Кабинет следователя в Центральном отделении выглядел именно так, как и полагается кабинету, куда люди попадают не по собственной воле. Стены были выкрашены в тот особенный серо-зелёный цвет, который не встречается нигде, кроме казённых учреждений, и который, похоже, специально подбирают, чтобы человеку хотелось сознаться во всём и поскорее уйти. Краска местами пузырилась и облупилась, обнажая предыдущий слой, тоже серо-зелёный, только темнее. На единственном окне стояла решётка, в углу горбился тяжёлый металлический сейф с облезлой эмалью, а посреди комнаты располагался массивный канцелярский стол, намертво прикрученный к полу стальными уголками. Мой стул, кстати, тоже оказался прикручен. Надо полагать, чтобы подозреваемые не бросались мебелью. Или не убегали вместе с ней.

Я сидел на этом стуле, стараясь держаться максимально уверенно, хотя, честно говоря, обстоятельства не располагали. Шнурки из ботинок вытащили ещё на оформлении, ремень тоже забрали. Брюки приходилось периодически подтягивать. Ничто так не подрывает уверенность в себе, как необходимость придерживать штаны руками.

Напротив меня за столом лениво перебирал какие-то бумажки следователь, которому передали моё дело. Мужик лет сорока пяти, грузноватый, с залысинами и тяжёлыми мешками под глазами в звании майора. Форменная рубашка у него была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук ослаблен и съехал набок. У человека явно был длинный рабочий день, и появление под занавес этого дня ещё одного задержанного майора явно не радовало.

— Ну что, гражданин Таранов, — начал следователь, не поднимая головы от своих бумажек. — Упорствовать будем или сразу чистосердечное оформим? Скостим срок за сотрудничество со следствием.

— Статья пятьдесят первая Конституции, — ответил я спокойно, как на переговорах с клиентом. — Никаких показаний, никаких бесед по душам и никаких чистосердечных признаний без присутствия моего адвоката. До его приезда я отказываюсь отвечать на любые вопросы.

Майор наконец оторвался от бумажек и посмотрел на меня. Без удивления и раздражения. Похоже, он заранее знал, что услышит именно это, и уже подготовил следующий ход.

— Вы же сам юрист? — он откинулся на стуле и сложил руки на животе. — Или понимаете, что не вытянете? Правильно понимаете.

И, не дожидаясь моей реакции, он взял со стола тонкую картонную папку, раскрыл её и веером разложил передо мной несколько исписанных листов формата А4. Пять штук. Аккуратно, почти с гордостью, одну рядом с другой.

Я скользнул глазами по шапкам документов. Заявления. Типовая форма, рукописный текст. Одно, второе, третье… пятое. Глаза выхватывали обрывки фраз из текста: «…шли, никого не трогали… внезапно напал гражданин Таранов… наносил удары с особой жестокостью…»

Пять заявлений — пять «пострадавших». Текст у всех, судя по беглому взгляду, написан разным почерком, но формулировки подозрительно похожи, будто кто-то диктовал под копирку. Профессиональный юрист во мне мгновенно это зафиксировал.

А вот непрофессиональная, человеческая часть меня в этот момент чувствовала себя паршиво. Меня подставляли. Грубо, нагло и наверняка не без участия кого-то сверху. Пятеро отморозков не пишут заявления в полицию одновременно и с одинаковыми формулировками. Им кто-то помог, кто-то продиктовал, кто-то скоординировал. И этот кто-то мог себе позволить давить на следствие.

Мне срочно был нужен Маньков. Как защитник, как свидетель любого процессуального нарушения и как человек, который может действовать не совсем по правилам.

— Мне нужен звонок, — сказал я, отодвигая от себя заявления. — Моему адвокату.

— Да пожалуйста, — следователь пожал плечами, вытащил из-за монитора стационарный телефонный аппарат и развернул его ко мне.

Я набрал номер Манькова. Гудки шли долго, секунд пятнадцать, и каждая секунда ощущалась как отдельная маленькая вечность. Наконец на том конце щёлкнуло, и раздался знакомый голос:

— Да, Таранов!

— Олег Борисович, я в Центральном… — начал я.

— Знаю, — резко перебил меня Маньков. — Я уже на подъезде к зданию, паркуюсь. Света дозвонилась, рассказала. Ни слова без меня не говори, ничего не подписывай, кроме протокола задержания. Жди!

Затем пошли короткие гудки, я положил трубку, посмотрел на следователя и сказал:

— Адвокат будет с минуты на минуту.

— Вот и славненько, — майор зевнул, прикрыв рот кулаком, затем достал из ящика стола бланк и положил перед собой. — А пока мы с вами формальности закроем. Протокол задержания, личный досмотр, изъятие вещей. Встаньте, руки на стол, ноги на ширине плеч. Понятые!

Он повысил голос на последнем слове, и дверь тут же приоткрылась. Зашли двое понятых. Мужчина и женщина, оба с потухшими лицами дежурных статистов, которые уже десятый раз за день подписывают чужие протоколы и мечтают только о том, чтобы их наконец отпустили домой.

Процедура прошла обыденно. Я встал, упёрся ладонями в стол. Следователь профессионально прохлопал меня по карманам, заставил вывернуть их наизнанку. Проверил подкладку куртки, швы, пояс брюк.

— Так… Ключи, бумажник, — майор выкладывал на стол изъятое, потом остановился и посмотрел на меня. — А где ваш мобильный телефон, гражданин Таранов?

— Дома оставил, — ответил я.

Следователь подозрительно прищурился, но настаивать не стал — дома так дома. Он заполнил протокол задержания, перечислив изъятые вещи, и протянул мне ручку. Я внимательно прочитал каждую строчку. Проверил, что после последней записи не оставлено пустых строк, куда можно было бы вписать что-нибудь потом. Убедился. Поставил подпись.

И ровно в этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Олег Борисович Маньков. В идеально сидящем костюме, с неизменным кожаным портфелем в руках, он выглядел так, словно явился не в отделение, а на заседание Верховного суда.

— Добрый вечер! Адвокат Маньков, — он показал удостоверение, держа его двумя пальцами, как показывают козырную карту. — Защищаю интересы гражданина Таранова. Что тут у вас за цирк с конями происходит, майор?

Следователь заметно подтянулся, расправил плечи, машинально поправил съехавший галстук.

— Никакого цирка, всё по закону. Начинаем допрос подозреваемого, — спокойно ответил майор, но прежней расслабленности в нём уже не было.

Маньков сел на свободный стул рядом со мной, положил портфель на колени, достал блокнот и ручку. Майор включил камеру в углу кабинета, красный огонёк мигнул и загорелся ровным светом. Затем следователь продиктовал дату и время, озвучил мои права, после чего перешёл к сути. Голос его стал казённым, монотонным, теперь он работал не на меня, а на камеру.

— Гражданин Таранов подозревается в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью группе лиц из хулиганских побуждений, — зачитал следователь, не отрываясь от бланка. — У нас имеется пять заявлений от пятерых пострадавших. Вот они, можете ознакомиться.

Он пододвинул веер заявлений к Манькову. Шеф взял их, пробежался глазами по первому, по второму. Перевернул третье, четвёртое, глянул на пятое. Положил обратно на стол. Лицо его при этом не выразило ровным счётом ничего.

— И к этим заявлениям, — следователь, явно наслаждаясь моментом, полез в папку и достал ещё несколько листов, — прилагаются медицинские заключения. Множественные ушибы, закрытая черепно-мозговая травма, сломанный нос, перелом двух рёбер. Ваш подзащитный, Олег Борисович, устроил на улице настоящую бойню.

Произнёс он это с таким удовольствием, что я почти физически ощутил, как он мысленно потирает руки.

— Это всё слова и бумажки, которые можно купить в любой травматологии, — спокойно парировал Маньков, даже не взглянув на медицинские заключения. — Факты где?

— А факты вот! — майор торжествующе развернул к нам экран своего ноутбука и нажал на воспроизведение.

На экране появилось видео, снятое на камеру мобильного телефона. Качество отвратительное, картинка дёргалась и плыла. И на этих кадрах я, собственной персоной, с размаху отправляю одного из бандитов в глубокий нокаут, в то время как двое других уже валяются на асфальте. Удар у меня на видео выглядел жёстко и крайне убедительно. Затем я разворачиваюсь в сторону камеры, и запись резко обрывается — чёрный экран.

Я смотрел на эту запись и понимал, что выглядит это действительно скверно. Без контекста, без начала и причины: просто мужик молотит людей в подворотне. Любой судья, увидев это видео, задаст ровно один вопрос: а что было до? И вот этого «до» на записи не было.

— Ну как? — следователь откинулся на стуле. — Впечатляет?

— Нет! — заявил я. — Видео обрезано! Где начало конфликта? Где тот момент, когда они окружили меня и первыми начали драку⁈

Следователь откровенно рассмеялся мне в лицо. Нагло, на камеру.

— А другого видео нет, гражданин Таранов. Парень, который снимал, так испугался вашей немотивированной агрессии, что успел зафиксировать только финал, когда вы его товарищей уже покалечили. Какое видео нам передали — такое и приобщили к делу.

— Вы вообще сами слышите, насколько нелепо звучит ваше обвинение? — я сжал кулаки. — Посмотрите на меня. Я юрист, а не профессиональный боец без правил! Вы всерьёз хотите сказать, что я один, вечером после работы, просто так напал на пятерых здоровых амбалов и жестоко избил их в подворотне?

Майор пожал плечами. Мол, мне ваши мотивы неинтересны. Мне интересно протокол заполнить.

— К тому же я сам написал на них заявление о вооружённом нападении и попытке ограбления в ту же самую ночь! — добавил я. — И его приняли! Я звонил по номеру 112, вызов зафиксирован. Почему эти данные не приобщены к материалам дела? Почему я подозреваемый, а не потерпевший⁈

— Вы же вроде как юристы? — усмехнулся следователь и посмотрел на меня и шефа с ленивым превосходством. — Должны понимать, что это так не работает. Очевидно, что, избив этих людей, вы испугались последствий и обратились в полицию. А у пострадавших совершенно другая версия. Они пишут, что один из парней просто случайно зацепил вас плечом на улице. Извиниться не успел — вы начали хамить. Слово за слово, завязалась словесная перепалка. Потом вы сцепились один на один. Остальные четверо, как добропорядочные граждане, кинулись вас разнимать. Но вы, гражданин Таранов, внезапно обезумели, проявили немотивированную агрессию и жестоко избили всех растаскивающих.

— Вы сами-то в этот бред верите? — спросил я.

На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Следователь подался вперёд, навалился грудью на стол и заговорил тише, без казённых интонаций, по-человечески. Точнее, изображая «по-человечески»:

— А мне верить не положено, мне положено факты фиксировать. Я вам по-человечески советую, Таранов. Поэтому и советую: пишите чистосердечное. Пять потерпевших, все показания сходятся слово в слово. Плюс видеозапись. Статья тяжёлая. А если признаетесь прямо сейчас — оформим как состояние аффекта или превышение пределов необходимой обороны. Дадут условный или минималку. Подумайте.

— И пусть ещё ограбление банка на себя возьмёт и пару висяков, ага, — усмехнувшись, произнёс Маньков. — По совокупности признаний скидка будет.

— Я вас не понимаю, — сухо ответил на это следователь.

— Майор, вы бы голос разума включили, тогда бы поняли, что предлагать такие вещи профессиональному юристу — всё равно, что код из СМС просить. С дураком, конечно, сработает, но мы вроде как не дураки.

— Я должен был предложить вам вариант смягчить наказание.

— Какое ещё наказание? Вы сначала докажите, что мой подзащитный виновен.

— Докажем, — уверенно заявил майор.

— Вы всерьёз будете в суде доказывать, что один уставший офисный работник бросился на пятерых здоровых лбов и раскидал их, пока они «мирно пытались его разнять»? — уточнил Маньков. — Это же процессуальное самоубийство. Дело рассыплется на первом же заседании!

— Вот суд пусть и разбирается, кто там на кого бросился, — огрызнулся майор, которому не понравилось, что с ним так разговаривают. — А пока суд да дело, ваш подзащитный отправляется в ИВС. До избрания меры пресечения.

Он нажал кнопку вызова конвоя на столе, показывая, что разговор был окончен. Да и я понимал, что спорить дальше бесполезно — маховик системы уже запустили. Пять заявлений, медицинские заключения, видео, протокол, дата, время, камера пишет — машина заработала. Остановить её прямо здесь, в этом обшарпанном кабинете, не мог бы никто.

Когда в кабинет вошли двое рослых конвоиров в форме, Маньков поднялся, шагнул ко мне и крепко пожал руку.

— Держись, Таранов, — сказал шеф. — Ни слова никому не говори, ни с кем в камере не откровенничай, ничего не подписывай. Завтра утром, скорее всего, состоится суд по мере пресечения, и я вытащу тебя оттуда, чего бы мне это ни стоило. Я их на куски порву за этот беспредел.

— Спасибо, Олег Борисович, — ответил я, стараясь держаться максимально спокойно.

Меня вывели из кабинета. Конвоир шёл впереди, второй позади, оба молчали. Мы прошли по длинному коридору с такими же серо-зелёными стенами, мимо закрытых дверей с табличками, мимо информационного стенда с пожелтевшими объявлениями о профилактике правонарушений, мимо питьевого фонтанчика, из которого, судя по ржавым подтёкам, не текла вода с прошлого десятилетия.

Потом спустились по лестнице на цокольный этаж, и конвоир остановился у одной из дверей, загремел связкой ключей, провернул замок. Дверь открылась с протяжным скрипом, и конвоир посторонился, пропуская меня внутрь.

— Заходи! — коротко бросил он.

Я шагнул в камеру. Дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым металлическим грохотом. Щёлкнул замок. Всё. Один звук, и ты отрезан от мира: от телефона, от людей, от любой возможности что-то сделать.

Камера была рассчитана человек на шесть, но оказалась пустой. Спёртый воздух был пропитан запахами сырости и дезинфекции. Тусклая лампочка за металлической сеткой на потолке давала мутный желтоватый свет, от которого все углы казались грязнее, чем были на самом деле.

Стены были покрыты облупившейся масляной краской, местами исцарапанной надписями. Я не стал вчитываться. Маленькое окошко под самым потолком, забранное двойной решёткой, пропускало тонкую полоску уличного фонарного света. Железные нары вдоль стен, тонкий полосатый матрац, слежавшийся до толщины блина. В углу, за бетонным полуразрушенным бортиком, нечто, являвшееся, видимо, «санитарным узлом».

Я медленно подошёл к нарам и сел. Закрыл глаза. Открыл. Усмехнулся. Ещё несколько часов назад я сидел на дома кухне, ел вкуснейшую домашнюю стряпню, слушал, как племянница рассказывает про успехи у репетитора, и строил планы на партнёрское будущее в конторе Манькова. А теперь я сижу на железной шконке в изоляторе временного содержания, без шнурков, без ремня и телефона, по сфабрикованному делу.

Забавный поворот. Впрочем, нет. Не забавный. Я упёрся спиной в холодную стену и начал раскладывать ситуацию. Без эмоций, без паники, по пунктам, так, как я раскладывал бы чужое дело.

Пункт первый: с чисто юридической точки зрения, я действительно превысил пределы необходимой обороны в той драке. Это был факт, от которого не отмахнуться. В тот момент адреналин и энергия Ядра взяли верх. Я вломил этим бандюкам от всей души, бил жёстко, на поражение. Мог бы остановиться после первого, может, после второго. Не остановился. Это минус. Хорошо, конечно, что я никого не убил, хотя мог. В этом случае всё было бы намного хуже, но утешением это было слабым.

Пункт второй: вывернуть ситуацию так, будто я сам из хулиганских побуждений напал на пятерых мирных прохожих — это была уже не натяжка и не следственная ошибка. Это была тщательно спланированная подстава. Пятеро заявлений, написанных в одно и то же время, с одинаковыми формулировками. Обрезанное видео. Медицинские заключения. И следователь, который не задал мне ни одного уточняющего вопроса, зато сразу предложил чистосердечное. Всё это не просто пахло заказом, это стопроцентно был заказ и подстава.

Пункт третий, и это был самый паршивый пункт: момент для удара был выбран идеально. Если я сейчас пойду по этапу, всё, что я выстраивал последние недели, рухнет. Света. Как только меня закроют, опека моментально заберёт племянницу и отправит обратно в деревню, в ту беспросветную глушь, к бабушке, откуда девочка отчаянно пыталась вырваться. Все её репетиторы, все её усилия, все её мечты о нормальном будущем, об университете — всё сгорит.

И соседи. Стоит мне исчезнуть, и линия защиты против наглого застройщика рассыплется. Без юридической поддержки люди просто не выстоят. Их дожмут, сломают и выселят из родных квартир в опасную для жизни недостройку. Несколько десятков семей зависели от того, выйду я завтра из этого здания или нет.

Да и просто мне не хотелось в тюрьму. Сидеть за решёткой на пустом месте, из-за подставы… Нет, не так я планировал провести ближайшие годы.

Откинувшись к стене, я уставился в потолок. Лампочка за сеткой чуть подрагивала, и на потолке плясало жёлтое пятно. Где-то далеко, за несколькими стенами, что-то гудело, то ли вентиляция, то ли водопровод. Но в целом было тихо. И вот в этой тишине я вдруг рассмеялся. Нервно и громко.

Я смеялся, потому что ситуация была действительно смешная, если посмотреть на неё со стороны. Я — Великий Иллитар! Верховный Трибунал! Сущность, чьего приговора боялись разумные в тысячах обитаемых миров. Я тот, кто вершил абсолютное правосудие и судил по законам, неподвластным обычным смертным. Моего слова было достаточно, чтобы низвергнуть правителя, уничтожить империю, стереть цивилизацию.

И вот теперь этот самый Верховный Трибунал сидит на железной шконке в ИВС Центрального отделения полиции города Тулы, без шнурков и без ремня, по статье за банальную уличную драку с пятью гопниками. И более того, может присесть за это дело в тюрьму на реальный срок.

Какая же злая ирония!

* * *

Уважаемые читатели!

Тут нас посетила одна крайне интересная идейка. А не сделать ли нам отдельную историю про нашего всеми обожаемого Манькова? Написать драйвовый спин-офф про становление Олега Борисовича и его самые первые шаги на ниве юриспруденции? Да еще и в формате дикого правового беспредела на фоне 90-х?

Если вам было бы интересно почитать такое — напишите в комментариях «Даешь Манькова!».

Обещаем посчитать каждого и учесть любое мнение! Поехали?)))