Я всю ночь не сомкнул глаз. И дело было не в том, что спать мне пришлось бы на бетонном полу, подложив под голову собственный ботинок, потому что свободной шконки просто не было. Просто после моей импровизированной лекции о конституционных правах подследственных, которую я читал до трёх часов ночи, а потом ещё час диктовал формы жалоб, мозг отказался выключаться. Он продолжал формулировать, структурировать, подбирать статьи и ссылки на нормативные акты, и мне никак не удавалось его заткнуть. Когда последний из моих слушателей наконец захрапел, я сидел у стены на полу с открытыми глазами и думал о несовершенстве судебной системы этого ущербного мира.

К утру, когда в коридоре загремели ключи конвоиров, меня наконец накрыло — спать захотелось со страшной силой. Но надо было идти на допрос. Я поднялся, и перед глазами всё поплыло. Ноги подгибались, в висках стучало — моя человеческая, биологическая оболочка сильно пострадала от этой ночи.

Меня вывели в коридор, провели по двум пролётам и завели в кабинет для допросов. Следователь уже сидел на своём месте, свежий, выбритый, в чистой рубашке. Он успел и выспаться, и позавтракать, и, судя по запаху, выпить кофе.

Мне кофе, разумеется, никто не предложил. Следователь окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, задержался на моём лице и рассмеялся. Откровенно, в голос, даже не пытаясь это скрыть. Ему нравилось то, что он видел: помятую физиономию с тёмными кругами под глазами, грязную рубашку и трёхдневную щетину.

— Ну что, гражданин Таранов? Как прошла ночь? Хорошо спалось в новой компании? — поинтересовался он с нескрываемой издёвкой.

— Вообще не спал, — честно признался я.

Следователь удовлетворённо кивнул, именно этого ответа он и ждал. А я тяжело опустился на стул. Сел, и тело мгновенно захотело лечь. Куда угодно, хоть на этот линолеум. Лечь и уснуть.

Следователь потянулся к своей папке, неторопливо раскрыл её, полистал, закрыл обратно. Театральная пауза. Он наслаждался моментом, и я ему этого удовольствия портить пока не собирался. Пусть покрасуется. Мне было чем его порадовать. Но чуть позже.

— И как? — спросил майор. — По итогам бессонной ночи не появилось внезапного желания всё признать, подписать чистосердечное и сэкономить нам всем кучу времени и нервов?

— Ни в коем случае, — отрезал я.

— Понравилось не спать по ночам? — следователь чуть подался вперёд, и голос его стал тише и вкрадчивее. — Ещё хочется несколько… э-э-э… беспокойных ночей провести?

Он сделал паузу после «э-э-э», демонстративно подбирая слово поприличнее. Приём был нехитрый: показать мне, что он контролирует ситуацию, а я нет, что он может устроить мне ещё десять таких ночей, и я ничего не смогу с этим сделать. В другой ситуации, возможно, он был бы прав. Но сегодня утром я пришёл на допрос не с пустыми руками.

— Больше их не будет, — спокойно ответил я и посмотрел ему прямо в лицо. — Мы с сокамерниками за одну ночь уже всё… обсудили.

Следователь резко побледнел. Видимо, он вспомнил собственную речь на суде, ту самую, про «аномальную физическую силу» и пятерых покалеченных мужиков. И вспомнил, что по части нанесённых мной бандитам травм всё было реально — я действительно их всех отделал по полной программе. А ещё он вспомнил, наверное, что своими руками запихнул меня в камеру к шестерым обычным людям и оставил там на целую ночь. И теперь, скорее всего, у него в голове прокручивалась одна простая мысль: если этот Таранов действительно способен в одиночку ушатать пятерых, то что он мог сделать за ночь с шестерыми сокамерниками?

Следователь схватил трубку стационарного телефона и набрал номер.

— Дежурный⁈ — рявкнул он так, что я невольно отодвинулся от стола. — Что у нас в третьей камере⁈ Пострадавших нет⁈ Бегом проверь, я жду на линии!

Повисла напряжённая пауза. Следователь вжал трубку в ухо, другой рукой нервно барабанил пальцами по столешнице, и пальцы стучали всё быстрее. Он не сводил с меня настороженного, напряжённого взгляда, и я прекрасно видел, что именно он сейчас просчитывает. Если я покалечил кого-то в камере, это его ответственность, его решение. И он вот-вот узнает, чего стоило его желание «сломать» меня бессонной ночью.

Примерно через минуту из трубки раздался искажённый динамиком голос дежурного:

— В третьей камере всё штатно, товарищ майор! Пострадавших нет, все целы и здоровы!

Следователь шумно, с явным облегчением выдохнул и бросил трубку на рычаг. Он перевёл на меня недоумённый взгляд, в котором смешались злость и непонимание.

— И что же вы там… обсудили? — процедил он.

Я позволил себе секундную паузу. Не ради театральности, а просто чтобы насладиться моментом. Мелочно? Возможно. Но после ночи на бетонном полу в камере, пропитанной табачным дымом, я имел право на маленькие радости.

— Все те нарушения, которые вы здесь допускаете, — ответил я ровным, спокойным тоном. — Подозреваемый — это ещё не осуждённый преступник. Вы обязаны строго соблюдать права подследственных и не нарушать закон. Я прочитал арестованным подробную лекцию об их процессуальных и конституционных правах. Так что сегодня они все как один напишут коллективные и индивидуальные жалобы в прокуратуру по надзору за соблюдением законов в исправительных учреждениях, в Общественную наблюдательную комиссию и региональному Уполномоченному по правам человека. Формы и структуру заявлений я им уже продиктовал.

Я замолчал и стал ждать реакции следователя. И она оказалась интересной: майор откинулся на спинку стула и издал странный звук — нечто среднее между смешком и всхлипом. Лицо его перекосилось, похоже, он не мог определиться, что ему сейчас чувствовать: злость оттого, что подследственный осмелился качать права, или облегчение оттого, что я никого не убил.

— Я смотрю, ты шутник у нас, Таранов, — выговорил наконец следователь, пытаясь вернуть себе привычный начальственный тон.

Я подался вперёд, положил руки на стол и произнёс:

— А я не шучу.

И я действительно не шутил. За ночь я продиктовал заключённым семнадцать жалоб. Семнадцать! Каждую со ссылками на конкретные статьи Конституции, Федерального закона о содержании под стражей и Уголовно-процессуального кодекса. Каждую с описанием конкретных нарушений: перелимит камеры, отсутствие вентиляции, состояние параши, качество матрасов, температурный режим. Утром все шестеро были уверены, что если грамотно надавить на систему, она прогнётся.

Конечно, они заблуждались — система не прогибается от жалоб. Но и игнорировать семнадцать заявлений, написанных юридически грамотным языком и отправленных одновременно в три инстанции, тоже нельзя. На каждое из них надо отвечать. Формально, по процедуре, в установленные сроки. А это время, нервы и бумажная работа. Головная боль, которой следователь не ожидал и которой ему совершенно не хотелось.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, потом встал и прошёлся по тесному кабинету. Два шага туда, два обратно — больше не позволяло пространство. Вся его напускная злость куда-то испарилась.

— Неприятный ты человек, Таранов, — сказал он наконец, остановившись у окна и глядя во двор. — Закрыл бы я тебя с огромным удовольствием, чтобы ты тут со своими лекциями не умничал, но потерпевшие готовы пойти на попятную и забрать заявления.

Я промолчал, я с интересом ждал продолжения этого «представления».

— Не знаю, чем ты заслужил такое особенное к себе отношение, — продолжил следователь, повернувшись ко мне, — но у тебя появился реальный шанс замять всё это дело за примирением сторон.

— Вы меня за студента-первокурсника держите? — ответил я. — По тяжким статьям, вроде умышленного причинения тяжкого вреда здоровью группе лиц, примирение сторон законом не предусмотрено. Нет в Уголовно-процессуальном кодексе такого правила. Дело публичного обвинения закрыть по заявлению потерпевших невозможно.

Следователь от души рассмеялся, широко, обнажив жёлтые прокуренные зубы, и смех его был искренний, хоть и невесёлый. Затем он потянулся к стене и щёлкнул тумблером — красный огонёк видеокамеры в углу кабинета мигнул и погас. Запись прекратилась.

— Ох, юристы… — протянул майор, качая головой. — В законе много чего нет, Таранов! А вот в жизни — есть! Сейчас ты переговоришь кое с кем.

— А зачем вы выключили камеру? — поинтересовался я.

— А затем, что захотелось, — ответил он, и физиономия его при этом выражала абсолютную, вызывающую безнаказанность.

— Но по регламенту так нельзя, — заметил я. — Идёт следственное действие.

— И что ты мне сделаешь? — майор развёл руками, издевательски, нарочито. — Жалобу напишешь? Пиши.

Он вышел из-за стола, открыл дверь кабинета и что-то негромко сказал кому-то в коридоре. Потом отступил в сторону, уступая проход.

В кабинет вошла женщина. Лет ей было около пятидесяти. Крупная, грузная, с широкими мужскими плечами, в тёмно-сером брючном костюме строгого покроя. Она вошла уверенным хозяйским шагом, мельком окинула кабинет, меня и сразу направилась к столу следователя. А тот тем временем молча вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь.

Тётка обошла стол и тяжело опустилась в кресло майора, и кресло скрипнуло под её весом. Она устроилась основательно, расправила пиджак, положила руки на подлокотники и посмотрела на меня. Внимательно, оценивающе.

— Значит, вот ты какой, дебошир Таранов, — произнесла она спустя некоторое время.

Голос у неё оказался низким, с хрипотцой. Видимо, много курила, или много кричала, или и то и другое.

— Непозволительно раздавать ярлыки и кого-то обвинять до решения суда, — холодно ответил я. — Я не дебошир.

— Да, конечно, не дебошир, — женщина полезла в карман пиджака, достала мятный леденец, развернула фантик и закинула леденец в рот. — Видела я в больнице результаты твоей «работы».

Леденец хрустнул у неё на зубах. Она не сосала его, а сразу раскусила — суровая тётка.

— А вы вообще кто? — вежливо поинтересовался я.

— Антонина Петровна, — представилась женщина. — Адвокат тех самых бедняг, которых ты так жестоко изуродовал.

— И что вы здесь делаете? — я посмотрел на отключённую камеру, потом обратно на неё. — С отключённой записью, наедине с подозреваемым и без присутствия следователя?

Антонина Петровна навалилась на стол массивными локтями и, понизив голос, ответила:

— Жизнь тебе спасаю, Таранов.

— Да неужели? А моей жизни вроде пока ничего не угрожает, — хладнокровно ответил я.

Я старался не показывать ни одной лишней эмоции. Я уже понимал, зачем здесь эта женщина, понимал, кто стоит за этим визитом. Но мне было интересно услышать, как именно она это сформулирует.

— Ты же вроде юрист, должен понимать реальный расклад, — Антонина Петровна поморщилась, словно говорила с неразумным ребёнком. — Тебе светит реальный срок. Тяжкие телесные, хулиганские побуждения. Я предлагаю тебе договориться.

— Договориться о чём? — спросил я.

Тётка перестала жевать. Она выплюнула остатки леденца в бумажную салфетку, скомкала её, бросила на стол следователя, посмотрела мне в лицо и перешла к делу:

— Ты угомонишься с домом: заберёшь свои иски, перестанешь баламутить жильцов, забудешь про застройщика и тихо отойдёшь в сторону. А ребята, которых ты избил, так уж и быть, заберут свои заявления. И мы им даже лечение сами оплатим. Все в плюсе. Ты выходишь на свободу, они получают компенсацию.

— Я не могу на это пойти, — твёрдо произнёс я.

Антонина Петровна несколько секунд сидела неподвижно, а потом лицо её изменилось. Показная доброжелательность, которую она надела на себя при входе, испарилась.

— Ты, видимо, плохо соображаешь, где находишься, — произнесла она с угрозой. — Если ты не включишь заднюю, дело пойдёт в суд. А там — стопудовый срок, и немалый. Года четыре колонии общего режима я тебе гарантирую. Это будет железно. Судья даже слушать твои бредни про самооборону не станет. У нас здесь всё схвачено, если ты этого ещё не заметил. Выбора у тебя нет, Таранов. Точнее, есть, но так себе выбор: либо ты сдаёшь дом и выходишь чистеньким, либо едешь валить лес.

Я выслушал это всё, не перебивая. Дал ей договорить до конца. Потом сказал:

— Это шантаж. То, что вы сейчас делаете, Антонина Петровна, называется обыкновенным шантажом.

Тётка откинулась на спинку кресла и снисходительно, с лёгким превосходством ухмыльнулась.

— Кто бы говорил, Таранов, — сказала она, покачав головой. — Кто-то только что возмущался, что нельзя вешать ярлыки без решения суда? А обвинение в шантаже — это серьёзная статья. Осторожнее со словами, а то я ведь и в суд на тебя подам за клевету. Добавим к твоему букету ещё и иск о защите чести и достоинства.

Она наклонилась ко мне через стол и понизила голос до полушёпота:

— Нет, Таранов, это никакой не шантаж. Это рука помощи, которую я тебе сейчас протягиваю. Я не шантажист, я твой ангел-хранитель. Шансы на по-настоящему хороший для тебя исход ты бездарно просрал ещё тогда, когда отказался от квартиры в элитном жилом комплексе. Помнишь? А теперь у тебя выбор только между просто плохим вариантом и вариантом совершенно ужасным. Советую выбрать первый.

Я молчал, пока она говорила, смотрел на эту уверенную в своей безнаказанности женщину и чувствовал, как внутри меня поднимается то, что в прежней моей жизни, в жизни Верховного Трибунала, называлось бы праведным гневом. Здесь, в теле Ильи Таранова, это ощущалось проще: злость.

— Я не собираюсь выбирать ни один из ваших вариантов, — спокойно ответил я. — Я буду действовать исключительно по закону. Я докажу, что дело сфабриковано, и выведу на чистую воду всех: и ваших липовых потерпевших, и следователя, и руководство вашей девелоперской конторы.

Антонина Петровна на это лишь рассмеялась. Смех у неё был громкий, каркающий, неприятный, но её совершенно не заботило, как он звучит.

— Ох, юристы-идеалисты… — она поднялась, одёрнула пиджак и посмотрела на меня сверху вниз. — Сгниёшь ты здесь, Таранов.

После этого она вышла из кабинета. Не прощаясь.

Я остался один. Тишина, гудение лампы дневного света и запах мятного леденца. Сидел я так примерно минуту, может, чуть больше. А потом дверь распахнулась, и в кабинет влетел следователь с перекошенным от злости лицом. Он не стал садиться за стол, он подошёл ко мне вплотную, навис, упёрся руками в спинку моего стула и зарычал сверху:

— Ты чего там устроил в камере⁈

Значит, до него уже донеслись первые раскаты. Кто-то из моих сокамерников, видимо, уже подал жалобу. Или потребовал встречи с прокурором. Или отказался подписывать протокол. Или всё это одновременно. Мои ночные лекции начали давать плоды, и следователю это не нравилось категорически.

— Так, я же вам подробно рассказывал уже, — невозмутимо ответил я, глядя на него снизу вверх. — Я разъяснил подозреваемым и обвиняемым про их конституционные и процессуальные права.

— Самый умный, что ли⁈ — рявкнул майор и ударил кулаком по столу.

Подставка для ручек подпрыгнула, одна ручка покатилась и упала на пол. Следователь не обратил на это ни малейшего внимания. Он весь был сосредоточен на мне, и его натурально трясло от бессильной злости.

— Думаю, да, — совершенно честно ответил я. — Самый умный. На этой планете уж точно.

Следователь задохнулся от возмущения. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Мой спокойный, почти равнодушный тон бесил его сильнее любых оскорблений. Этого я и добивался. Спокойствие подследственного — худшее, что может случиться со следователем, который пытается давить. Потому что давить можно только на того, кто сопротивляется. А тот, кто спокоен, просто не замечает давления.

— Ну раз ты такой умный, — процедил он сквозь зубы, — тогда дальше будешь в одиночке сидеть. Со стенами о правах разговаривать. Ты ведь как раз жаловался на перенаселение в общей камере? Вот. Всё для тебя, по закону! Конвоир!

Дверь открылась мгновенно. Вошёл конвоир, и меня снова заковали в наручники, больно затянув браслеты. И снова повели по коридорам, мимо железных дверей с глазками и кормушками. Но на этот раз мы шли дольше. Наконец добрались до нужной двери, конвоир отпер её и снял с меня наручники. Молча указал на проём. Я вошёл.

Одиночная камера была от силы метра два на три. Шконка, тусклая лампочка под бетонным потолком, забранная в решётчатый кожух, крошечная раковина с одним краном — только холодная вода. Параши не было. Вместо неё в углу стоял ржавый унитаз без крышки и без сиденья. Окна тоже не было. Только вентиляционная решётка размером с ладонь, забитая пылью.

Дверь захлопнулась за моей спиной, лязгнул засов. И я остался один.

Сел на шконку. Матрас был тонкий, но после ночи на бетонном полу общей камеры он показался мне почти роскошью. Я улёгся и закрыл глаза. Думал, что сразу же усну, но нет — мозг снова начал чудить. Он принялся работать, методично, по пунктам, выстраивая картину происходящего.

Картина складывалась паршивая: у застройщика было схвачено всё. Они без проблем инициировали уголовное дело, собрали медицинские заключения, и заключения эти были выполнены грамотно, профессионально, договорились со следователем, который спокойно закрывал глаза на процессуальные нарушения и даже не считал нужным это маскировать. Подтянули «свидетеля» из магазина, чтобы добить Манькова на суде.

И наконец, они имели прямой доступ в СИЗО, чтобы присылать своих переговорщиков. Не через адвокатскую канцелярию, не по официальным каналам, а просто через дверь, по звонку, в любое удобное время. Коррупционная паутина опутала это дело со всех сторон, против меня действовала система — порочная, но отлаженная, хорошо смазанная, работающая без сбоев.

А я, Великий Иллитар, Верховный Трибунал, бессмертная сущность, способная выносить приговоры целым мирам, сидел в бетонной коробке три на два метра и не мог с этой системой сделать ничего. Вообще ничего. Потому что у меня не было ни телефона, ни интернета, ни доступа к документам, ни возможности поговорить хоть с одним человеком на свободе. Отрезан, заперт, изолирован. И энергия Ядра Истины на уровне жалких шести процентов.

Будь их, этих процентов, не шесть, а хотя бы шестнадцать, а ещё лучше двадцать шесть, я смог бы хоть что-то противопоставить этим коррупционерам. Смог бы перепрограммировать сущность коррумпированного следователя, чтобы он прекратил нарушать Закон. Смог бы внушить Антонине Петровне, что она должна написать чистосердечное признание со всеми раскладами застройщика и отправить его сразу в прокуратуру. Но процентов было всего шесть, а это значило, что суровая тётка вполне могла оказаться права и перспектива отправиться валить лес на долгие четыре года была вполне реальной.

* * *

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч минут. Мне кажется, я никогда не бездействовал так долго.

На третий день я перестал разговаривать сам с собой. На четвёртый перестал считать часы, потому что часов у меня не было, а без окна и без часов время превращалось в бессмысленное понятие. Утро отличалось от вечера только тем, что утром в кормушку совали миску с кашей, а вечером — миску с баландой. Днём не совали ничего.

На пятый день я поймал себя на том, что разглядываю трещины на потолке и пытаюсь сложить из них фигуры. На шестой обнаружил, что от долгого лежания на шконке у меня затекает правая рука, и если не разминать её каждый час, пальцы начинают неметь. Я стал делать зарядку: отжимания от пола, приседания, повороты корпуса. Камера была тесной, но для базовых упражнений хватало.

И никаких допросов, никаких очных ставок, никаких следственных экспериментов. Ни-че-го! Меня заперли и забыли. Тактика коррупционеров была элементарной и до тошноты банальной: мариновать в одиночестве, в тишине и в неизвестности, пока человеческая психика не начнёт сдавать. Впервые за всё моё существование я чувствовал себя настолько беспомощным. Моя непререкаемая власть, моя сила, способность вершить суд над целыми мирами, всё это разбилось о ржавую дверь СИЗО и кучку продажных чиновников. Я знал Законы Вселенной, но в этом слабом теле с малым процентом наполнения Ядра Истины я оказался бессилен перед прогнившей системой одного маленького города на самой дурацкой планете из всех существующих.

А пока я сидел здесь в камере, там на воле дом стоял без моей защиты, соседи оставались один на один с застройщиком. Каждый день промедления играл против нас.

На седьмое утро лязгнул засов.

— Таранов, на выход! — бросил конвоир. — Адвокат к тебе пришёл. Давай, руки за спину!

Меня привели в комнату для встреч. Олег Борисович сидел за столом и перебирал какие-то бумаги, нервно, суетливо, перекладывая листы из одной стопки в другую и обратно. Выглядел шеф паршиво: осунувшийся, с ещё более глубокими тенями под глазами, чем неделю назад.

Едва конвоир вышел и закрыл дверь, Маньков отложил бумаги, посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

— Ну, здравствуй, узник совести, — сказал он. — Как ты тут?

— Бывало и лучше, Олег Борисович, — ответил я и сел напротив. — Что по моему делу? Есть хорошие новости?

— По твоему делу всё предельно паршиво, Таранов, — ответил Маньков. — Со мной вчера связались. Одна очень милая и в высшей степени наглая дама. Представилась Антониной Петровной.

— Я с ней уже имел честь беседовать, — сказал я.

— Тогда ты знаешь их условия, — Маньков оглянулся на дверь и перешёл на шёпот: — Таранов, тебе надо просто пообещать отступить. Забрать иск, прекратить поднимать шум вокруг застройщика. И всё. Потерпевшие тут же заберут свои заявления, следователь закроет дело за отсутствием состава, и ты выйдешь отсюда.

— Я этого не сделаю, — уверенно заявил я.

— Послушай меня! — шеф ударил ладонью по столу, да так, что я невольно дёрнулся. — Я эту неделю вообще почти не спал, я землю носом рыл! Я пробил все варианты, у нас нет никакой возможности разрулить это дело по закону! Понимаешь? Ноль шансов!

Маньков начал загибать пальцы.

— Видео обрезано так, что не придерёшься, и оно играет против тебя. Единственный свидетель подтверждает показания братков. А других свидетелей нет, улица пустая была. Якобы потерпевшие написали идеальные заявы, как под копирку, под руководством грамотных юристов. Медицинские экспертизы заряжены, хотя тут ты сам им помог. Менты подмазаны на самом верху. Система сомкнула ряды. Нам не пробиться!

Пять пальцев — пять аргументов. Каждый из которых по отдельности был неприятным, а вместе они складывались в картину полного и безоговорочного разгрома. Маньков не преувеличивал. Он был хороший адвокат, опытный, и если он говорил «ноль шансов», значит, он перебрал все варианты и каждый упёрся в стену.

Шеф перевёл дух, провёл рукой по лицу и продолжил уже тише, уставшим голосом:

— Тебе вообще крупно повезло, что они предлагают этот мир. Это их слабое место — они не хотят лишнего шума с твоим домом, боятся, что огласка дойдёт куда не нужно. Они ведь могли просто закрыть тебя наглухо, впаять четыре года, а то и больше, и уже дальше спокойно решать свои дела со сносом. Без тебя. Соседи бы и пикнуть не смогли.

— Я всё понимаю, Олег Борисович, но я не могу подвести людей, — уверенно произнёс я. — Они мне доверились. И я, в принципе, не могу пойти на сделку против Истины и Закона. Это не в моей природе. Если я сейчас сдамся, я признаю, что их беззаконие сильнее права.

Маньков уставился на меня, и несколько секунд мы сидели молча, глядя друг на друга через стол. Потом он взорвался.

— Да при чём тут твоя Истина⁈ — голос шефа сорвался на крик. — Ты что, не понимаешь расклада⁈ Твои соседи всё равно переедут в этот недостроенный дом! Застройщик их дожмёт, это только вопрос времени, у них ресурс несоизмеримо больше. Разница сейчас заключается лишь в одном: ты переедешь в этот дом сейчас, вместе с ними, или через четыре года, когда выйдешь из тюрьмы с уголовной статьёй в биографии!

Он говорил всё это, и я видел, что Маньков действительно верит в то, что говорит. Для него это была математика. Чистая, холодная логика: есть два исхода, один плохой, другой катастрофический, и разумный человек выбирает плохой. Он ждал, что логика возьмёт верх над моим упрямством.

Но для меня это была не математика. Для меня, для Великого Иллитара, компромисс с беззаконием был невозможен физически, на уровне моей сущности. Я не умел отступать от Закона. Не мог. И не хотел.

— Мой ответ — нет, — уверенно сказал я. — Я наотрез отказываюсь принимать их условия.

Маньков смотрел на меня несколько долгих секунд, словно силясь понять, что за ненормальное существо сидит перед ним. Затем он резко поднялся, сгрёб свои бумаги в портфель и с силой защёлкнул замки.

— Дурак ты, Таранов! — бросил он. — Какой же ты непроходимый дурак! Феерический дол…

Шеф недоговорил, махнул рукой, развернулся и вышел из допросной. Дверь хлопнула так, что загудела стена.

И я снова остался один. Конвоир почему-то не торопился заходить, и у меня было время подумать. Я сидел за пустым столом, в пустой комнате, и думал.

Ситуация была глухая. Тупик. Маньков был прав в каждом пункте: видео обрезано, свидетель куплен, экспертизы подогнаны, система закрылась. В рамках человеческой юридической системы этого города у меня не осталось ходов. Законы, которые должны были меня защищать, стали инструментом в руках тех, у кого больше денег и связей. Они выстроили идеальную клетку, и я сидел в ней, и с каждым днём стены сжимались.

Меня это неимоверно бесило. Эта насквозь коррумпированная планетка однозначно требовала полного уничтожения. Только вот чтобы вынести ей приговор и исполнить его, для начала нужно было выйти на свободу.

И тут меня разобрало такое зло, что Ядро в глубине моего тела не выдержало и дрогнуло. Сильно дрогнуло — у меня аж дыхание перехватило, и сильно отдало в левую часть груди, в область сердца. Или это не Ядро, а оболочка шалит? Этого ещё не хватало.