Утро в ИВС начинается не с будильника. Здесь его заменяет лязг металла — в дверь камеры ударили чем-то тяжёлым, железным, и звук прошёл по всему телу. Я дёрнулся на шконке, больно приложившись локтем о бетонную стену, и ещё секунду лежал, не понимая, где нахожусь. Потолок. Лампа. Бетон. Потом вспомнил. Заскрежетал засов.

— Таранов, на выход! — скомандовал заглянувший в проём конвоир. — Собирайся, поедешь в суд для определения меры пресечения.

Я сел, спустив ноги на ледяной пол, и размял затёкшую шею. Позвонки хрустнули, спина ныла от лопаток до поясницы. Матрас на шконке был толщиной в палец, и за ночь я раз пять просыпался от того, что скатывался с узкой лавки. Один раз скатился и ушиб бедро.

— Но перед этим у тебя встреча с защитником, — добавил конвоир, позвякивая ключами, пока выводил меня в коридор. — Чёта адвокат у тебя какой-то слишком беспокойный. Заявился прямо с самого утра, чуть ли не двери с петель снимал, требовал срочной встречи до отправки в суд. А нам-то что? Нам не жалко. Шагай давай.

И мы отправились по узкому коридору, мимо одинаковых серых дверей в следственную комнату. Она оказалась тесной клетушкой: стол, привинченный к полу, два стула и лампа дневного света, одна из двух трубок которой нервно мерцала. Маньков уже сидел за столом, разложив перед собой пухлую папку. Выглядел он паршиво: тени под глазами, на подбородке суточная щетина. Судя по всему, спал он этой ночью мало.

— Привет, Таранов. Как ты тут? — Маньков крепко пожал мне руку, как только конвоир вышел за дверь.

Я открыл рот, чтобы ответить, но он уже продолжил:

— Значит так, слушай внимательно. Я попросил Киру прочесать район. Попробуем разыскать записи с ближайших зданий, видеорегистраторы припаркованных машин, камеры на подъездах…

Он говорил уверенно, загибая пальцы на каждом пункте. Но я прекрасно понимал: это больше для моего успокоения. Видеозаписи с камер — инструмент хороший, когда дело настоящее. А здесь постановка. Те, кто всё это организовал, наверняка позаботились о том, чтобы никаких «лишних» записей в природе не существовало. Камеры отвернут, регистраторы изымут, жёсткие диски «случайно» окажутся пустыми. Любой бы на месте моих недоброжелателей сделал именно так.

— Но знаешь, в чём их главная ошибка? — Олег Борисович похлопал ладонью по папке с таким видом, будто держал там козырного туза. — Эти девелоперы и их карманные менты явно перестарались со спецэффектами. Я вчера ночью затребовал копии медицинских заключений этих «потерпевших». Илья, там такие травмы, будто по этим пятерым браткам рота спецназа на танке проехалась! Множественные переломы, тяжёлые сотрясения, порванные связки. На этом я в том числе и собираюсь строить нашу защиту в суде. Мы заявим, что это откровенная провокация и фальсификация. Ну не мог один обычный человек так избить пятерых! Это физически невозможно.

Он говорил всё это с нарастающим воодушевлением и даже привстал на стуле, опираясь ладонями о стол. Глаза блестели, Маньков чувствовал запах победы.

Я тяжело вздохнул, понимая, что пришло время разрушить стройную логику шефа, и сказал:

— Олег Борисович, это не фальсификация. Я реально их так отделал. Надавал им по полной программе.

Маньков застыл с открытым ртом. Рука, которой он только что энергично постукивал по папке, повисла в воздухе.

— Что? — растерянно спросил он.

— Я же вам сразу рассказывал, что пришлось отбиваться жёстко, — развёл я руками. — Бил на поражение, потому что у одного из них был нож.

— Я думал, ты шутишь! — почти выкрикнул Маньков. — Или просто хвастаешься со страху!

Он откинулся на спинку стула. Несколько секунд сидел молча, глядя на меня так, будто я только что сообщил, что помимо этих пятерых избитых, ещё и убил парочку.

— Как⁈ — воскликнул шеф. — Таранов, скажи, как ты это сделал? Я могу понять, что ты в пылу драки забыл о допустимых пределах самообороны — стресс, адреналин, инстинкт выживания и всё такое. Но как ты умудрился отработать пятерых⁈ Ты же их в мясо ушатал, если не врёшь! Я когда прочитал эти медицинские заключения, решил, что там голимая липа, купленная в ближайшей травматологии — ну не может один человек пятерых так отделать! Мне показали их фотки из больницы — я решил, что их обработали в фотошопе. Ты… ты страшный человек, Таранов!

— Так получилось, — я виновато пожал плечами. — Мне жаль. Я не хотел их калечить, просто рефлексы сработали.

— Какие ещё рефлексы? Ты что, в спецназе служил?

— Нет. В спецназе я не служил, — честно ответил я, а откуда у меня такие рефлексы, решил не рассказывать.

Маньков молча смотрел на меня несколько секунд. Я видел, как у него в голове перестраивается вся линия защиты, как рушатся одни конструкции и встают другие. Потом он обречённо махнул рукой, захлопнул папку и сказал:

— Ладно. Терминатор недоделанный. В суде об этом — ни слова. Понял?

— Понял.

— А что значит «рефлексы сработали», расскажешь мне как-нибудь потом. Подробно. С деталями. Когда вытащу тебя отсюда. А пока рот на замок! Что бы ни спрашивали — молчишь. Ответы даёт адвокат.

Он встал, собрал бумаги и убрал их в портфель. Застегнул его, постоял секунду, повернулся ко мне и произнёс:

— Всё, я поехал в суд готовить почву. Увидимся на заседании. Держись!

Он снова пожал мне руку и вышел. Я остался один в пустой комнате, при мерцающей лампе. Но почти сразу же за мной пришли.

— Руки за спину! — рявкнул конвоир.

Наручники защёлкнулись на запястьях, больно сдавив кожу. Конвоир взял меня за предплечье жёсткой хваткой и повёл по коридорам ИВС к выходу. Мы прошли через два контрольных поста, на каждом из которых конвоир предъявлял бумаги и расписывался, а я стоял лицом к стене и ждал.

Потом мы вышли во внутренний двор. Он был маленький, заасфальтированный, с трёх сторон обнесённый бетонным забором с колючей проволокой поверху. Посередине стоял автозак — серый, тупорылый фургон с маленькими зарешеченными окошками. Дверца кузова была распахнута.

— Пошёл! — конвоир подтолкнул меня в спину.

Я попытался забраться по высокой металлической подножке. В наручниках, без возможности ухватиться руками, это оказалось то ещё упражнение. Поскользнулся, ударился голенью о железную ступеньку, кое-как влез в кузов. Внутри пахло бензином.

Меня тут же затолкали в «стакан» — одиночную клетушку внутри машины, метр на метр, с узкой железной лавкой. Я сел, колени упёрлись в стальную дверь. Поднять руки было невозможно. Выпрямить спину — почти невозможно.

Лязгнул замок. Заревел двигатель, и машина дёрнулась с места.

Поездка в автозаке — это отдельный вид мучения, о котором почему-то не пишут в юридических учебниках. Фургон трясло на каждой кочке, бросало на поворотах. Я сидел в железной коробке, упираясь коленями в стальную дверь, и при каждом торможении съезжал с лавки. Наручники врезались в запястья. Воздуха не хватало. Время тянулось бесконечно — я не знал, сколько ехали, двадцать минут или сорок. В какой-то момент перестал считать кочки и просто терпел.

Наконец двигатель заглох. Лязгнули засовы. Дверь стакана открыли, и дневной свет ударил по глазам так, что я зажмурился.

— Выходи! — скомандовал конвоир.

Меня вывели во двор здания суда — небольшой, огороженный, с отдельным входом для конвоируемых. Два конвоира повели по служебным коридорам. Люди в форме и в штатском расступались, пропуская нашу процессию.

Зал судебных заседаний оказался небольшим и тоскливым. Ряды деревянных стульев для публики, стол обвинения, стол защиты, возвышение для судьи. И клетка — настоящая металлическая клетка для подсудимых, с решётчатой дверью и лавкой внутри. Меня подвели к ней, отперли решётку, завели внутрь, и только там, приказав просунуть руки сквозь прутья, сняли наручники. На запястьях остались красные полосы. Я растёр их, сел на лавку и огляделся.

За столом защиты сидел Маньков, раскладывая свои бумаги. Он успел побриться, вид у шефа был боевой. Напротив него за столом обвинения расположился вчерашний следователь.

Судья вошёл через боковую дверь — сухонький мужчина лет шестидесяти, в очках с тонкой оправой, в мантии. Все встали. Я тоже встал в своей клетке. Судья сел, монотонным голосом открыл заседание, перечислил участников, затем перешёл к ходатайствам сторон.

Следователь начал первым.

— Ваша честь, следствие настаивает на избрании меры пресечения в виде заключения под стражу в СИЗО, — уверенно произнёс он, чувствовалось, что речь готовил заранее. — Подозреваемый является профессиональным юристом. Он прекрасно знает систему изнутри, а значит, находясь на свободе, может оказать давление на свидетелей, потерпевших, либо уничтожить улики.

Следователь сделал паузу, обвёл зал взглядом и продолжил, повысив голос:

— Кроме того, Ваша честь, мы считаем, что гражданин Таранов психически нестабилен и представляет крайнюю социальную опасность. Вы только вдумайтесь! Он физически очень силён, можно даже сказать, аномально силён. Он в одиночку, с особой жестокостью разделался с пятью физически крепкими, взрослыми мужчинами! И за что? За то, что один из них просто случайно задел его плечом на улице! Таким неуравновешенным людям не место на улицах, они опасны для общества!

Я слушал этот спектакль, вцепившись пальцами в прутья решётки. «Случайно задел плечом». «Аномально силён». «Психически нестабилен». Красиво. Грамотно. Профессионально сфабриковано. Каждое слово подобрано так, чтобы у судьи в голове выстроилась картинка: бешеный маньяк нападает на мирных прохожих. И ведь подобрано неплохо, надо отдать должное. Если не знать, как дело было на самом деле, можно и поверить.

— Ваша честь, защита категорически возражает! — Маньков вскочил со своего места. — Требование следствия абсурдно и избыточно. Мы просим избрать меру пресечения в виде запрета определённых действий или в крайнем случае домашний арест.

Олег Борисович взял в руки стопку бумаг и потряс ей в воздухе. Жест был театральный, нарочитый, но в суде это работает — судьи тоже люди, и визуальный образ стопки документов действует на них не хуже аргументов.

— Мой подзащитный ранее не судим. До этого сфабрикованного инцидента у него не было ни одного, подчёркиваю, ни одного административного штрафа! Вот потрясающая характеристика с места работы, где он на хорошем счету. А вот — письменные поручительства и характеристики от его соседей по дому. Сплошной позитив! Все знают Илью как исключительно воспитанного, интеллигентного человека, совершенно несклонного к агрессии.

Я смотрел на эти бумаги в руках шефа и медленно начинал понимать, как он провёл ночь. Вот почему он выглядел так, будто не спал вообще. Маньков всю ночь мотался по моему дому, будил соседей, звонил в двери. Просил, уговаривал, объяснял, совал под нос бланки характеристик. В три часа ночи, в четыре, в пять. Собирал подписи и характеристики, чтобы вытащить меня. Он сделал максимум за крайне ограниченный отрезок времени.

— Более того, Ваша честь, — голос Манькова зазвенел от напряжения, — мы заявляем, что это на моего подзащитного было совершено вооружённое групповое нападение! Он был вынужден защищать свою жизнь! И я, как его адвокат, докажу в ходе следствия, что пределы необходимой самообороны превышены не были.

После этого Маньков сел, а я мысленно выдохнул. Отработал шеф блестяще. С такими характеристиками и с чистой биографией отправлять меня в СИЗО не было никакого процессуального резона. Максимум — домашний арест. С электронным браслетом на ноге, с запретом покидать квартиру, но дома. Оттуда я смогу координировать действия соседей по видеосвязи, буду помогать шефу по рабочим делам. Это не катастрофа. Это вполне терпимо.

Затем судья дал слово мне. Я встал, расправил плечи, посмотрел прямо на него, затем на следователя и произнёс:

— Ваша честь, господин следователь. Мы все здесь — коллеги. Мы все юристы и служим закону! И вы, как профессионалы, не можете не видеть, что это дело шито белыми нитками. Меня откровенно подставляют, пытаясь выбить из игры из-за моей профессиональной деятельности и конфликта с крупным девелопером. Наша общая задача — помогать торжеству закона, а не плодить беззаконие. Нужно вывести на чистую воду тех, кто стоит за этой фальсификацией, а не сажать невиновного в тюрьму!

Я сказал то, что хотел сказать — коротко, по существу и без истерики. Получилось, как мне показалось, достойно. Маньков, поймав мой взгляд, незаметно подмигнул. Его лицо выражало абсолютную уверенность: всё нормально, Илюха, мы их уделали, сейчас поедешь домой.

Судья снял очки, протёр их полой мантии и положил перед собой. Потом несколько минут он в полной тишине изучал предоставленные документы, методично перелистывая страницу за страницей — заявления «потерпевших», медицинские справки о побоях, мои характеристики от соседей. Перечитывал отдельные абзацы. Возвращался. Листал снова. Наконец поднял взгляд на следователя.

— У вас недостаточно улик для обвинения, вы не находите? — сухо поинтересовался судья. — Картина, мягко говоря, неубедительная.

Маньков после этих слов откинулся на спинку стула и расслабил плечи. Заседание катилось к финалу, и финал этот нам пока нравился.

Но следователь вдруг засуетился. Он полез в свою пухлую папку и извлёк на свет листок бумаги, густо исписанный корявым почерком.

— Ваша честь, времени на подготовку было критически мало, — зачастил он, делая шаг к судейскому столу. — Да и показания эти мы получили только сегодня утром, буквально перед заседанием.

Я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Не от страха, а от профессионального чутья. Документ, извлечённый в последнюю секунду — это всегда плохой знак. Это значит, что у обвинения есть козырь, который они придерживали до последнего.

Судья недовольно нахмурился и спросил:

— Какие ещё показания?

Следователь подошёл вплотную к судейскому столу и положил листок перед судьёй с таким лицом, с каким кладут на стол выигрышный лотерейный билет.

— У нас появился прямой свидетель, ваша честь! — заявил следователь. — Человек, который собственными глазами видел, как гражданин Таранов первым напал на потерпевших.

Маньков мгновенно подобрался. Расслабленная поза пропала, корпус подался вперёд.

— Ну вот, началось в колхозе утро. Подставные свидетели пошли в ход! — громко возмутился Олег Борисович и вскочил с места. — Ваша честь, обращаю ваше внимание: это грубейшее процессуальное нарушение! Почему сторона обвинения просит приобщить к делу документы, с которыми защита не была ознакомлена заранее? Я категорически протестую!

Судья не отреагировал. Он взял листок, поднёс ближе к глазам и начал читать. Лицо его не менялось.

— И чьи же это свидетельские показания? — не поднимая головы, спросил судья. — Очередного случайного прохожего, который удачно гулял ночью по пустому району?

— Никак нет, ваша честь, — ответил следователь. — Это сотрудник магазина. Драка происходила буквально у него на глазах.

— И что же этот ваш зоркий продавец там пишет⁈ — спросил Маньков.

— То же самое, что заявляют потерпевшие, господин адвокат, — ответил майор. — Свидетель утверждает, что гражданин Таранов сначала спровоцировал словесную перепалку, а затем целенаправленно начал избивать прохожих. Сначала одного, а потом и всю их компанию. Причём делал он это, цитирую, «с особой жестокостью, добивая ногами даже тех, кто уже упал и не оказывал сопротивления»! Поэтому ни о какой необходимой самообороне здесь вообще речи быть не может. Это хладнокровное избиение!

Я стоял в клетке и слушал, и с каждым словом понимал всё отчётливее: ловушка захлопнулась. Продавец из магазина, свидетельские показания, полученные «только сегодня утром». Они всё рассчитали: дали Манькову выложить козыри, дали мне произнести красивую речь, и ровно в тот момент, когда судья начал сомневаться в обвинении, достали своего свидетеля. Грамотная, холодная и очень профессиональная работа.

— Вы не можете принимать свидетельства, вытянутые из рукава в последнюю секунду! — воскликнул Маньков. — Этот ваш так называемый свидетель…

— Я сам решу, что мне делать! — перебил шефа судья.

Маньков замолчал. В зале наступила тишина, которая длилась секунд пять, после чего судья произнёс:

— Выслушав доводы сторон, изучив представленные материалы, суд постановил… ходатайство следствия удовлетворить! Избрать в отношении подозреваемого Таранова Ильи Сергеевича меру пресечения в виде заключения под стражу с содержанием в следственном изоляторе сроком на два месяца!

Удар молотка прозвучал как выстрел. Маньков побледнел. Несколько секунд он стоял молча, опираясь руками о стол. Потом выдавил:

— Это… это позор! Я сегодня же отправлю жалобу.

Судья безразлично пожал плечами и ответил:

— Ваше право.

Потом он встал и вышел через боковую дверь. Заседание было окончено.

А я стоял в клетке, держась за прутья, и пытался осмыслить то, что произошло. Два месяца СИЗО. Не домашний арест, не запрет определённых действий, а СИЗО!

Я находился в состоянии глубокого шока. Реальность происходящего отказывалась укладываться в голове. Меня, Великого Иллитара и Верховного Трибунала отправляли в СИЗО коррумпированные аборигены. Эта планетка однозначно заслуживала того, чтобы быть уничтоженной! Только вот чтобы вынести ей приговор и исполнить его, для начала нужно было выйти на свободу.

Маньков тем временем собирал бумаги, руки у него тряслись. Он поднял на меня взгляд, и я прочитал в его взгляде всё: злость, вину и бессилие. Он сделал всё, что мог, но этого не хватило. Мы проиграли.

— Илья, — тихо сказал шеф, — я подам апелляцию. Сегодня. Прямо сейчас. Я буду жаловаться в прокуратуру. Я этого так не оставлю.

— Я знаю, Олег Борисович, — ответил я. — Я знаю.

* * *

Меня привезли в СИЗО. Но вместо распределителя сначала завели в тесную комнату для допросов. Стол, два стула, лампа. Другое здание, другой адрес, а комната один в один: тот же привинченный стол, тот же линолеум, тот же неприятный казённый запах.

За столом сидел мой старый знакомый — следователь. Он уже снял пиджак, ослабил галстук и расположился на стуле с видом человека, который доволен проделанной работой и не считает нужным это скрывать.

— Ну что, гражданин Таранов? — он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. — До вас наконец начало доходить, в каком вы положении?

Я молча пожал плечами, стараясь ничем не выдать того, что творилось у меня внутри. Главное — не дать ему увидеть, что я раздавлен. Он именно этого ждёт. Ждёт, что я сломаюсь, начну просить, торговаться, умолять. Не дождётся.

— Это временно, — спокойно сказал я. — Мой адвокат выдернет меня отсюда. Рано или поздно.

Следователь неприятно ухмыльнулся.

— Эх, несговорчивый вы человек, Таранов. Рано или поздно, говорите? Лишь бы не было слишком поздно. Конвоир!

Дверь тут же открылась, будто конвоир стоял за ней и ждал команды. Он вошёл, грубо заломил мне руки за спину и защёлкнул наручники. Мы пошли по длинным коридорам изолятора: бетонные стены, покрашенные в мутно-зелёный цвет, тяжёлые, железные двери с глазками и кормушками, тусклые лампы.

Следователь шёл позади. Возле одной из камер мы остановились. Конвоир лязгнул ключами, отпер замок и снял с меня наручники. Следователь грубо толкнул меня в спину, направляя в камеру, и громко крикнул:

— Входи, коллега!

Я упёрся руками в дверной косяк и заглянул внутрь. Полумрак, духота, и в этом полумраке люди. Много людей. Слишком много для такого помещения. Я обернулся к следователю и сказал:

— Минуточку. А почему здесь так много народа? Это прямое нарушение статьи двадцать три сто третьего Федерального закона! Норма санитарной площади в камере на одного человека должна составлять не менее четырёх квадратных метров, а у вас тут явный перелимит!

Следователь мерзко осклабился и ответил:

— Вот тебе сейчас там, в камере, всё популярно и объяснят про квадратные метры. И про лимиты, и перелимиты. А утром ты у меня всё подпишешь как миленький.

Меня с силой запихнули внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась, лязгнув тяжёлым засовом.

Я осмотрелся. Камера была тесной и прокуренной — метров двенадцать от силы, с крошечным зарешеченным окном под самым потолком, через которое сочился мутный свет. Вдоль облупленных стен стояли четыре койки: две двухъярусные железные шконки с провисшими сетками. На полу под нижними нарами валялись пластиковые бутылки, окурки, какие-то тряпки. В углу стояла параша, кое-как отгороженная грязной занавеской. Неприятный, тяжёлый запах ударил в нос сразу и всерьёз.

Вместе со мной в этом пространстве находилось шесть человек. Четыре койки на шесть человек. Получалось, что двое должны спать на полу. Или все по очереди. Невероятное нарушение норм.

Не успел я толком прийти в себя, как ко мне подошёл здоровенный, наголо бритый мужик в порванной майке, обнажавшей мускулистые руки и грудь, густо забитые синими тюремными наколками. Ростом он был на голову выше меня, шеи почти не было — голова сидела прямо на трапециевидных мышцах. Шёл он медленно, вразвалочку.

— Так ты у нас тоже мусорок? — хрипло спросил он, подойдя вплотную.

— Я вас не понимаю, — спокойно ответил я.

— Ты дурку-то не включай! Чё тебя мусор «коллегой» назвал?

— Я юрист, — пояснил я. — В некотором роде мы со следователем коллеги по правовой сфере.

По камере прокатился смех — хриплый, раскатистый, от нескольких глоток сразу. Но бугай не засмеялся. Он скрестил руки на широкой груди и с вызовом уставился на меня сверху. В этот момент с нижней шконки лениво поднялся ещё один заключённый — мелкий, щуплый, с бегающими глазками и выцветшей наколкой на костлявом предплечье. Он подошёл ближе, встал сбоку от бугая, ткнул в меня пальцем и сказал:

— Ну давай, юрист, рассказывай.

— Что рассказывать? — не понял я.

Бугай с щуплым переглянулись, они явно разыгрывали передо мной заученную местную комедию.

— Да то, что здесь все рассказывают, — ответил здоровяк. — Про то, что ты ни в чём не виновен, а тебе, бедолаге, дело шьют.

— Но я действительно невиновен… — серьёзно ответил я.

Камера взорвалась хохотом. Щуплый развёл руками и провозгласил:

— Да здесь все невиновные!

— Правда? — искренне удивился я.

— Ага, — буркнул бугай.

— Но как вас тогда… за что вас посадили, если вы ничего не нарушали?

Очередной взрыв гогота оглушил меня. И тут до меня окончательно дошло: они надо мной просто откровенно смеялись, принимая за полного дурака. Мой процессуальный гнев мгновенно пересилил чувство самосохранения.

— Зря вы смеётесь, — жёстко отрезал я, выпрямив спину и глядя прямо на бугая. — Я невиновен, и я докажу это!

Щуплый сплюнул на пол, усмехнулся и сказал:

— Ух, какой смелый. Ментам он доказывать что-то собрался. Да плевать они хотели на твои доказательства!

— Если знать свои права и грамотно отстаивать их, то плевать у них не получится! — парировал я.

Бугай несколько секунд смотрел на меня молча, потом издевательски произнёс:

— Какой смешного фраерка нам сегодня мусора подогнали. Ну-ка, юрист, давай, расскажи нам про наши права, а мы тут посмеёмся.

— В этом нет ничего смешного! — заявил я и почувствовал, как внутри поднимается профессиональный азарт, который появлялся каждый раз, когда кто-то пытался убедить меня, что закон не работает. — Но если вы действительно желаете знать, я вам расскажу!