Вчера вечером мне позвонил следователь и попросил подъехать к десяти ноль-ноль для проведения опознания, и вот ровно без пяти десять я выходил из такси у районного отделения полиции. Я вошёл в здание. На вахте сидел молодой сержант. Я назвал ему фамилию и номер кабинета, сержант сверился со списком и молча мотнул головой в сторону лестницы.

На этот раз меня ждали на третьем этаже. Кабинет триста двенадцать оказался заметно просторнее того тесного закутка на втором, где позавчера проходил допрос. Длинный стол, ряд стульев, видеокамера на штативе в углу, направленная объективом на свободное пространство у дальней стены, где предстояло выстраиваться статистам.

Следователь был уже на месте — стоял у стола, раскладывал бланки. При моём появлении он поднял голову и сказал, указывая на стул у стены:

— Илья Сергеевич, проходите, присаживайтесь. Мы почти готовы.

У стола на самых краешках стульев сидели двое понятых: парень и девушка, оба лет двадцати, оба с одинаково напряжёнными лицами. Наверняка студенты, перехваченные патрульными где-нибудь у ближайшей остановки и доставленные сюда для исполнения гражданского долга, о котором они, судя по всему, предпочли бы не знать. Парень нервно крутил в руках паспорт, девушка сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и старательно не смотрела по сторонам.

Я сел на отведённое мне место и стал ждать. Процедура опознания — дело нудное, строго регламентированное и не терпящее суеты. Я, как юрист, знал этот процесс наизусть. Статья сто девяносто третья УПК: лицо предъявляется среди не менее чем двух других лиц, внешне сходных с опознаваемым; понятые присутствуют обязательно; перед началом процедуры опознаваемому предлагается занять любое место среди предъявляемых; весь ход процедуры фиксируется на видео — ничего сложного, если знаешь правила, но времени жрёт прилично.

Майор тем временем начал проводить инструктаж. Он повернулся к понятым и заговорил с ними.

— Ваша задача простая, — объяснял он. — Вы наблюдаете за ходом процедуры, после чего подписываете протокол. Ничего не комментируете, ни на кого не показываете, никаких подсказок опознающему не даёте. Вопросы, если возникнут, зададите после, не во время. Понятно?

Парень торопливо подтвердил кивком. Девушка тихо сказала «да». Майор посчитал это достаточным, подошёл к камере на штативе и включил запись. Красный огонёк вспыхнул, объектив смотрел на стену у дверей.

— Итак, приступаем, — дежурным тоном произнёс следователь, расположившись так, чтобы камера захватывала и его, и меня, и пространство для статистов. — Проводится предъявление лица для опознания по уголовному делу…

Он назвал номер дела, дату, время начала, своё звание и фамилию, перечислил всех присутствующих. Потом повернулся ко мне и монотонно зачитал права. Говорил отработанным тоном, без пауз, ровно, привычно: право давать показания, право отказаться свидетельствовать против себя и близких родственников, ответственность за отказ от дачи показаний по триста восьмой, за заведомо ложные по триста седьмой. Я расписался в бланке. Майор забрал бланк, подшил к папке и дал знак сержанту у двери.

В кабинет завели первую группу: пять человек. Статисты были подобраны грамотно, по всем правилам: примерно один возраст, один рост, одна комплекция, похожий стиль одежды — спортивные костюмы и тёмные куртки. Парни выстроились вдоль стены и подняли перед собой таблички с номерами от одного до пяти.

Девушка — понятая при виде пятерых мужиков в спортивных костюмах подвинула стул чуть ближе к столу следователя. Парень — понятой перестал крутить паспорт и тоже притих.

— Гражданин Таранов, — обратился ко мне следователь протокольным голосом, — осмотрите представленных вам лиц. Опознаёте ли вы среди них кого-либо, с кем встречались при обстоятельствах, имеющих значение для дела?

Я, не торопясь, прошёлся взглядом по шеренге. Слева направо, от первого номера к пятому. Первый — нет. Второй — нет. Третий…

Номер три. Невысокий, юркий паренёк с острым худым лицом и бегающими глазами. Он стоял с табличкой в руках и старательно смотрел в пол, покусывая нижнюю губу. Я узнал его мгновенно.

Это был тот самый паренёк, которому удалось убежать и снять на телефон, как я избивал его подельников. Его запись потом пытались использовать против меня. Сейчас этот оператор-любитель стоял передо мной с картонной табличкой в подрагивающих руках.

— Да, опознаю, — твёрдо сказал я. — Человек под номером три.

— По каким именно приметам и особенностям вы его опознаёте? — протокольно уточнил майор.

— Черты лица, форма носа, характерная сутулость. Во время нападения он находился на освещённом участке, я отлично его запомнил.

Третий номер уставился в пол. Майор принял мои показания с тем же деловитым спокойствием, с каким вчера принимал показания на допросе, и быстро застучал по клавишам старой клавиатуры, внося данные в протокол.

Затем первую пятёрку увели. Сержант вышел за ними, дверь закрылась, и в кабинете на несколько минут стало тихо. Следователь дописывал протокол, понятые сидели молча, я смотрел в окно на парковку.

Через несколько минут сержант вернулся и доложил, что вторая группа готова. Майор отложил клавиатуру, проверил камеру, убедился, что красный огонёк горит, и дал команду вводить.

Снова пятеро, снова таблички с номерами, снова спортивные костюмы и тёмные куртки. И на этот раз мне даже не пришлось вглядываться: под номером «два» стоял старший бандит. Тот самый мужик, который в злосчастный вечер был в дорогом кожаном пиджаке, который с ухмылкой вручил мне канцелярский файл со свидетельством на место на кладбище, который присел на корточки рядом с моим разбитым лицом на горячем асфальте промзоны и спокойным голосом объяснил расклад: либо новая квартира в новостройке, либо два на три метра на Центральном городском кладбище, сектор «Г», участок сто семнадцать дробь четыре.

Кожаного пиджака на нём сегодня не было — на этот раз он был одет в такую же, как у статистов, спортивную куртку, но его лицо я бы узнал из тысячи: тяжёлое, квадратное, с глубоко посаженными глазами. И этих глаз он не прятал. Не смотрел в пол, не отводил взгляд в сторону. Он смотрел прямо на меня, исподлобья, с плохо скрываемой злобой, напряжённый, собранный.

— Опознаю, — сказал я следователю. — Номер два. Это старший из нападавших, он руководил группой.

— Признаки? — спросил майор, не отрываясь от клавиатуры.

— Тяжёлый взгляд, квадратная форма челюсти, глубоко посаженные глаза. Ошибки быть не может.

Номер два не шелохнулся. И я знал, почему он спокоен — он прекрасно понимал, что через пару дней, максимум недель, выйдет отсюда. Серьёзные люди с обоих сторон обо всём договорились, и договорённости должны быть соблюдены — этот отморозок знал это не хуже меня.

Майор занёс показания в протокол, распечатал обе страницы, дал подписать мне, понятым и статистам. Номер два расписался размашисто, не глядя, и бросил ручку на стол. Сержант увёл группу.

Всё было оформлено безупречно. Два опознания, два протокола, видеозапись, подписи понятых и статистов на каждой странице. Комар носа не подточит. Следственное действие было проведено по всем правилам, и никакая прокурорская проверка не смогла бы предъявить майору ни единого процессуального нарушения. Чистая, образцовая работа. Я, как юрист, мог это оценить. Правда, оценивал я сейчас не столько качество работы, сколько изящество конструкции. Потому что знал: всё это великолепное следствие закончится в итоге ничем.

Понятые, получив разрешение уйти, мгновенно выскочили из кабинета. Майор аккуратно подшил распечатанные протоколы в толстую картонную папку. Убрал ручку, выровнял бумаги, закрыл папку. После чего посмотрел на меня, улыбнулся и произнёс:

— Ну что, Илья Сергеевич, остался последний штрих.

— Какой? — поинтересовался я, хотя прекрасно понимал, о чём речь.

Майор неспешно выдвинул ящик стола, достал два чистых листа и положил их на стол перед собой. Рядом аккуратно пристроил шариковую ручку.

— Отказные, — произнёс следователь. — Заявление об отсутствии претензий в связи с примирением сторон и об отсутствии состава преступления по факту заказного нападения.

— Слушайте, товарищ майор… — сказал я. — Если мы оба прекрасно знаем, чем всё это дело закончится, зачем вообще нужен был весь этот спектакль с опознанием? Статисты, понятые, камеры… Вчерашний допрос на шесть страниц. Зачем?

— Потому что так положено, Илья Сергеевич, — ответил майор. — Вы же сам юрист, должны понимать систему. Сегодня у вас с нападавшими одни договорённости, а завтра утром вы передумаете. Переиграете всё, пойдёте в городскую прокуратуру жалобы на нас писать, а мы крайними останемся за халатность и неполноту следствия.

Он постучал пальцем по толстой папке и добавил:

— Нет уж. Я свою работу доделаю от и до. Я дело подготовлю в лучшем виде, привяжу подозреваемых к месту преступления… А там — что хотите, то с ним и делайте. Моя задница перед начальством должна быть прикрыта документально. Пишите отказные.

Бюрократическая логика — безупречная, железная. Крыть было нечем.

Я тяжело опустился на стул, взял ручку и начал писать первое заявление: что претензий к нападавшим не имею, конфликт урегулирован, прошу прекратить уголовное преследование в связи с примирением сторон. Дописал, поставил подпись и дату, приступил ко второму. Во втором написал, что к компании «Родной Очаг» претензий тоже не имею и прошу не усматривать в действиях компании и её сотрудников состава преступления. Тоже подписал и положил оба листа перед следователем.

И испытал чувство, которое, пожалуй, не испытывал ещё никогда — полнейшее, безоговорочное разочарование. Я, Великий Иллитар, Верховный Трибунал, сущность, призванная защищать Закон, только что своими руками подписал… нет, не отказные. Я подписал капитуляцию. Я написал, что не имею претензий к преступникам. Так низко Великий Иллитар ещё не падал.

Майор взял оба заявления, бегло прочитал, проверил подписи и убрал в ту же папку.

— Вот и славненько! — радостно сказал он, закрывая папку. — Всего доброго, гражданин Таранов! Больше мы вас не задерживаем.

Я молча поднялся, вышел из кабинета и пошёл по длинному коридору третьего этажа к лестнице. Спустился, вышел на крыльцо, достал телефон и вызвал такси. Стоял, ждал машину и чувствовал, что мне сейчас хочется не в офис ехать, а провалиться сквозь землю.

Но потихоньку я взял себя в руки. Да, эти двое отморозков пройдут через все процедуры и в итоге спокойно выйдут на свободу, а «Родной Очаг» продолжит строить свои жуткие новостройки — тут я ничего поделать не мог. Но у меня остались другие возможности бороться: суд, общественный резонанс. И я собирался свою борьбу продолжать.

Приехав в офис, я заперся в своём кабинете, включил ноутбук и сразу полез на судебный портал. Раз уж уголовное дело против нападавших пришлось похоронить по понятиям, оставался гражданский процесс. А в гражданском процессе я чувствовал себя уверенно. Тут не нужны были ничьи «серьёзные люди», тут не нужен был баланс сил между чьими-то интересами. Тут были нормы Гражданского кодекса, судебная практика и доказательная база. А доказательная база у меня имелась отменная.

Я открыл форму искового заявления к компании «Родной Очаг» и начал методично заполнять поля. Наименование ответчика, юридический адрес, ИНН, ОГРН. Потом перешёл к обоснованию. Формулировки я подбирал тщательно, каждое предложение выстраивая так, чтобы у судьи при чтении не возникло ни одного вопроса. Суть исковых требований была проста и убийственна: дом построен с существенными нарушениями строительных норм и правил, непригоден для проживания, подключение к инженерным сетям отсутствует.

К заявлению я прикрепил сканы заключения строительной экспертизы, фотографии сквозных трещин в несущих стенах, акты об отсутствии подключения к водоснабжению и канализации, и переписку с застройщиком, в которой тот настойчиво требовал явиться на приёмку и подписать акт. Дескать, всё готово, всё замечательно, приезжайте за ключами. Жить в этом доме было физически невозможно, но девелопер упрямо гнул свою линию: подписывайте, въезжайте, а недоделки мы потом устраним. Потом. Когда-нибудь. Может быть.

Я перечитал заявление трижды, подправил пару формулировок, убедился, что все приложения загружены, и нажал кнопку «Отправить». Система выдала подтверждение о регистрации входящего материала. Я откинулся на спинку кресла и позволил себе секунду удовольствия. Уголовку у меня отняли, ладно. Но гражданский иск они пусть попробуют остановить.

От мыслей о предстоящем суде меня отвлёк стук в дверь. Я не успел ответить, как она уже приоткрылась, и в кабинет заглянула Анжела. От секретарши густо пахло дорогими духами, а вырез на её шёлковой блузке стал заметно глубже, чем тот, в котором она являлась на собеседование. Видимо, Анжела осваивалась на рабочем месте и постепенно снимала ограничения.

— Илья Сергеевич, — проворковала она, хлопая длинными накладными ресницами. — Олег Борисович просит вас срочно зайти к нему. У него там очень-очень важные клиенты.

Слово «очень» она произнесла дважды, давая понять, что клиенты действительно серьёзные. Впрочем, у Манькова все клиенты были серьёзные. Несерьёзных он разворачивал ещё на пороге. Я закрыл ноутбук, поправил галстук и отправился к шефу.

Войдя в кабинет к Манькову, я сразу же отметил, что шеф находится своём любимом состоянии — в состоянии продажи. Он сидел в своём кресле, расправив плечи и выпрямив спину, а на лице Олега Борисовича играла широкая, радушная, отработанная до блеска улыбка. Обычно шеф так преображался, когда на горизонте маячил крупный контракт.

Напротив Манькова на кожаном диване для посетителей, сидела пара средних лет: крепко сбитый, лысеющий мужчина, в костюме, который стоил побольше моей месячной зарплаты, и ухоженная женщина с короткой стрижкой и цепким, оценивающим взглядом. Последняя сидела, закинув ногу на ногу, и рассматривала кабинет Манькова с выражением покупательницы, прикидывающей, стоит ли брать товар.

— А вот и он! — Маньков указал на меня широким жестом. — Знакомьтесь, Игорь Сергеевич, Анна Викторовна. Это Илья Таранов, наш ведущий специалист, без пяти минут партнёр агентства. Мега-профессионал, акула юриспруденции. Решает самые нестандартные задачи. Клиенты от него просто в восторге!

Я мысленно поблагодарил шефа за столь щедрую аттестацию, коротко поздоровался и присел на стул, стоявший возле стола Манькова.

— Очень приятно, — сухо сказал мужчина, деловым тоном. — Как мы уже объяснили Олегу Борисовичу, мы с женой начинали с одного маленького кафе. Сейчас наш бизнес вырос, у нас восемнадцать филиалов по всей стране, а головной офис здесь, в Туле. Логистика, склады, контрагенты… Юридические вопросы, иски и претензии возникают постоянно. Нам нужен надёжный аутсорс.

Восемнадцать филиалов. По всей стране. Я быстро прикинул объём работы: договорная база, арбитраж в нескольких юрисдикциях, трудовые споры, проверки Роспотребнадзора, налоговые претензии, возможные иски потребителей. Это был серьёзный клиент. Очень серьёзный.

— И вы обратились по адресу! — бархатным басом заверил посетителей Маньков, чуть подавшись вперёд. — Мы возьмём на себя всё. Договорная работа, арбитраж, проверки надзорных органов. Вы забудете о любых проблемах.

Игорь Сергеевич слушал внимательно, но без особого выражения. Видимо, ему уже не раз обещали «забыть о проблемах», и он привык оценивать не слова, а результат.

— Что по условиям? — по-деловому спросила Анна Викторовна, доставая из сумочки блокнот в кожаной обложке и готовясь записывать.

Маньков выдержал паузу. Он любил паузы. Считал, что хорошая пауза придаёт словам вес и значимость. Руки он сложил перед собой на столе, чуть наклонил голову, посмотрел сначала на мужа, потом на жену, и лишь после этого заговорил.

— Абонентское обслуживание. Триста пятьдесят тысяч рублей в месяц за полное юридическое сопровождение всей вашей филиальной сети. Плюс гонорар успеха — пять процентов от сумм, выигранных в арбитраже. Для такого объёма — это крайне выгодное предложение.

Триста пятьдесят тысяч в месяц. Я молча помножил на двенадцать и получил четыре миллиона двести тысяч в год. Плюс гонорары успеха. Для нашего агентства это был бы крупнейший контракт за всю историю. Такие деньги означали стабильность, новые ставки, возможно, расширение штата. Маньков это понимал. Я это понимал. И, судя по тому, с каким сосредоточенным выражением Анна Викторовна что-то записывала в блокнот, клиенты тоже считали это вполне разумным предложением.

Игорь Сергеевич повернулся к жене. Та коротко качнула головой. Мужчина повернулся обратно к Манькову и произнёс:

— Что ж… Звучит разумно. Я думаю, мы готовы обсудить…

Но узнать, что же хотел обсудить потенциальный клиент, нам не довелось — он не договорил. Ему не дали этого сделать. Из приёмной раздался истошный женский визг. Визжала Анжела.

Клиенты разом повернулись к двери. Игорь Сергеевич напрягся, Анна Викторовна прижала к себе сумочку. Маньков привстал из-за стола, и радушная улыбка мгновенно слетела с его физиономии. Дверь кабинета с оглушительным треском распахнулась, ударившись ручкой об ограничитель на стене.

И в кабинет ввалилась толпа. Человек пять или шесть в мешковатых балахонах, сшитых из какой-то серой ткани. Впереди всех, возбуждённо размахивая деревянным посохом, на конце которого на проволоке болталась старая компьютерная материнская плата, нёсся знакомый мне мужик. Тот самый, которому вчера Вован «вправил» подбородок. Подбородок, надо сказать, распух основательно, нижняя часть лица приобрела лиловый оттенок, но фанатика это нисколько не смущало. Физиономия его горела вдохновением.

— Отступники! — заорал он, тыча посохом в сторону Манькова. — Вы бросили вызов Системе! Вы должны немедленно перестать защищать Осквернителя!

Маньков побелел. У него даже губы побелели. Он стоял за своим столом, рот открыт, руки повисли вдоль тела, и явно не понимал, что вообще происходит. Клиенты вжались в диван. Анна Викторовна судорожно вцепилась в локоть мужа.

— Мы пришли обнулить ваш исходный код! — взвыл один из сектантов и с размаху ударил колотушкой в бубен, тот загремел на весь кабинет так, что задребезжали стёкла в книжном шкафу.

— Заразить неудачей! — подхватил мужик с посохом.

Он сунул свободную руку под балахон и вытащил оттуда стеклянную литровую банку, до самого горлышка наполненную густой буро-зелёной жидкостью. Жидкость выглядела мерзко, и от одного её вида у меня сработал инстинкт: я отодвинулся вместе со стулом на полметра назад.

— Вирус бедности! Троян разорения! Примите очищение! — торжественно провозгласил мужик и с замаха, от плеча, щедро плеснул содержимое банки прямо на рабочий стол Манькова.

Вонь ударила мгновенно — тяжёлая, густая, невыносимая, она сочетала в себе запах тухлых яиц, болотной тины и ещё какой-то гадости. Буро-зелёная дрянь расплескалась по столу, залила документы, клавиатуру, накрыла мышку и телефон, забрызгала монитор. Мне на рукав попало несколько капель, и я инстинктивно отдёрнул руку. Олег Борисович отшатнулся, но было уже поздно — ему прилетело на рубашку и на галстук.

А потом мужик посмотрел на банку, оценил остаток и решил, что добро пропадать не должно. Он развернулся к дивану и одним широким движением выплеснул то, что осталось, прямо на клиентов. Попал щедро: и на костюм Игоря Сергеевича, и на блузку Анны Викторовны, и обоим в лицо.

На секунду в кабинете стало тихо. Только капало. Буро-зелёная субстанция стекала с дорогого костюма потенциального клиента на светлый кожаный диван, оставляя длинные грязные полосы. Вонь стояла такая, что у меня заслезились глаза.

— Пошли отсюда вон, дегенераты! — первым пришёл в себя Маньков.

Шеф схватил со стола тяжёлый канцелярский степлер и запустил его в мужика с посохом. Тот рефлекторно выставил перед собой банку, степлер врезался в стекло, банка разлетелась вдребезги, осколки брызнули во все стороны.

Маньков выскочил из-за стола. Ботинки его скользили по залитому полу, но он удержался на ногах и ринулся к сектантам. Те, впрочем, задерживаться не собирались. Свой обряд они выполнили, жидкость доставили по назначению, и теперь пришло время отступать. Радостно улюлюкая и толкаясь в дверях, они рванули обратно в коридор.

Маньков схватил со стола увесистую бронзовую статуэтку Фемиды, которой он очень гордился и которая обошлась ему, по его собственным словам, в двенадцать тысяч на Авито, и метнул её вслед убегавшему главарю. И довольно метко — статуэтка прилетела мужику в затылок, тот споткнулся, вскрикнул, выматерился, но выровнялся и продолжил бег. Из приёмной снова раздался визг Анжелы. А через несколько секунд хлопнула входная дверь офиса, топот в коридоре стих, и всё закончилось.

Я встал со стула, осмотрел себя. Несколько капель на рукаве пиджака, пара брызг на брючине. Терпимо. Потом обернулся к клиентам и понял, что контракт на триста пятьдесят тысяч в месяц только что утонул в буро-зелёной жиже.

Игорь Сергеевич стоял посреди кабинета. Лицо у него было тёмно-бордовое, желваки ходили ходуном. Он двумя пальцами, брезгливо, стягивал с себя испорченный пиджак, стараясь не касаться мокрых пятен. На пол капало. Его жена сидела на краю дивана, зажимая рот платком, и второй рукой лихорадочно рылась в сумочке в поисках влажных салфеток. По её щеке тянулся грязный бурый след.

— Игорь Сергеевич, ради бога, простите, это какое-то недоразумение! — Маньков подлетел к клиентам, пытаясь стряхнуть с них жижу платком. — Мы сейчас всё почистим! Химчистка за наш счёт! Это сумасшедшие фанатики, мы ведём дело…

— Недоразумение⁈ — рявкнул Игорь Сергеевич. — Нам вас рекомендовали как серьёзную фирму! Как людей, которые решают проблемы! А у вас тут не юридическое агентство, а цирк с клоунами! Вы даже собственный офис от психов защитить не можете, как вы собрались мои восемнадцать филиалов защищать⁈

— Но позвольте… — попытался встрять я.

— Не позволим! — отрезала Анна Викторовна, поднимаясь с дивана и подхватывая сумочку. — Ноги нашей здесь больше не будет! Пошли, Игорь. У меня от этой вони сейчас голова лопнет!

Игорь Сергеевич бросил испорченный пиджак прямо на пол кабинета, взял жену под локоть, и они вышли. Дверь за ними закрылась с такой силой, что со стены сорвался диплом о повышении квалификации Манькова и с треском грохнулся на пол.

Секунду мы стояли молча. Шеф и я, посреди залитого вонючей жижей кабинета. Затем Маньков медленно опустился в своё кресло. Он сел и какое-то время просто сидел, глядя в одну точку. Физиономия его прошла стремительную эволюцию от мелового белого через серый к густому, насыщенному багровому. Получился цвет спелого помидора, который передержали на солнце. Рубашка была заляпана, галстук испорчен, на столе перед ним растекалась лужа буро-зелёной дряни, посреди которой сиротливо торчала перевёрнутая подставка для ручек.

— Триста… пятьдесят… тысяч… — прохрипел шеф, выговаривая каждое слово отдельно, потом его глаза сфокусировались на мне. — Триста пятьдесят тысяч, Таранов! В месяц! Какого хрена? Я тебя сейчас прибью!

— Я здесь ни при чём, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Они и домой ко мне…

— Им конец! — Маньков с грохотом стукнул кулаком по столу, и жижа разлетелась веером брызг. — Я их зарою! Собственными руками!

Он рывком выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда бумажные салфетки и начал яростно оттирать рубашку, размазывая пятно ещё сильнее. Руки у него тряслись. Четыре миллиона двести тысяч в год только что выбежали из его кабинета, хлопнув дверью. И не на кого было подать иск о возмещении упущенной выгоды, потому что ответчиком выступала банда умалишённых в балахонах, у которых из активов были, скорее всего, бубен, посох с материнской платой и банка тухлятины.

— Олег Борисович, — сказал я, — мы их обязательно зароем, но давайте сначала в клининговую компанию позвоним?

Я демонстративно втянул носом воздух. И тут же об этом пожалел, потому что запах в кабинете стоял уже запредельный. Маньков тоже потянул носом. И скривился так, что на секунду мне показалось, его стошнит.

— Фу! Кошмар! — воскликнул он. — Анжела!

В дверном проёме возникла секретарша. Анжела была бледная и напуганная, весь её деловой лоск, старательно наведённый с утра, резко сошёл на нет. Она остановилась на пороге, прижимая к носу ладонь, и с ужасом уставилась на кабинет шефа.

— Да, Олег Борисович?

— Анжела, звони в клининг! Срочно! Нужно убрать мой кабинет! — распорядился Маньков.

— Хорошо, — ответила секретарша, попятилась и исчезла за дверью.

Маньков тяжело осел обратно в кресло. Машинально дёрнул узел галстука, ослабляя его, потом вообще сдёрнул галстук через голову и бросил его на стол, прямо в лужу и поморщился.

Я тоже сел. Стул, к счастью, остался чистым. Я придвинул его подальше от стола, чтобы не дышать запахом напрямую, и стал ждать, пока шеф придёт в себя достаточно, чтобы разговаривать по-человечески.

Прошла минута. Маньков перестал хрипеть, посмотрел на потолок, потом на залитый стол, потом на меня. Лицо у него всё ещё было багровое, но взгляд уже осмысленный.

— Значит так, Таранов, — прошипел шеф. — Звони своему проклятому писателю! Вытягивай его на встречу. Сегодня же вечером! Будем решать этот вопрос радикально.

— А почему именно на вечер? — уточнил я. — Давайте прямо сейчас его вызовем.

— Потому что в обед у нас с тобой встреча с Андреем! — ответил Маньков и нервно забарабанил пальцами по единственному сухому участку столешницы.

— С мужем Ирины? — уточнил я.

— С ним самым! — ответил Маньков. — Я ему с утра дозвонился, хотел в офис пригласить, дела обсудить. Так, этот индюк начал косить под крутого воротилу бизнеса! «Ой, Олег Борисович, у меня график расписан по минутам, времени совершенно нет. Подъезжайте в ресторан Ривьера, я там обедаю, за десертом и переговорим». Деловой, мать его, человек! Так что звони своему литератору и договаривайся на вечер!

Я достал смартфон, набрал номер Огнева и, чтобы шеф мог контролировать процесс, включил громкую связь и положил телефон на чистый кусок стола. Пошли гудки: один, второй, третий. Я уже решил, что Огнев не возьмёт трубку, но после пятого гудка раздался сдавленный, едва различимый шёпот:

— Д-да?

— Алексей, доброе утро. Это Илья Сергеевич, ваш юрист, — сказал я. — Нам нужно срочно встретиться. Вы не могли бы подъехать к нам в офис?

— В офис⁈ — шёпот Огнева мгновенно сорвался на тонкий, срывающийся фальцет. — Вы с ума сошли⁈ Я никуда не поеду! Я даже к домофону боюсь подойти!

— Алексей, успокойтесь, не нервничайте. Что у вас опять стряслось?

— Они меня доконали! — Огнев уже не шептал и не кричал, а рыдал, причём рыдал в голос, с подвываниями и икотой. — Они ночевали у меня на лестничной клетке! Всю ночь скреблись в дверь и шептали какие-то алгоритмы! Они мне весь коврик изрисовали! А утром песни петь начали! Я больше не могу, Илья Сергеевич! У меня сердце не выдержит!

Маньков, сидевший в двух метрах от телефона, мрачно слушал эти излияния. Физиономия его, и без того тёмная от ярости, становилась всё мрачнее с каждой фразой Огнева. Шеф сверлил глазами мой смартфон, и терпение его явно подходило к концу.

— Возьмите себя в руки, — сказал я. — Это просто хулиганы…

— Нет! — завопил Огнев. — Они настоящие демоны! Всё, я сдаюсь! Я прямо сейчас включаю компьютер, захожу на портал и удаляю эту проклятую книгу! Навсегда! Пусть подавятся своей Системой!

Вот этого Маньков выдержать уже не смог. Перспектива потерять за одно утро и крупнейший контракт с ресторанной сетью, и гонорар за дело писателя оказалась для шефа невыносимой. Он подорвался из кресла, навис над смартфоном и гаркнул прямо в микрофон:

— А ну, отставить удалять! Слышишь меня, Достоевский недоделанный⁈

На том конце стало тихо. Слышно было только нервное, ритмичное иканье Огнева.

— Только попробуй прикоснуться к клавиатуре! — продолжил Маньков, набирая обороты. — Мы уже взялись за твоё дело, и мы доведём его до конца! Боишься выйти из квартиры? Сиди там! Мы с Ильёй Сергеевичем сами к тебе приедем!

— С-сами? — жалобно пискнул Огнев.

— Сами! Сегодня вечером будем у тебя! — безапелляционно заявил шеф. — Жди! И дверь никому не открывай, пока мы не позвоним! Понял⁈

— П-понял… — голос писателя стал совсем тихим, жалким, придушенным. — Б-буду ждать…

Маньков ткнул пальцем в экран моего смартфона, сбрасывая вызов. Выпрямился, постоял секунду, тяжело дыша. Потом посмотрел на залитый стол, на грязный галстук, валявшийся посреди лужи, на пятна, стекавшие с кожаного дивана на паркет, снял с себя рубашку и бросил её на грязный диван. Затем шеф подошёл к шкафу, достал из него чистую рубашку и галстук, надел их. После чего он поправил причёску и мрачно процедил:

— Поехали в ресторан.

— Но ещё рано, — заметил я, убирая смартфон в карман.

— Пешком прогуляемся, не спеша, — ответил Маньков и решительно двинулся к двери. — Пойдём хоть куда-то от этой вони.

Я встал и пошёл за ним. В коридоре пахло немногим лучше, чем в кабинете, потому что сектанты натоптали и тут, и на полу остались бурые следы. Анжела сидела за стойкой в приёмной, прижимала к носу надушенный платок и разговаривала с клининговой компанией. Увидев нас, она молча показала телефонную трубку и подняла большой палец. Помощь была в пути.

Мы вышли из офиса. Маньков сунул руки в карманы брюк и широким шагом двинулся по коридору к лифту. Я пошёл за ним, размышляя о том, какое содержательное у меня выдалось утро: я опознал двух преступников, написал две отказные, подал гражданский иск к «Родному Очагу», потерял для агентства контракт на четыре миллиона в год и получил порцию тухлятины на рукав пиджака. Оставалось пообедать с бывшим мужем Ирины и вечером навестить полуживого от страха писателя. Обычный рабочий день юриста Таранова.