Маньков виртуозно припарковал свою представительскую «Чайку» прямо у парадного входа, между чёрным «Мерседесом» и белым «Лексусом», причём с таким самодовольным видом, что я не удержался и спросил:

— Олег Борисович, вы тут часто обедаете?

Шеф мои слова проигнорировал, мы покинули салон и вошли в ресторан. «Ривьера» начиналась с порога и била наотмашь: это была даже не роскошь в привычном понимании, а какая-то кричащая, возведённая в абсолют помпезность, от которой хотелось одновременно присвистнуть и поморщиться. Мраморные полы сияли так, что в них можно было смотреться; с потолка свисали многоярусные хрустальные люстры величиной с автомобиль, а вдоль стен располагались античные статуи в окружении тропической зелени. В воздухе витал аромат дорогих сигар, трюфелей и очень больших денег.

Мы подошли к массивной стойке из красного дерева. За ней стоял метрдотель, молодой человек с идеальной укладкой и обезоруживающей улыбкой, облачённый в смокинг. Он профессионально оценил нас одним быстрым движением глаз, и его оценка, судя по всему, вышла неоднозначной.

— Добрый день, — учтиво произнёс он. — Ваш столик заказан?

— Нет, — ответил Олег Борисович. — У нас тут деловая встреча. Нас ждут.

Метрдотель улыбнулся той особенной улыбкой, которую в ресторанном деле ставят, наверное, на первом занятии: максимум вежливости, ноль содержания.

— Прошу прощения, но в таком случае я не могу вас пропустить, — произнёс он. — Мне не оставляли информацию о том, что к кому-то из гостей должны подойти. Без распоряжения вход в залы закрыт.

Маньков тихо, сквозь зубы, выругался — негромко, но ёмко. Затем достал телефон и набрал номер Андрея.

— Да, Андрей… Мы на месте. Нас не пускают. Как это «забыл»⁈ — шеф недовольно скривился. — Ждём.

Он сбросил вызов и повернулся ко мне:

— Забыл он, видите ли. Сказал, сейчас пришлёт своих людей, чтобы нас встретить.

Мы отошли от стойки и встали в стороне, чтобы не маячить перед метрдотелем. Маньков сунул руки в карманы и мрачно разглядывал ближайшую статую, изображавшую Аполлона. Олег Борисович сверлил мрамор тяжёлым немигающим взглядом, и от этого взгляда, по-моему, даже Аполлону стало неуютно.

Ждать пришлось недолго. Буквально через пару минут из глубины ресторана вынырнул здоровенный, широкоплечий детина ростом под два метра. Телохранитель окинул нас коротким оценивающим взглядом, молча развернулся и жестом пригласил следовать за ним. Разговорчивостью он явно не страдал.

Мы прошли через сверкающий главный зал, лавируя между столиками, за которыми обедала публика, ощутимо превосходившая нас по среднему чеку. Обогнули декоративный водопад, который тихо журчал в нише, облицованной зеленоватым камнем, и оказались у тяжёлых бархатных портьер глубокого бордового цвета. Охранник отодвинул ткань, открывая дверь в уединённую VIP-кабинку, пропустил нас внутрь, а сам остался дежурить снаружи, заняв позицию сбоку от входа.

Кабинка больше напоминала будуар какого-нибудь французского монарха. За огромным овальным столом, уставленным изысканными блюдами, в полном одиночестве восседал Андрей — мужчина лет сорока, с холёным, загорелым лицом. Тёмные волосы его были зачёсаны назад, на запястье поблёскивали массивные золотые часы, а на мизинце левой руки красовался перстень с камнем, который даже на расстоянии выглядел неприлично дорого.

Андрей резал стейк. Делал он это сосредоточенно и методично, с видом человека, для которого обед являлся процессом важным и не терпящим суеты. На наше появление он отреагировал… никак. Не привстал, не отложил приборы, не повернул головы, а лишь бросил он, не отрываясь от тарелки:

— Присаживайтесь.

— Добрый день. Приятного аппетита, — сдержанно поздоровался Маньков, опускаясь в мягкое кресло напротив.

Я сел рядом с шефом. Андрей небрежно ткнул вилкой в сторону лежащих перед нами кожаных папок с меню и произнёс:

— Заказывайте себе что-нибудь.

— К сожалению, у нас не так много времени, — ответил Маньков. — Так что, пожалуй, воздержимся.

Андрей прожевал мясо, промокнул губы салфеткой и сказал:

— Да заказывайте, я угощаю.

Маньков промолчал. Я видел, как у шефа заходили желваки. Олега Борисовича бесила эта нарочитая барственность, этот тон хозяина, который снизошёл до разговора с обслугой. Маньков сам привык быть хозяином положения, и роль просителя, которого кормят подачками, ему категорически не нравилась. Но Андрей, то ли не замечая напряжения, то ли нарочно его нагнетая, указал вилкой в сторону хрустального кувшина с водой, стоящего на краю стола, и произнёс:

— Ну тогда вон водички себе налейте.

Маньков набрал воздуха в грудь, и я решил, что если прямо сейчас не вмешаюсь, то шеф скажет что-нибудь такое, после чего переговоры закончатся не начавшись.

— Спасибо, — ответил я, перехватил инициативу, пока дело не дошло до метания пепельниц.

Я взял тяжёлый стакан, плеснул в него воды со льдом, сделал глоток. Затем поставил стакан на стол и перешёл к делу:

— Мы хотели бы переговорить насчёт нотариального разрешения на выезд за границу для вашего сына.

Перемена произошла мгновенно: Андрей с силой, со звоном швырнул вилку на тарелку. Кусок стейка, наколотый на зубцы, отлетел на скатерть.

— Не моего! — отрезал он.

— Но юридически он ваш, — спокойно парировал я, глядя ему прямо в глаза.

— Юридически⁈ — Андрей подался вперёд, лицо его начало наливаться краской. — Это чужой пацан! А я всё это время его растил, думал, что он мой наследник, моя кровь!

Он отодвинул тарелку, рывком положил локти на стол и впился в меня тяжёлым, злым взглядом. Обед был забыт. Бизнесмен, секунду назад игравший роль вальяжного хозяина жизни, исчез, и на его месте оказался раздражённый, обиженный мужик, которого, по его собственному мнению, жестоко обманули.

— Насколько нам известно, — жёстко вставил Маньков, — вы ушли из семьи практически сразу после его рождения. Растили Клима не вы.

— И что⁈ — взвился Андрей. — Я ему алименты всё это время платил! И платил очень приличные суммы! А потом оказалось, что я всё это время отстёгивал бабки за какого-то абсолютно левого пацана, которого подменили в роддоме! А мой родной сын тем временем, может, с хлеба на воду перебивался!

— Ваш биологический сын живёт в очень обеспеченной семье, с родителями, которые в нём души не чают и обеспечивают его не хуже, чем вы Клима, — сказал Маньков.

— Да плевать! Меня подставили! Я всех засужу…

— Кого вы засудите? — перебил я Андрея, не давая ему развить истерику. — Жену? Ирину? Так, она тоже не знала, что это чужой ребёнок. Вы же прекрасно понимаете, что её вины в этой подмене нет абсолютно никакой. Она такая же жертва обстоятельств, как и вы.

— Да я всех засужу! — распаляясь всё сильнее, рявкнул Андрей и ударил кулаком по столу так, что звякнул хрусталь и подпрыгнула солонка. — И роддом, и врачей, и её до кучи! Да и вас тоже засужу! У меня достаточно денег, чтобы вообще всех засудить!

— Послушайте, Андрей, — произнёс я. — Давайте смотреть на вещи объективно. Насчёт «всех засужу». Ни мы, как юридические представители, ни сама Ирина в гражданском порядке привлечены к ответственности быть не можем. Никакого злого умысла с её стороны не было. Судиться вам не с кем, кроме как с роддомом, но это отдельный, долгий и очень сложный процесс, в котором мы вам с удовольствием поможем. Но это стоит обсуждать не сейчас.

Я говорил размеренно, ровно, стараясь не повышать и не понижать голос, тоном юриста, излагающего факты, без эмоций и оценок. На людей типа Андрея это действовало лучше, чем крик: когда перед тобой спокойный человек, орать в одиночку быстро становится глупо.

— Да насрать мне на роддом! — неожиданно сменил позицию Андрей и раздражённо отшвырнул от себя тканевую салфетку. — Я хочу увидеть сына! В смысле… своего настоящего, родного сына. Мою кровь! Я хочу, чтобы я был его отцом, а не кто-то там! Я имею на это право!

— Чисто теоретически, безусловно, имеете, — согласился Маньков. — Но надо всё делать через суд, проводить экспертизы, отменять старые свидетельства о рождении, переоформлять кучу бумаг, чтобы ваш биологический сын действительно, по закону, стал вашим. Но главная проблема сейчас кроется даже не в бюрократии, а в травме.

— Какой ещё травме⁈ — мгновенно всполошился Андрей. — Он что, покалечился⁈

— В психологической травме, — поспешил уточнить я. — Физически все здоровы. Но вы поймите простую вещь: дети всё это время росли и жили в полной уверенности, что их воспитывают родные люди. У них свой устоявшийся мир. И если мы сейчас просто вломимся к ним и скажем в лоб: «Привет, вот твои новые, настоящие мама с папой, а те были ненастоящими». Никто не возьмётся предсказать, как это скажется на их психике. Это колоссальный шок.

— А на моей психике, вы думаете, это не скажется⁈ — взорвался бизнесмен. — Я, по-вашему, железный⁈

— А у вас-то что с психикой не так? — поинтересовался Маньков.

Андрей побагровел, открыл было рот, набрал воздуха для очередной порции крика, но вдруг сдулся. Разом. Плечи опали, спина ссутулилась. Грозный бизнесмен исчез, а за столом в VIP-кабинке остался усталый мужик за сорок.

— Да потому что тошно мне, — горько выдавил он.

Голос у Андрея изменился. Только что был напор, агрессия, а теперь звучала глухая, надсадная тоска. Мы с Маньковым переглянулись и поняли, что разговор перешёл в другую плоскость.

— Тошно? — переспросил шеф. — А с чего вдруг? Вы производите впечатление вполне успешного и довольного жизнью человека.

Маньков демонстративно обвёл глазами кабинку: стол, заставленный деликатесами, золотые часы на запястье собеседника, его перстень, дорогой костюм.

— Успешного? Это да, — согласился Андрей. — Бабки есть, бизнес прёт, дом — дворец, машины меняю каждый год, жру в ресторанах… Но вы думаете, это значит, что у меня жизнь удалась?

— А что не так? — спросил Маньков.

— А возвращаться вечером некуда! Дом огромный, но пустой! Первая семья развалилась, вторая жена тоже ушла, эскортницы задрали уже! Я один, понимаете? Мне просто хреново!

Он замолчал, нервно потёр лицо ладонями, посмотрел на нас уже без всякого апломба и продолжил:

— Я ведь почему хочу его увидеть… Может, мой родной сын хоть как-то скрасит мою жизнь. Может, этот пацан действительно станет моим наследником, настоящим мужиком. А не таким, который до сих пор за юбку матери держится, как тот, кого Ирина воспитывает. Кровь-то должна своё сказать! Гены пальцем не размажешь!

— Не скрасит, Андрей, — мягко, но непреклонно ответил я. — Если вы сейчас просто ворвётесь в жизнь этого парня со своими деньгами и амбициями, вы всё только испортите. Вы сломаете психику не только своему родному сыну, но и той паре, которая его с пелёнок как родного растила. Вы станете для него не отцом, а разрушителем. Врагом.

Андрей тяжело вздохнул и уставился в тарелку с остывающим стейком. Потом отодвинул её от себя, взял стакан с водой и стал машинально вращать его в пальцах, глядя, как покачивается лёд.

— Что же вы мне предлагаете тогда делать? — глухо спросил он. — Просто забыть?

— Зачем же забывать, — Маньков подался вперёд и заговорил тише, деловым, доверительным тоном: — Есть вариант. И для всех сторон он безопасный.

Андрей поставил стакан на стол.

— Слушаю.

— Для начала, — Маньков положил обе ладони на скатерть и заговорил медленно, чётко, давая собеседнику время усвоить каждое слово, — вы подписываете нотариальное разрешение на выезд Клима за границу. Ирина ему уже сказала про Турцию, мальчик ждёт поездку, и ваш отказ сейчас ударит только по ребёнку. По тому самому ребёнку, которого вы, пусть и не по крови, но по закону растили и содержали все эти годы.

— Ну поедут они, и что мне с этого? — хмуро спросил Андрей.

— А дальше вы берёте билет и летите туда же, — продолжил Маньков. — На тот же курорт. Где в это время будет и ваш биологический сын. На нейтральной территории, без адвокатов, без судов и скандалов, вы сможете наладить отношения с Ириной. Поговорите с бывшей женой нормально. Может оказаться, что Клим, пусть и не ваша кровь, вырос толковым пацаном. И что Ирина совсем не тот враг, которого вы сейчас из неё делаете.

— Там же вы увидите своего биологического сына, — подключился я. — И даже пообщаетесь с ним! Познакомитесь, наладите контакт. Постепенно. Шаг за шагом. Не ломая никому жизнь. Подумайте над нашим предложением.

— И подпишите разрешение на выезд! — добавил Маньков.

Андрей молчал. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел куда-то мимо нас, в тёмно-вишнёвую стену кабинки. Потом посмотрел на Манькова, на меня, снова на Олега Борисовича.

— Хорошо, мне нравится ваш план, — наконец произнёс он. — Но разрешение я не подпишу!

— И чего же тут тогда хорошего? — удивился Маньков.

— Я сразу полечу с Ирой и Климом! — отрезал Андрей.

— Думаю, Ирину и всех остальных это устроит, — сказал шеф.

— И ещё у меня есть одно жёсткое условие! — Андрей выпрямился в кресле, расправил плечи, в нём снова проснулся бизнесмен.

— Слушаем, — сказал я, невольно напрягшись и ожидая подвоха.

— За себя, за Ирину и за Клима заплачу я! — безапелляционно заявил Андрей. — Это моя семья, пусть и бывшая. И я сам за них плачу!

— Это условие более чем приемлемое! — ответил Маньков. — Считайте, что договорились! И я вполне допускаю, что ваша бывшая семья после этой поездки перестанет быть бывшей.

Андрей ничего на это не сказал, но по лицу его было понятно, что он и сам на это надеется. Впервые за весь разговор он выглядел не злым и не уставшим, а просто задумчивым. Может быть, даже чуть растерянным. Он долго шёл на конфликт, а ему вдруг предложили мир, и он пока не очень понимал, что с этим делать.

— Может, всё же закажете себе что-нибудь? Да по пятьдесят за то, что договорились? — спросил Андрей с надеждой. — Я угощаю.

Фраза прозвучала уже совсем иначе, не свысока, а с нормальной, человеческой интонацией.

— Мы бы с радостью, — ответил Маньков, — но у нас действительно дела, и нам нужно идти.

— А я, пожалуй, водочки всё-таки выпью.

Мы пожали друг другу руки, попрощались и вышли из кабинки. Телохранитель, стоявший у входа, проводил нас обратно через сверкающий зал, и мы вышли на улицу.

— Если честно, я бы пожрать не отказался, — сказал Маньков, тяжело плюхнувшись на водительское сиденье «Чайки». — Тем более в таком месте и на халяву. Но долг зовёт, Таранов! Звони нашему припадочному писателю, скажи, что мы выезжаем.

— Хорошо, — ответил я и достал телефон.

Найдя в контактах номер Алексея Огнёва, я нажал вызов и включил громкую связь, чтобы шеф тоже слышал. В динамике раздались длинные, монотонные гудки. Прошла минута, вторая, вызов завершился. Я набрал ещё раз — тот же результат. Трубку никто не брал.

— Не отвечает, — озвучил очевидное Маньков и нехотя повернул ключ зажигания, мотор «Чайки» утробно заурчал.

— Да, — сказал я и, сбросив вызов, убрал телефон в карман. — Тишина.

— Ну что за люди, а⁈ — возмутился Олег Борисович, с досадой хлопнув ладонью по рулю. — Ведь утром же договорились! Сказано было русским языком: сидеть дома, никуда не выходить и ждать звонка!

— А может, что-то случилось? — я вспомнил утреннюю истерику Огнева и совершенно отбитых сектантов. — Эти психи с бубнами вполне могли перейти к активным действиям.

— Типун тебе на язык, Таранов! — Маньков аж скривился. — Если с ним сейчас что-то случится, кто нам будет гонорар за работу оплачивать⁈ Наследники, пока в права вступят, полгода пройдёт!

Шеф перевёл рычаг коробки передач и вжал педаль газа. «Чайка» рыкнула и выкатилась со стоянки, подрезав белый «Лексус» на выезде.

— Тем более надо ехать, — произнёс шеф. — Спасать, так сказать, инвестиции!

Всю оставшуюся дорогу Маньков молчал, что для него было крайне нетипично. Обычно шеф комментировал всё подряд: дорогу, водителей, погоду, политику, курс доллара. Но сейчас он вцепился в руль и мрачно смотрел перед собой. Я его понимал: утреннее нападение сектантов на офис, потеря крупного клиента, а теперь ещё и исчезновение Огнева — день складывался паршиво. Даже несмотря на хороший разговор с Андреем.

Мы приехали по нужному адресу, отыскали дом и подъезд, и я набрал номер квартиры на домофоне. Тишина. Набрал ещё раз, тот же результат. Маньков стоял рядом, засунув руки в карманы, мрачно разглядывал дверь подъезда и негромко ругался в адрес писателя, не желавшего с нами встречаться.

Но нам крупно повезло: буквально через минуту дверь подъезда распахнулась изнутри, и на улицу выскочила какая-то девчонка. Маньков, проявив чудеса реакции, ловко подставил ботинок, не дав двери захлопнуться, и мы беспрепятственно проникли внутрь.

Подъезд пах краской и кошками. Мы поднялись на нужный этаж по лестнице, потому что на лифте висела табличка «НЕ РАБОТАЕТ». Нашли нужную квартиру. Позвонили. В ответ глухая тишина: ни шагов, ни голосов.

Маньков не стал церемониться, он начал тяжело, ритмично барабанить кулаком в обитую дерматином дверь и кричать:

— Огнев! Открывай!

Спустя полминуты из-за двери раздался дрожащий, испуганный голос:

— Уходите немедленно! Я сейчас полицию вызову!

— Не надо полицию, Алексей. Это мы! — громко, чтобы было слышно через дверь, сказал я

— Кто «мы»⁈

— Юристы ваши. Олег Борисович и Илья Сергеевич, — с раздражением ответил шеф. — Хватит ломать комедию, Огнев. Открывайте!

Заскрежетал засов, дверь приоткрылась буквально на пару сантиметров, повиснув на толстой цепочке. В щель на нас уставился глаз писателя, красный, слезящийся, с расширенным зрачком. Второй глаз терялся в темноте прихожей. Зрелище было жутковатое.

— Больше никого? — испуганно спросил он.

— Никого, — ответил Маньков. — Мы от сектантов отбились ещё на подступах.

Огнев, похоже, не распознал иронию. Он захлопнул дверь, чтобы снять цепочку, провозился с ней добрых десять секунд, лязгая металлом, и наконец отворил дверь целиком.

Мы вошли.