Жлобинский район

2 июня 1942 г.

Когда мы наконец вывалились из тернистого лаза в лагерь, в небе только-только занимался серый, промозглый рассвет. Я тяжело сплюнул, избавляясь от въевшегося в носоглотку привкуса чеснока и пороха. Утренний туман еще путался в кронах сосен.

— Сюда! — закричал я, тяжело оседая на землю рядом с волокушей. — У нас раненый! Нину с Зосей будите, живо!

Тишина спящего лагеря разорвалась в секунду. Из землянок посыпались заспанные ребята, на ходу запахивая ватники. Подскочили парни постарше, подхватили волокушу и бережно перенесли Алеся к ближайшему костру.

— Огонь раздувайте! Воду кипяти, живо! — раздавал я команды, чувствуя, как адреналин окончательно вытесняет усталость. — Тряпки нужны чистые! Спирт тащите!

Алесь вдруг сипло и надсадно застонал. Его веки дрогнули и приоткрылись. Он обвел нас мутным, лихорадочным взглядом, никого не узнавая, губы беззвучно зашевелились.

— Пить… — прохрипел он.

Потеря крови давала о себе знать. Моя фляга совсем опустела — мы выпили всё, пока я его тащил.

— Тарас, дай воды! — крикнул я и тут же добавил: — И возвращайся давай на пост, нечего тут торчать, без тебя справимся!

Взяв у парня флягу, я приподнял голову Алеся и осторожно влил ему в рот немного воды.

— Обезболивающее из трофейных аптечек тащите, живо! — скомандовал я. — Нужно хоть как-то притупить боль.

Едва проглотив лекарство, Алесь закашлялся и снова провалился в тяжелое забытье.

Сквозь толпу уже протискивалась Нина. Заспанная, светлые растрепанные волосы выбились из переброшенной через плечо косы. Ее и без того большие глаза сейчас испуганно таращились, став совсем огромными, пальцы судорожно вцепились в ворот накинутого ватника. Она с ходу упала на колени возле Алеся.

— Нож дайте, — попросила она срывающимся голосом.

Кто-то протянул финку. Нина начала вспарывать штанину, намертво склеенную запекшейся кровью и грязью. Когда ткань расползлась, оголив бедро, она в ужасе выдохнула. Лицо девушки мгновенно стало болезненно-бледным и растерянным, а губы мелко задрожали.

— Я… я не понимаю, — забормотала она, пятясь на четвереньках от страшного, кровавого месива. — Я лучше… Я сейчас… Я за Зосей!

Нина вскочила на ноги и бросилась обратно к землянкам — будить Зосю.

Вскоре та уже спешила к костру, на ходу набрасывая на плечи телогрейку. Маленькая и очень худенькая для своих четырнадцати лет, с растрепавшимися русыми волосами, Зося растолкала ребят, склонилась над Алесем и несколько долгих секунд молча разглядывала рану тяжелым, совсем недетским взглядом, сурово нахмурив брови.

— Плащ-палатку расстелите там, где светлее! — резко скомандовала она, на удивление ничуть не заикаясь.

Парни кинулись исполнять. Через пару минут Алесь уже лежал на плотном брезенте посреди поляны, в лучах утреннего солнца. При свете рана выглядела еще страшнее. Рваные края уходили глубоко в развороченную мышцу.

Нина, пытаясь взять себя в руки, схватила чистую тряпицу, наскоро смоченную водой из фляги.

— Я промою, — дрожащим голосом сказала она и опустилась рядом. Но я видел, как неудержимо ходят ходуном ее плечи и как трясутся руки. Тряпка порхала над бедром, и когда Нина попыталась коснуться краев раны, Алесь дернулся и зарычал от боли.

Плохи дела. Хотя этого и следовало ожидать, ведь одно дело — быть на подхвате у опытной Марыськи, подавать бинты да выполнять мелкие поручения, и совсем другое — самой брать на себя такую ответственность. Едва ли за столь короткий срок она успела привыкнуть к виду развороченной плоти и чужим страданиям.

Я мягко, но при этом уверенно перехватил ее запястье, стараясь не напугать девушку еще больше.

— Так не пойдет, — твердо сказал я, забирая тряпку. — С такими руками ты его только измучаешь. Отойди, Нина. Тебе надо успокоиться. Ты нам еще понадобишься, но сначала возьми себя в руки.

Я взглянул на Зосю. Она всё ещё хмурила брови, не отрывая взгляда от раны. Рядом были разложены медицинские инструменты, которые она сейчас торопливо протирала спиртом. Ее тоже била мелкая дрожь, но она вдруг отложила марлю и, почувствовав мой взгляд, подняла на меня глаза.

— Я… я м-могу попробовать, — тихо, с легкой запинкой произнесла она.

— Уверена? Насколько хорошо ты знаешь анатомию? — пристально глядя на нее, спросил я.

— М-мама… она всегда х-хотела, чтобы я стала не просто ф-фельдшером, как она, а настоящим врачом. Она у-учила меня всему, что знала сама. По к-книгам гоняла… — Зося сглотнула, внимательно вглядываясь в рваную рану, и вдруг побледнела еще сильнее. Понимание того, с чем именно придется столкнуться, явно накрыло ее с головой.

Она испуганно отступила от Алеся.

— Н-нет. Не б-буду. Я… я н-не… я не с-смогу! — быстро-быстро замотала она головой, и на глаза у нее вдруг резко навернулись слезы.

— Зося, у нас нет врача! — жестко отрезал я. — И взять его негде! Вся территория под немцами, сунешься в деревню — это верная смерть. Да и нет там никого: кто из докторов был, те либо на оккупантов работают, либо давно перебиты. Единственная, кого можно было бы притащить, — это Марыська, но до нее два дня пути туда и обратно. Он столько не продержится, сгниет или кровью изойдет!

— Я б-боюсь! — вдруг вскрикнула она сквозь злые, отчаянные слезы. — С-смотрите сюда! — она ткнула дрожащим пальцем в сторону раны. — П-пуля глубоко сидит. А вот тут… мамка учила, тут артерия главная идет! С-совсем рядышком! П-понимаешь⁈ Дрогнет рука, зацеплю ее — и всё! Кровь так хлынет, он у нас прямо тут за минуту помрет, мы даже жгут затянуть не успеем! Я не в-возьму такой грех на душу!

Над поляной повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как трещит сушняк в костре да сипло и натужно дышит Алесь. Я переводил взгляд с бледной, до смерти напуганной Нины на дрожащую, со слезами на глазах Зосю. Врача нет. Дороги назад нет.

Я выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. В памяти помимо воли всплыла другая картина. Из той, моей прошлой жизни, о которой здесь никто даже не догадывался.

Грязный, перепаханный взрывами окоп, едкий запах сгоревшего пороха и липкая кровь на моих руках. Кровь Сереги. Я тогда до последнего пытался остановить кровотечение, зажимал рану онемевшими пальцами, тянул его на себе, хотя у самого нога уже превратилась в кровавое месиво. Боролся, пытался его спасти, пока перед глазами не поплыл серый туман и я просто не отключился от болевого шока и потери крови. Мы тогда не дождались подмоги. Серега умер. А потом был госпиталь, белый потолок, тупая, сводящая с ума боль и приговор хирурга. Свою ногу я тогда потерял. Но тяжелее самой ампутации было то страшное, грызущее чувство бессилия — от того, что не смог, не удержал товарища на этом свете.

Но сейчас всё иначе. Я не ранен. У меня здоровое тело, целые руки и ноги, а разум давно научился отключать эмоции в критические моменты. За годы службы, после мясорубки реальных боев, я намертво выжег в себе любую панику. Мои руки отучились дрожать. И стоять в стороне, бессильно глядя, как уходит жизнь из моего боевого товарища, я больше не стану.

Я шагнул к костру, вытянул из ножен финку и сунул лезвие в самое пекло, в жаркие тлеющие угли. Огонь скупо обжег темную сталь.

— Значит, так, — сказал я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал хрипло, но при этом абсолютно спокойно и уверенно. — Если пулю не достать, он всё равно не жилец. Заражение крови или гангрена добьют его. Так что резать и тащить свинец оттуда буду я.

Я обернулся к застывшим в оцепенении девчонкам. Краем глаза заметил, что с задания уже вернулись ребята — в суматохе мелькнули Мартын и Максимка с добытыми крынками и банками. Сейчас было совершенно не до них, но именно на их крепкие руки я мог рассчитывать. Мартын нерешительно подошел, тревожно взглянул сначала на меня, а затем перевел взгляд на Алеся.

Следом подскочил Максимка.

— Живой? Он живой? — ошарашенно выдохнул он, во все глаза глядя на раненого.

— Будет, если мы постараемся, — отрезал я. — Очень сильно постараемся. Так, со мной остаются Мартын и Максимка! Остальные — не сидим сложа руки. Банки принесли? Вася, займись учетом и организуй всех на варку тушенки, это тоже важно.

Василь с готовностью кивнул и тут же начал раздавать приказы пришедшим пацанам, которые споро принялись разгружать добытую тару.

— Нина! — бросил я коротко и жестко. — Готовь жгут, будем вязать ногу под самый пах. Мартын, Максимка! Приготовьтесь навалиться на него всем весом, держать из последних сил, чтобы он даже не дернулся. А ты, Зося… — я серьёзно и строго посмотрел ей прямо в глаза. — Встанешь рядом. Будешь смотреть и говорить мне, что делать. Шаг за шагом. И только попробуй струсить и отвернуться.

Кто-то из девчонок уже волок от костра закопченный котелок с крутым кипятком. Я бросил в него несколько чистых лоскутов, чтобы выварились для перевязки, и на секунду опустил туда раскаленное лезвие финки, сбивая окалину и сажу. Раздался резкий шипящий звук, повалил пар. Вытащив из нашей трофейной аптечки бутыль с медицинским спиртом, я щедро плеснул обжигающей жидкости себе на руки, тщательно растер по ладоням и пальцам, обеззараживая кожу, а затем обильно полил остывший клинок ножа.

— Нина, давай! — скомандовал я.

Она просунула скрученную жгутом тряпицу под бедро Алеся, затянула узел и вставила короткую палку, начав с силой закручивать ее, перекрывая ток крови. Лицо Нины побелело от напряжения, но она действовала четко, сумев взять себя в руки.

— Мартын, давай, падай ему на грудь и плечи! Максимка, хватай здоровую ногу, а всем телом навались на таз! Навалитесь всем весом! Если он дернется, когда я буду резать, лезвие уйдет в сторону, и я перережу ему артерию… Тогда всё.

Парни молча выполнили приказ, сосредоточенно и как-то напряженно уставившись на меня. Они так жестко придавили раненого к земле, что Алесь едва заметно дёрнулся и сдавленно застонал даже сквозь беспамятство.

Я перевел взгляд на Зосю. Страх окончательно покинул ее — теперь она стояла хмурая и предельно сосредоточенная. Ее немигающий взгляд был устремлен на рваную рану, из которой из-за тугого жгута кровь сочилась уже совсем слабо. Девушка шумно выдохнула, явно собирая всю волю в кулак.

— Р-режь вдоль, — нервозно, слегка заикаясь произнесла Зося. — Вдоль мышечных волокон, только не поперек. Иначе он навсегда останется калекой.

Я кивнул. Приставил стерильный клинок к краю раны и осторожно нажал.

Лезвие с усилием вошло глубоко в ткани. Кровь тут же залила разрез густым темным потоком. Алесь выгнулся дугой. Его страшный утробный крик разнёсся по всему лагерю. Мартын крякнул, наваливаясь на него всем своим весом, Максимка намертво вцепился в ногу.

— Держите! — рыкнул я. — Зося, дальше!

— Р-разводи края! — скомандовала она, не отрывая напряженного взгляда от раны. — Тебе нужно увидеть дно. К-крови много… Промокай! Нина, дай чистую тряпку!

Я работал двумя пальцами левой руки, раздвигая скользкие, пульсирующие края раны, а правой аккуратно орудовал финкой. Сантиметр за сантиметром. Всё оказалось далеко не так просто и быстро, как я надеялся. Лезвие то и дело вязло в плотных тканях, кровь безостановочно заливала обзор, заставляя прерываться и промакивать разрез снова и снова, прежде чем продвинуться еще хоть на миллиметр. Время потеряло счет, превратившись в вязкую бесконечность. Казалось, прошли долгие, изматывающие часы этого ковыряния в живой плоти. Пот заливал глаза, щипал веки.

— Нина, лоб утри, — бросил я сквозь зубы.

Её рука торопливо и заботливо мазнула рукавом по моему лицу.

В какой-то момент ветер донес со стороны лагеря густой запах готовящегося мяса. Василь с пацанами начали варить тушенку. Этот мирный, домашний запах дико, до тошноты контрастировал с густым металлическим зловонием крови, в которой мои руки были измазаны уже по локоть. Но отвлекаться было нельзя.

— Глубже, — шепнула Зося, наклоняясь ближе к ране. — Пуля должна быть у самой кости. Осторожно, там рядом бедренная артерия. Чуть левее бери.

Я вдруг почувствовал, как острие ножа чуть заметно уперлось во что-то твердое.

— Есть, — выдохнул я.

Отложив финку, я взял пинцет, крепко ухватил им сплющенный кусок свинца и вытянул его наружу. Искореженную немецкую пулю я просто бросил прямо в траву, рядом с грязными бинтами.

— Слава Богу… — прошептала Зося. — Теперь промывать. Быстро! Спирт давайте!

Кто-то уже сунул мне в руки флягу со спиртом. Я щедро плеснул прямо в открытую рану. Алесь снова дернулся и окончательно обмяк, потеряв сознание от болевого шока.

— Ослабь жгут, — скомандовал я Нине. — Посмотрим, не задета ли артерия.

Она медленно провернула палку-закрутку обратно. Кровь пошла сильнее, но ровным потоком, без страшных пульсирующих толчков. Значит, крупные сосуды целы.

— Бинтуй, туго! — выдохнула Зося, оседая на землю, словно из нее разом выкачали все силы.

Мы наложили тугую повязку, пустив в ход последние чистые бинты и прокипяченные лоскуты. Я тяжело поднялся, чувствуя, как мелко дрожат от перенапряжения колени, и вытер окровавленные руки о пучок сухой травы. Операция была закончена. Мы сделали всё, что могли в этих диких условиях. Теперь оставалась только надежда на его крепкий организм и на божью волю.

— Мартын, Максимка, — я посмотрел на тяжело дышащих парней. — Берите его аккуратно. Несите в лазарет. Положите на лапник. На дворе хоть и июнь, но он крови слишком много потерял, сейчас знобить начнет страшно, так что укройте шинелями как следует. Нина!

Девушка вздрогнула и с готовностью уставилась на меня.

— Иди с ними. Будешь дежурить возле него безотлучно. Мало ли, повязка намокнет или в жар бросит. Глаз не спускать. Если что — сразу зови. Меняйтесь с Зосей по очереди.

Парни молча подхватили обмякшее тяжелое тело товарища и аккуратно понесли в густую утреннюю тень деревьев, к замаскированному укрытию. Я смотрел им вслед, чувствуя во рту липкую сухость и тяжелый металлический привкус — то ли от въевшегося запаха крови, которым я надышался, то ли просто от дикого нервного напряжения.

Сейчас меня занимала только одна мысль, упрямо бьющаяся в висках: только бы выжил. Только бы пришел в себя.

Но где-то на периферии сознания, не давая покоя, грызла и другая, гнетущая тревога. Как там Лиза с дедом Макаром? Всё ли у них получилось, благополучно ли довели они Прутика?

Времени на передышку у нас не было совсем. И еще одно, куда более страшное понимание комом стояло в горле: нам неизбежно придется вступить с фашистами в смертельный бой за деревню, а людей-то у меня сейчас ох как мало.

Я понимал, что нужно срочно выдвигаться к Денисовке. Необходимо выставить секреты и дозорных вдоль дорог и на всех подступах к деревне. Мы должны заранее засечь момент, когда немцы двинутся к деревне, чтобы иметь хоть какой-то запас времени и успеть ее спасти. Лишь бы нам хватило драгоценного времени на подготовку. Лишь бы мы успели до того, как они нагрянут.

Я просто нутром чуял, кожей ощущал надвигающуюся беду: после случившегося враг ничего не спустит на тормозах. Очень скоро туда придут каратели, чтобы жестоко расправиться с жителями Денисовки. И не столько в назидание остальным, сколько из слепой мести — за Красный Берег, за подорванный эшелон… Всю свою злобу на партизан они попытаются выместить на мирных людях. И мы обязаны быть к этому готовы.

Интерлюдия

Рогачевский район

2 июня 1942 г.

Этой ночью Лиза почти не сомкнула глаз. Сон то и дело обрывался. Прутика еще ночью вытащили из ямы и уволокли куда-то на край лагеря, к глухому оврагу, и разговор с ними был жестокий. Из темноты то и дело доносились полные боли крики, от которых мороз продирал по коже. Белый со своими людьми выбивал из «крысы» правду, не зная к предателю ни малейшей жалости.

Лишь под утро жуткие звуки стихли. Наступила тяжелая тишина, а затем тишину разорвал одиночный, сухой винтовочный выстрел. У партизан суд над крысами был коротким — пуля в затылок, без суда и следствия.

Поеживаясь от утренней сырости, Лиза выбралась из землянки. Неподалеку она увидела деда Макара. Старик тоже был на ногах — судя по всему, он тоже не сомкнул глаз. Пора было выдвигаться в путь и возвращаться в малинник, но Макар, заметив Лизу, отрицательно мотнул головой и кивнул в сторону командирского костра:

— С Белым пару слов перекинуть трэба.

Лиза молча кивнула, заправив короткую прядь волос за ухо.

Белый сидел у потухшего кострища. Командир выглядел мрачнее тучи. То, что в его собственном отряде, под самым носом, завелась крыса, стало для него тяжелейшим ударом. Он явно просидел так уже довольно долго: под красными от бессонницы глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось. Он курил самокрутку за самокруткой, невидящим взглядом уставившись в одну точку — на серую золу.

Дед Макар подошел к нему, тяжело ступая.

— Белый, на пару слов, — негромко окликнул он командира.

Белый медленно поднял голову. Взгляд у него был тяжелый, буквально свинцовый.

— Я вчора в лесу беженцев бачыл, — строго заговорил дед Макар, хмуря густые брови. — З Малевичей яны… Спалили фашисты вёску подчистую. Усё, як Стёпа предупреждал, так и выходит. Робить нешта трэба, командир.

Белый отстраненно, устало покачал головой.

— А что я сделаю, Макар? — хрипло отозвался он. — У меня людей почитай не осталось. Вот если дойдем до Тарасова, соединимся с его отрядом… вот тогда, может, и будем заслоны выставлять да деревни защищать. А сейчас…

Макар неодобрительно поджал губы и покачал головой:

— Ты, командзир, руки раней часу не опускай. Люди на тябе глядят.

Слова старика словно ударили Белого током. Он зло зыркнул на Макара, в глазах полыхнула ярость.

— Я что обещал, то и делаю! — жестко отрезал командир, сжав кулаки. — Если вызвался защищать — значит, так тому и быть. Костьми ляжем, а свое отработаем.

Он тяжело выдохнул, гася вспышку гнева, и уже спокойнее, безучастно добавил:

— Соль у нас еще осталась. Забирайте с собой, вам нужнее. И передай там… ждем от вас в схроне партию мяса, как договаривались.

Макар лишь коротко кивнул, принимая сказанное. Какое-то время они тяжело молчали.

— Так значит… — негромко заговорил дед, нарушив тишину. — Это Прутик всё-таки Алеся?..

Белый медленно поднял на него мрачный взгляд. Несколько долгих мгновений он сверлил старика глазами, полными невыносимой боли, а затем едва заметно кивнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что больше не желает продолжать этот разговор.

Лиза наблюдала за ними со стороны, не вмешиваясь. Вдруг рядом послышались тихие шаги. К ней подошел Филиппок. Он нехорошо усмехнулся, покачал головой и тяжело вздохнул.

— Вот ведь гнида этот Прутик… — вполголоса протянул он. — Оказывается, харчи наши крысил. Сбежать хотел, думал в деревне какой-нибудь отсидеться. Воевать, вишь ты, боялся. А Алесь прознал про это. Пожалел дурака, не сдал сразу… А тот его ни разу не пожалел, вон как с ним поступил.

Лиза внутренне подобралась и лишь коротко кивнула, сжав челюсти.

— А я вот так и не понял, — как-то чересчур беззаботно поинтересовался Филиппок, пытливо уставившись на девушку, — где вы засели-то? Малинник у вас какой-то… Это где? Возле Денисовки, что ли?

Лиза нахмурилась, подозрительно прищурившись.

— А тебе зачем это знать? — с холодком в голосе спросила она. — И откуда ты вообще взял, что это возле деревни?

Филиппок как-то стушевался, его взгляд нервно забегал.

— Да так… — он попытался смущенно улыбнуться, отступая на шаг. — Белый что-то такое говорил… Ладно, бывай. Удачи вам там.

Он быстро развернулся и, поспешно шагая, скрылся за деревьями.

Спустя полчаса они с дедом Макаром уже покидали стоянку отряда. Выходя за периметр лагеря, Лиза невольно бросила взгляд в сторону оврага. Отвернуться она не успела — глаза сами выхватили из утренних сумерек страшную картину. На краю неглубокой ямы, небрежно присыпанный прошлогодней листвой и еловым лапником, лежал Прутик. Лицо предателя было страшно обезображено, а на затылке виднелось темное, запекшееся отверстие от пули.

Собаке — собачья смерть. Лиза зябко передернула плечами, отвернулась и, ускоряя шаг, поспешила вслед за дедом Макаром.