, потянул к себе. Теперь острие упиралось точно туда, где между ребер билось его сердце. Мне нужно было только резко податься вперед и разогнуть локоть. Но зачем?

– Не делай такие удивленные глаза, я же уже объяснял. Сейчас я едва удерживаюсь, чтобы снова не обратиться той темной тварью, которая на тебя напала. Я больше не контролирую свою ненависть. Третья держит меня на поводке. Я так не хочу. – Он снова потянул мою руку, нож прорезал ткань серой рубахи, едва вонзился в кожу и замер. – Сам я не могу все закончить. Это часть приказа. Не могу даже не остановить кровь из открытой раны. Так что только одним ударом.

– Мы можем просто сбежать вместе, а потом я придумаю, как снять с тебя чары Третьей, – пообещал я, пытаясь отдернуть руку, но Агаси не отпускал.

– Она дала мне имя и тем привязала к себе. Это не снять так просто. А моркетская тьма теперь часть меня – ее тоже легко не выкинешь. Тебе просто не хватит сил, чтобы сшить меня воедино раньше, чем моя ненависть тебя прикончит.

Я понимал, что он прав. Мне не хватит сил даже на то, чтобы снова привести его в чувство, если тьма опять затуманит его сознание. Но убить его…

– Я не могу. – Накрыв ладонью руку Агаси, я разжал его пальцы. – Сейчас я, как ты и хочешь, уйду, но потом обязательно вернусь за тобой и за братом, тогда я буду не один и стану сильнее, я обязательно все исправлю!

– Скит, – выдохнул Агаси с неожиданно теплой, почти нежной улыбкой, которая застала меня врасплох, – твоя доброта такая безжалостная.

Агаси вдруг погладил меня по волосам, потом взял мое лицо в руки, как делал всегда, но в этот раз вышло даже бережно. Все это было странно, и от предчувствия беды у меня на сердце становилось тяжелее и тяжелее.

– Когда ты вернешься, здесь уже некого будет спасать. Если мы встретимся еще хоть раз, кто-то из нас точно умрет, и я не хочу, чтобы это был ты. Так что просто забудь обо всем, что здесь было, и живи, как жил.

– Я не смогу, – возразил я.

– Конечно, – легко согласился Агаси, – поэтому мне придется тебя заставить.

Я хотел сказать, что он идиот и несет бред. Как он может заставить меня? Но потом понял, что идиот здесь только я. Пока я всецело сосредоточился на нем и его словах, Агаси окружил меня своей магией. Она уже опутала меня и ждала только приказа, чтобы схватить. Я дернулся, но Агаси снова не отпустил.

– Спокойно, это не больно. Я немного научился манипулировать памятью, так что просто постой смирно, и все быстро закончится. – В конце он произнес мое настоящее имя с горечью и тоской. И в этот момент ловушка заклинания захлопнулась.

Что-то начало проникать в голову. Это было странное чувство. Так ты, случайно опрокинув чашку на книгу, смотришь, как влага размывает написанные слова, но не знаешь, что сделать. Как это остановить.

– Прек…

Но Агаси зажал мне рот рукой.

– Не в этот раз.

Его магия въедалась в меня. Я чувствовал, как бледнеют воспоминания, словно становясь все дальше. Будто чья-то рука вырывала из книги одну страницу за другой и прятала в шкатулку, которая потом, я знал, закроется на прочный замок. Но я не хотел этого!

Моркетская магия тоже держала меня, но злость и близость моей невидимой соучастницы придавали мне сил. Я заставил руки и ноги двигаться, оттолкнул Агаси, вырвался из его то ли хватки, то ли объятий. Но моя память так и продолжила распадаться. И когда я пытался схватиться за очередное воспоминание, удержать его, оно крошилось, словно высушенные безжалостным солнцем древесные листы.

– Никогда не слушаешься, ненавижу тебя за это, – сказал Агаси все тем же печально-теплым голосом.

– Я отомщу тебе. – Я судорожно отступил.

– Непременно, – ответил Агаси насмешливо.

Меня колотило от усталости и страха, чужая магия убивала мою память. Бессильные слезы обиды и злости туманили взгляд. Но я занес руку с ножом над кристаллом.

«Просто разбей его, и все закончится». – Я не знаю, кто сказал это, я сам или моя соучастница.

Но я размахнулся и опустил лезвие, окутанное желто-зеленым свечением, на кристалл. Комната наполнилась звуками – треск и звон, словно билось стекло, ломались ветви и скрещивались клинки. Я отшатнулся, зажимая уши руками, но звуков становилось все больше – завывание ветра перерастало в волчий вой и безудержные безумные человеческие рыдания, хохот и крики ужаса. Какофония моркетской музыки. Но звуки эти пронеслись мимо, как собачья свора, и стали постепенно затихать, тая вдали коридоров. Осталось лишь свечение, густое, словно туман, сочащийся сквозь трещины в кристалле.

– Я скажу всем, что убил тебя, рассеял в пыль и закопал в пустыне, заставлю себя самого поверить в это, – весело сказал Агаси, хотя из его темного глаза тоже текли слезы, смешиваясь с подсохшей кровью.

– Мой брат разозлится, – ответил я, медленно тонущий в алом свете, который становился все холоднее.

– Будет в ярости. Но сейчас увидеть на его лице эмоции – редкость. Так что я даже рад.

– Не надейся, что я так просто тебя забуду.

– Меня ты забудешь в первую очередь.

Туман из алого сделался фиолетовым, потом синим. Вся комната потонула в нем, так что я мог видеть только силуэт Агаси.

– Но кое о чем все же помни, – его голос был делано веселым, но заметно дрожал, – при следующей встрече – нож прямо в сердце без лишних разговоров, иначе я убью тебя.

Я хотел крикнуть ему, чтобы катился он к демонам, я никогда так не поступлю, но синяя бездна уже поглотила меня.

* * *

Я видел выжженную землю и мертвый город, видел огромную черную башню, сгорающую в пламени таком горячем, что, стоя в нескольких километрах от нее, я чувствовал его жар. Проглотив башню, огонь пополз по земле алыми трещинами в гладком сером камне улиц, потек по ним реками. Но когда огонь почти настиг меня, чья-то рука накрыла мне глаза и снова потянула вниз.

Когда рука исчезла, глаза обожгло светом. Я тут же закрылся, шипя от боли. После тьмы коридоров видеть настоящее солнце было страданием. Попытавшись оглядеться, я различил лишь черный женский силуэт перед собой, очерченный слепяще-золотым светом. Я испугался, что это Третья, но вдруг услышал знакомый голос.

– Еще не забыл меня? – Это был голос моей соучастницы. Теперь ее руки лежали на моих плечах.

Я покачал головой. Заклинание Агаси все еще разъедало мне память. Коридоры сливались в единое черное пятно, образ самого Агаси мерк – его голос, лицо, жесты. Я даже не помнил, почему не хочу его забывать. Схватившись за нож, я магическим зрением попробовал различить путы заклинания, и, недолго думая, полоснул по ним лезвием. Задел еще и ауру и повалился на брусчатку, задыхаясь от боли.

– Твоя решительность иногда бежит вперед разума, Нарро, – сказала она, со спокойной строгостью склоняясь надо мной. – Ты нарушил магию, но не разрушил.

– Так помоги мне, – попросил я. Боль все нарастала. Моя память распадалась все быстрее.

Кто наложил на меня это заклинание? Почему? Как я оказался здесь?

Магия перекидывалась с одного воспоминания на другое, как огонь, пожирающий страницы. У меня оставалось все меньше. Я снова потянулся к ножу.

– Я не могу, – ответила она. – Мое воздействие на этот мир весьма ограничено.

Ее силуэт становился все прозрачнее. Теперь она напоминала тень. Сквозь нее я видел белые дома полузнакомого города.

Где я? Почему я здесь? Зачем?

Откуда-то слышался шум волн, крики чаек, даже отдаленные голоса, но я не мог разобрать ни слова. Боль заглушала все. Поврежденное заклинание будто мстило мне за нанесенную рану. Я потянулся к ножу, но случайно схватился за лезвие и порезал пальцы. Кровь на брусчатке. Это что-то напомнило мне. Но что?

Было так страшно. Так больно. Как это исправить?

– Пожалуйста, – попросил я, судорожно хватая ртом воздух, сжимаясь на грязных камнях. – Останови это. Почему мне так плохо?

– Боль, причиненная из любви, – тихо сказала она, касаясь моих волос легко, словно дуновение ветра, – все еще боль.

Кем она была? Почему не желала или не могла помочь?

Магия. Все дело в магии. Она причиняла боль. Она убивала меня. Она не несла ничего, кроме разрушения и опасности.

– Я не могу помочь тебе сейчас, но если наши пути пересекутся в будущем, я обещаю не причинить тебе зла.

Кто она? Кто я? Почему она уходит?

– Не оставляй меня, – проскулил я, пытаясь схватиться за призрачную руку, но она растаяла в моих пальцах.

Магия выжгла все и оставила после себя пепелище, с которого я смог вынести лишь жалкую часть себя прежнего.

Боль начала утихать, потому что болеть уже было нечему. Я лежал на брусчатке, почти мертвый, смотрящий в одну точку затуманенным от слез взглядом.

– Может, это и неплохо, – шепнул мне незнакомый голос, – может быть, это и правда высшее благо – забыть все, что ты потерял.