Жлобинский район

2 июня 1942 года

В санитарной землянке было сумрачно и душно, несмотря на то что на улице ярко светило солнце и гулял свежий ветерок. Зося неподвижно сидела на чурбаке возле нар и не сводила воспаленных глаз с Алеся. Тот лежал под накинутой шинелью совершенно неподвижно. Его грудь едва-едва вздымалась, а лицо сливалось по цвету с серой тряпицей на лбу. В сознание он всё ещё так и не пришёл.

— Командир, — вдруг раздался с соседних нар хриплый голос Михася, — ну скажи ты им, пусть хоть на свежий воздух пустят. Задохнусь скоро!

Я медленно повернулся к нему. Михась тут же возбуждённо приподнялся на локтях и, зло комкая край соломенного тюфяка, продолжил возмущаться:

— Лежи и терпи, — строго ответил я. — Начнешь прыгать, швы разойдутся. Зашивать по-живому заставлю.

— Да кто прыгать-то собрался! — обиженно буркнул Михась. — Мне бы только на свет божий взглянуть, на людей посмотреть. Я ж тихонечко, по стеночке обопрусь и постою…

— Я тебе постою. Дернешься — рана в боку закровит, опять кровотечение откроется. Тебя с того света еле вытащили, так что лежи и не вякай, — подала голос Зося. И снова, когда ей приходилось включать строгость, она как будто напрочь забывала про заикание. Она даже не обернулась, всё так же продолжая неотрывно смотреть на Алеся.

Михась тяжело вздохнул, какое-то время обиженно сверлил её спину взглядом, а затем снова вздохнул и отвернулся к бревенчатой стене.

Я откинул тяжелую дерюгу у входа, заменявшую дверь, и выбрался наружу. Свежий лесной воздух ударил в лицо. Ноги гудели от усталости, в ушах стоял звон. Однако расслабляться было некогда.

В Малиннике вовсю кипела работа, со всех сторон доносился стук топоров. Ребята заготавливали дрова для костров. Кроме трофейных котелков у нас ничего не было, поэтому, чтобы наварить тушенки, древесины требовалась прорва, да и сам процесс выходил долгим и кропотливым.

Мои пацаны с суровыми лицами сплошь перемазались сажей и кровью. В мирное время им бы девчонок за косы дергать да на речку бегать, а сейчас они надрывались, тягая к огню тяжеленные бревна. Те угнанные коровы стали спасением от голода сразу для двух отрядов, но вместе с тем обернулись каторжным трудом. И вся эта огромная работа легла на плечи подростков, которые сами только-только вырвались из лап смерти. И все же никто тут не ныл, не возмущался и не боялся тяжелой работы. Каждый делал свое дело, прекрасно понимая, насколько это важно для нашего выживания.

Над поляной тяжело висел густой наваристый мясной дух. В голодное время от такого запаха у любого мигом свело бы живот, но сейчас он запросто мог стать для нас смертным приговором. В лесу этот шлейф разносился далеко по округе и был куда опаснее любого случайного шума, ведь он лучше всяких следов выдавал наше присутствие и мог легко навести на стоянку карателей, немецкий патруль или полицаев с собаками.

Я обошел кострища, над которыми булькали закопченные котлы, и направился к Василю. Наш юный завхоз сидел на корточках возле кучи принесенной ребятами тары, устало потирая виски перепачканными руками.

— Ну, докладывай, завхоз, — усмехнулся я и присел рядом на поваленное бревно, вытягивая перед собой гудящие ноги. — Что у нас по мясу?

Василь тяжело вздохнул и утер лоб рукавом, оставив на коже темные отметины от сажи.

— Сварить успели крохи, котелков-то мало, — мрачно ответил он. — В леднике мяса еще прорва дожидается. Что-то солью пересыпали, на лапник сложили и укрыли дерюгой — пока так полежит. Но работы с ним еще непочатый край, а у нас с тарой беда, Степан. Стеклянных банок с хуторов притащили с гулькин нос. Крынок глиняных пару десятков набрали, но этого все равно не хватит.

Он с раздражением кивнул на стопку пустых ребристых жестянок.

— А этот мусор малые приволокли от разбитого немецкого обоза. Пустые консервные банки. И на хрена, спрашивается? Крышек-то нет! Разве что вместо кружек использовать или прямо в них порции варить. А для долгих запасов они без толку…

— Не горячись, — остановил я его, подбирая одну банку.

Я повертел ее в руках, стирая большим пальцем налипшую землю. На тусклом рифленом металле четко проступали выдавленные латинские буквы — «Wehrmacht», а чуть ниже едва читалось «Rindfleisch» и год. Жесть была толстая, надежная.

— Железо нам сейчас ой как пригодится, — продолжил я. — В них и закатаем часть тушенки.

Василь уставился на меня, то ли удивленно, то ли возмущенно вытаращив глаза:

— Закатаем? Так а чем, командир? Пальцем я их заклею? Смальцем зальем… так от жести жир отойдет, воздух попадет, и протухнет все к чертям!

— А мы их наглухо запечатаем. Воздух не пройдет, — я покрутил банку. — Края сплющите обухом топора. А пацанов помладше да девчонок, тех, от кого толку здесь сейчас мало, отправь в бор. Пусть берут ножи, пустые жестянки, кружки, да хоть просто куски коры отдирают, и соскребают живицу со старых сосен.

К нам как раз подошел Мартын. С шумом сгрузив с плеча тяжелую охапку дров, он остановился рядом, с любопытством прислушиваясь к нашему разговору.

— Смолу, что ли? — Василь недоверчиво нахмурился. — И что с ней делать?

— Как принесут, растопите её в какой-нибудь жестянке на слабом огне, чтобы она совсем жидкой стала, как вода, — терпеливо объяснил я. — Бросьте туда пару горстей мелкой золы из костра и ложку жира, чтобы смола потом не высохла и не потрескалась. И вот этим горячим варевом густо зальёте сплющенные швы на банках. А как застынет — зубами не отдерёшь, намертво схватится, почище сургуча.

Василь приоткрыл рот, переводя обалдевший взгляд с меня на банку и обратно.

— Смолу… с золой? Да ну, сказки какие-то, — пробормотал он. — Первый раз о таком слышу. Оно точно держать будет? Откуда ты вообще такое выдумал, командир?

— Будет держать, не сомневайся! — усмехнулся Мартын, вытирая пот со лба, и подмигнул Василю. — Ты слушай нашего командира, он у нас головастый, котелок что надо варит! До войны, почитай, из библиотеки не вылезал, от книжек за уши было не оттащить. Начитался всякого про индейцев да робинзонов разных, вот теперь нас ихним фокусам и учит. Скажи спасибо, что еще не заставляет деревяшку о деревяшку тереть, чтоб искру высечь!

Пара пацанов у котлов тихо засмеялась. Я тоже невольно улыбнулся, но тут же посерьёзнел.

— Смех смехом, Мартын, а тары у нас маловато, — я вздохнул, покосился на завхоза и решительно произнёс: — Так, Василь, с жестянками решили. Теперь по тому мясу, что засолили. Тянуть нельзя, испортится даже в соли. Завтра его нужно переправить отряду Белого. У них там людей больше, тоже голодают, да и раненых до хрена.

— В мешках потащим? — Василь почесал затылок. — Стёп, соль ведь из сырого мяса сейчас сок потянет, сукровицу всякую. Через пару часов мешки насквозь промокнут. Мало того, что спины измажем, так еще и след по лесу оставим такой, что любая овчарка нас прямо до лагеря Белого доведет!

— Вот поэтому просто так в мешки кидать не будем, — я начал загибать пальцы. — Свободных отправляй к ручью. Пусть режут крапиву и лопухи, выбирают самые крупные. Засоленное мясо густо обкладываете крапивой — она не даст ему испортиться. Сверху внахлёст пеленаете лопухами.

— Лопух промокнет всё равно, — резонно заметил Мартын, присаживаясь рядом.

— Промокнет. Поэтому поверх пойдёт брезент, — продолжил я. — У нас в схроне лежат две старые немецкие плащ-палатки и кусок грузового тента. Режьте их на квадраты, заворачивайте лопухи в брезент наглухо, туго перевязывайте шпагатом, и только потом суйте в мешки. Сутки этот «пирог» продержится. Ни капли наружу не просочится.

Василь хлопнул себя по коленям.

— Ну, грамотей… Нет, правда, голова! — восхищенно выдал он. — Значится, так и сделаем. Фух, ну вроде с мясом всё раскидали.

— Не всё, — безжалостно обломал я его радость. Завхозу предстояло еще попотеть. — У нас осталась куча жил, мелких обрезков да пленок. Мы ж тушу в лесу в спешке рубили, вот этого неликвида прилично и набралось. Но на них мы ни банок, ни соли переводить не будем.

Василь тяжко застонал.

— Командир, побойся бога, у меня ж рук на всё не хватит! И так работы невпроворот. Что мне с этими ошметками делать? Съесть мы это за раз не съедим, да и жесткое оно всё, как резина.

— Режьте на тонкие полосы, — велел я. — Выройте узкие ровики, насыпьте туда углей и сушите это мясо до состояния сухаря. Чтобы в руках ломалось.

— И зубы потом об него ломать? — хмыкнул Мартын.

— А вот тут самое главное, — я посмотрел на них обоих. — Сухое мясо растираете камнями в труху. Прямо в пыль. Растапливаете нутряной жир и заливаете этот порошок. Получится густая каша. Её лепите в плотные комки и заворачивайте в марлю или чистые тряпицы. Жир застынет, и ткань станет как каменная. Это, Василь, может храниться месяцами без всякого ледника. И места занимает в пять раз меньше. Зимой кинул горсть в кипяток, и вот тебе навар и сытость.

Василь смотрел на меня совершенно круглыми глазами. Мартын даже присвистнул.

— Мясная пыль с жиром… — прошептал завхоз. — Ну ты точно профессор. Да как ты всё это в голове держишь?

— Захочешь выжить, вспомнишь всё прочитанное, — сухо ответил я, поднимаясь. Шутки кончились, реальность снова навалилась тяжелым мясным запахом. Окинув взглядом лагерь, я повысил голос: — И ещё одно. Самое важное.

Ребята отвлеклись от работы и разом замолчали, внимательно глядя на меня.

— Костры. Жгите только сухую ольху или дубняк. Я видел, что малые сосну в огонь подкинули, от неё дым пошёл чёрный. Нам дым сейчас означает верную смерть. Как только банки запечатаете и они остынут, сразу прячьте в яму и лапником укрывайте. Запах от лагеря идёт такой, что в Денисовке скоро полицаи слюной захлебнутся.

Я развернулся и пошёл к краю поляны. Ветер тянул с севера, унося наш плотный, сытный дух прямо в сторону леса. Надо было срочно идти проверять дозоры.

Ребята заканчивали закатывать только первую партию банок. Переработать три туши за один день было нереально. С нашими котелками и скудным запасом тары возни предстояло еще минимум на пару суток. Готовую и остывшую тушёнку тут же укладывали в глубокую яму, засыпали землёй и прятали под лапником. Мясной дух всё ещё густо висел в воздухе, но постепенно рассеивался. Это радовало, однако впереди оставался непочатый край работы.

Неподалёку лохматый Гром с урчанием рвал зубами брошенный ему жилистый обрезок — комок из хрящей и кровавых плёнок. Пёс прижимал неподатливое угощение мощными лапами к земле, методично и с силой работая челюстями, но даже за едой не расслаблялся — шерсть на холке то и дело подрагивала, а уши постоянно стригли воздух, вылавливая малейшие шорохи из чащи.

Я обвёл глазами стоянку. Свободных рук в лагере сейчас не было. Все по уши в крови, жире и саже возились с тушами. Но внешнее охранение никто не отменял, поэтому придется выдергивать людей прямо из-за работы.

Кастусь, по локоть в крови, ловко орудуя ножом, распускал мясную мякоть на небольшие куски — как раз под размер банок. Игнат, до этого в два темпа выкопавший здоровенную яму под схрон, тяжело дышал, сидя на поваленном стволе, и перематывал сбитые портянки. Тарас с Микулой, надрываясь, тащили из чащи очередную огромную охапку дров.

Чуть поодаль, возле кучи с остывающими банками, на секунду привалился к дереву один из новеньких. Худенький, почти прозрачный паренёк лет шестнадцати. Имени его я пока не знал. После того ада, который такие, как он, пережили в Красном Береге, эти дети редко смотрели в глаза и держались особняком, словно каждую секунду ожидая удара. Паренёк казался тихой, бесплотной тенью, но я уже успел приметить за ним одну вещь: он ходил по лесу так, будто у него вместо ног мягкие кошачьи лапы. Ни разу сухая ветка под ним не хрустнула, ни один лист не зашуршал. Такие не бьют себя кулаком в грудь и не хвастаются, но в разведке им цены нет.

— Бойцы, отвлекитесь, подойдите сюда! — негромко, но так, чтобы услышали все, скомандовал я. — Разговор есть.

Ребята отложили свои дела и поспешили подойти. Встали полукругом, настороженно глядя на меня. Василь тоже оторвался от ямы-схрона, наскоро вытер жирные руки о штаны и шагнул поближе.

Я окинул их взглядом и сразу перешёл к делу.

— Так, слушайте все, — начал я. — Мясо мы прячем. Запах будем глушить, но это только полдела. Возни тут ещё на двое суток. Если немцы или полицаи нас учуют, они придут сюда. И мы должны их встретить не в лагере со спущенными штанами, а на подходе.

Я перевёл взгляд на Кастуся.

— Кастусь, ты назначаешься старшим. Берёшь Тараса, Микулу и… — я указал подбородком на худенького новенького. — И тебя. Как звать-то тебя, боец?

— Егор, — тихо, почти одними губами ответил парнишка, смущенно опустив глаза.

— Берёшь еще и Егора, — кивнул я Кастусю. — Выдвигаетесь за малинник, берите радиус подальше от лагеря. Рассредоточьтесь там так, чтобы перекрыть все подходы с той стороны. Сидите тише воды, ниже травы, не отсвечиваете. Если заметите немцев — ни в коем случае не вступать в бой. Ваша задача — быть нашими глазами и ушами. Чуть что заметили и сразу скрытно отходите, предупреждаете нас. Всё ясно?

Кастусь коротко кивнул:

— Ясно, командир, — ответил он и уже начал поворачиваться к своей группе, когда Игнат вдруг шагнул вперёд.

— А почему не я? — с вызовом бросил он, плохо скрывая раздражение. — Чего это Кастусь у нас типа командир? Он что, один справится? Я бы тоже мог разведкой командовать!

Кастусь мгновенно вспыхнул.

— Ты чего, берега попутал? — зло огрызнулся он, делая шаг навстречу Игнату. — Командир выискался…

— А ну, ша! Успокоились оба! — резко и жестко осадил я пацанов, шагнув между ними. — Вы мне тут ещё глотки друг другу перегрызите.

Я посмотрел на Игната. Я знал, что он спросит. Знал, что ему обидно и в нём играет уязвленная гордость.

— Ты остаёшься в лагере, — сказал я холодно и с таким нажимом, чтобы сразу отсечь лишние споры. — И не лезешь к Кастусю. У меня для тебя есть особое задание. Чуть позже всё объясню, а пока стой и жди моих указаний.

Не дав ему вставить и слова, я перевёл взгляд на остальных, возвращаясь к главной задаче:

— Теперь по Денисовке. Со мной идут Мартын, Роза, — я кивнул в сторону рыжей. Она тут же сверкнула глазами и победно усмехнулась. — И ещё трое из новеньких, кто постарше.

Я придирчиво пробежался взглядом по строю, выбирая подходящих.

— Вот ты, — я указал на плечистого, крепкого паренька. — Ты, — кивнул другому, лопоухому, с цепким, внимательным взглядом. И, отыскав глазами ещё третьего — неприметного, жилистого пацана, который держался спокойнее и собраннее остальных, добавил: — И ты. Вы идёте со мной в Денисовку. Аким, Гром!

Аким аж подскочил на месте от неожиданности. Брови удивлённо взлетели на лоб, рука машинально схватилась за пояс, где висела праща. Надо же, и его берут! Я лишь снисходительно усмехнулся:

— Рано радуешься. Вы с Громом у нас будете связными. Ваша точка — ровно посередине, между лесным лагерем и нами в Денисовке. Найдёте скрытную лёжку на полпути и ждёте. Гром — твои уши и охрана, он чужого издалека учует. Если поймешь, что у нас в деревне заваруха, сразу вместе с псом летишь со всех ног в лагерь, сообщаешь, чтобы высылали подмогу. Если на лагерь нападут — мчишься к нам. Ты — наша ниточка связи между группами, головой за это отвечаешь.

Аким радостно просиял — ещё бы, доверили такую ответственную задачу! Но тут же снова подал голос Игнат, яростно сверкнув глазами:

— А почему не я в Денисовку? — глухо и упрямо спросил он. — Я тоже могу. И уж точно не хуже Мартына. Я быстрее, я сильнее…

Мартын смерил его презрительным взглядом, скрестил руки на груди и лишь нехорошо усмехнулся, предпочтя мудро проигнорировать этот выпад.

— Ты горячий, — перебил я Игната, стараясь говорить спокойно, но так, чтобы он понял: это не обсуждается. — Я знаю твой характер. Увидишь немца или полицая — полезешь в драку. И это хорошо в бою, но в разведке это смерть. Не только для тебя, а для всех нас. Мартын не лезет на рожон. Если надо будет, я знаю, он вожмётся в землю, сольётся с грязью и будет лежать сутки. Не пискнет и не двинется, пока не получит приказ. А у тебя кровь кипит.

Игнат дёрнулся, открыл рот, чтобы огрызнуться, но я шагнул к нему вплотную, нависая и глядя прямо в глаза.

— Ещё раз будешь мне тут права качать перед строем, — голос мой лязгнул металлом, — пойдёшь нужники копать для всего лагеря. Я тебя один раз предупреждал, второй предупреждал. На третий раз жалеть не стану — переведу на хозработы. Будешь у меня до посинения землю рыть да дерьмо за всеми выгребать!

Игнат сглотнул. Мышцы на лице дрогнули, но он благоразумно закрыл рот. Одно дело пулю получить, а другое — перед пацанами в говночистах ходить.

— Я тебя не списываю со счетов, — добавил я чуть тише, но всё так же жёстко, чеканя каждое слово. — Ты сильный боец. И именно поэтому ты остаешься. У тебя будет своя задача, и ты мне нужен для неё с холодной головой. Понял меня?

В воздухе повисла тишина. Игнат стоял, сжав кулаки, его грудь нервно вздымалась. В нём хлестала пацанская гордость, и я видел, как тяжело он борется с собой. Всё, что он хотел сказать, было написано у него на лице. Но он пересилил себя и коротко, отрывисто кивнул.

Он отвернулся и зашагал к кустам, на ходу подхватывая винтовку. Я знал: он справится. Ему просто нужно время, чтобы проглотить обиду.

Я повернулся к Кастусю:

— Выступаете сейчас. Если всё будет тихо, то вернётесь через сутки и вас сменят другие. А заметите что-то подозрительное, тогда немедленно отходите назад.

Кастусь кивнул и жестом позвал своих. Тарас с Микулой подобрались, а Егор лишь глубже натянул кепку на глаза и скользнул следом за ними. Четверо пацанов один за другим полезли в лаз. Через минуту они уже бесшумно растворились в лесу.

Ко мне неслышно подошел Мартын и подождал, пока я обращу на него внимание.

— А мы когда выступаем? — негромко спросил он, кивнув в сторону, где лежала дорога на Денисовку.

— Ждем, — качнул я головой. — Я не могу лагерь совсем без командира оставить. Надо дождаться, когда дед Макар с Лизой вернутся. Как придут, узнаем вести из лагеря Белого и тогда сразу выдвигаемся.

Мартын с пониманием закивал и отошел к деревьям, проверяя снаряжение.

Я остался стоять посреди поляны. Работа кипела. Ребята всё ещё возились с мясом. Внутри у меня было неспокойно.

Я посмотрел на солнце, с трудом пробивающееся сквозь густые кроны сосен. Время шло. Макар и Лиза до сих пор не вернулись. Надо было ускорять отправку мяса к Белому, нам самим нужно было срочно выступать в Денисовку.

В тот самый момент, когда я решил, что ждать больше нельзя и придется уходить прямо сейчас, со стороны секретов послышался тихий условный свист — пичугой. Свои.

Ветки малинника затрещали, и оттуда, зло матерясь сквозь зубы, вылез дед Макар. Остановившись, он окинул меня донельзя мрачным, тяжелым взглядом. Следом за ним на поляну шагнул молодой мужик. Фамилия у него была, кажется, Солнцев, а вот имени я так с ходу и не вспомнил.

Я вглядывался в дрожащие кусты, пока, наконец, между листьями не мелькнула знакомая взъерошенная тёмная макушка. Лиза.

Только когда она выбралась на поляну, живая и невредимая, я позволил себе выдохнуть.