Клим положил конверт на середину кухонного стола. Тщательно вымыл руки, переоделся и покормил Леди. Принюхался, убрав крышку с материнского тазика. Он не подумал зайти в магазин, а в холодильнике не нашлось ни сметаны, ни варенья, поэтому Клим насыпал в блюдце сахара. Макал в него крупные овальные оладьи и ел, стоя у подоконника.

Вытерев салфеткой жирные пальцы, он отправил матери сообщение:

Вкусно

Она тут же прочитала его и сразу ответила:

Я рада

Продолжать переписку не требовалось. На сегодня в самом деле получилось достаточно. Более чем достаточно. Для них обоих.

Клим поставил телефон на беззвучный режим, сел за стол и придвинул конверт. Безумно хотелось выпотрошить его одним махом и одновременно не нарушить и не испортить того, что он хранил.

На ощупь в конверте находилось несколько листов. Клим вскрыл его, аккуратно надрезав ножом сверху, и вынул всю стопку.

Самым верхним оказался знакомый рисунок, судя по левому краю, вырванный из дневника Роры: чёрно-белый смерч нёсся к радуге на фоне грозового неба. Он яростно подчёркивал её яркость. Она бесстрашно сбавляла его опасную скорость.

Клим осторожно, чтобы не рассыпать, опустил стопочку разнокалиберной бумаги перед собой. Подавляя угрызения совести и вспышки дежавю, он перевернул страницу с рисунком так, словно листал растрёпанную тетрадь, и на оборотной стороне прочитал строчки, выведенные синей ручкой тоже уже знакомым ему ровным овальным почерком Роры:

«Он назвал меня малявой. Забавное словечко. Оно неругательное, хотя Клим сильно ругался из-за моих художеств на его машине. Когда он злится, становится ещё больше похожим на смерч. В одно и то же время страшно, но убежать невозможно, потому что завораживает. И разве от смерча вообще можно…»

Текст, написанный в самом низу, чтобы выпуклости от букв не проявились на рисунке выше, обрывался, хотя завершение предложения, как и знак вопроса в конце легко угадывались.

За смерчем от Авроры из детства следовала лампочка от нынешней Авроры. Точно такую же, только в разы мельче, совсем недавно она нанесла на висок Клима с помощью аквагрима. От неё прямыми стрелами расходились жёлтые, розовые и оранжевые лучи, которые он сам коряво нарисовал на лице Роры.

Листок с рисунком был белым, явно свежим, хотя с большой долей вероятности из той же тетради-дневника. В нижнем правом углу имелась надпись печатными буквами:

«Какого цвета свет?»

– Аврора и есть свет, а значит, он аврорского цвета, – прокомментировал Клим, перевернув страницу.

«Климатического», – гласил ответ, расположившийся ровно по центру пустого листа и написанный неизменной синей ручкой, но с небольшим наклоном влево.

Два разных ответа, при этом верных, потому что у света универсальный цвет, хотя у каждого человека будет своё название.

Однажды Клим спросил бабушку, почему она снова не вышла замуж. Его дед умер задолго до рождения внука. У бабули же вплоть до преклонного возраста периодически появлялись ухажёры. Она сказала, что с уходом деда погас свет, а новый ни с кем для неё не зажёгся. Клим хорошо помнил, как снисходительно закатил тогда глаза в ответ на подобную романтическую чушь в розовых трусах с бантиками. А теперь, когда сам видел и понимал, о каком свете речь, чушь переставала быть чушью.

Он перевёл взгляд на третий рисунок и не сдержал фыркающего смешка. Рора подготовила тщательно проработанный шаблон молота для тату Колоса-мать-его-Тора. Клим повертел листок, не обнаружил никаких комментариев и убрал его на стул, чтобы при случае передать Кольке.

Клим застыл над очередным изображением. Ведь вроде бы рассмотрел его уже в телефоне, а всё равно сидел и пялился. На бумаге графическая кружка с чаем и сочной оранжевой апельсиновой долькой неожиданно воспринимались вживую. У него во рту собралась слюна, а на губах появилось осязаемое ощущение мягких касаний. Он взялся двумя пальцами за уголок. Помедлил, отчётливо осознавая, что лишь переворот страницы отделяет его от ответа Авроры на вопрос о том, какого цвета их поцелуй.

«Баб Алечка моя – партизанка. – Новый лист и ровные строчки без линейки, чуть-чуть заваливающиеся влево. – Испугалась, что я захочу покончить с собой, так? Всё выведала и поступила по-своему. Ты согласился. Я не могу и не хочу на вас злиться. Иногда очень тяжело выкарабкиваться одной.

Ты много молчал. Говорил тоже, но молчал больше. Я немного сошла с ума от твоего молчания, оглушающего очень громкими взглядами и жестами. Твои неожиданные поступки выкручивали наизнанку. И невероятно воодушевляли.

Какие бы причины ни побудили тебя ввязаться в меня, я верю, что в поцелуе было только желание и никаких других поводов из серии поддержать-маляву-Рорку. Даже если это сказка, она моя и всегда будет со мной неомрачённой.

Я расскажу тебе, какого цвета поцелуй. Воздушного. Когда воздуха много, он приобретает голубоватый оттенок, тёплый. Немножко приглушённый. Его можно потрогать. Он скользит, как невесомый шёлк. Освежающий и согревающий одновременно. Летит и раскрывает твои крылья. Захватывает дух, но совсем не страшно. Хочется ещё. Ты на земле, но паришь в небе. Время замедляется до мельчайших капель и тут же ускоряется, набирая секундный разгон. Теперь я точно знаю, что значит пить воздух».

Клим облизал враз пересохшие губы. Встал, резко шоркнув ножками стула по полу, и выпил полный стакан воды. Пусть и спалились они с бабой Алей, к тому же, видимо, давно, зато поддержали рыжулю. Да так, как она сама никогда и ни за что не попросила бы.

Только забота бабули была для Авроры одинаковой на протяжении всего времени с момента аварии, а вот про него самого Рора может считать совсем иначе. Что бабушка его уговорила, что он исполнял некий долг и из чувства справедливости помогал ни в чём не виноватой соседской девчонке.

Клим грубо запустил обе пятерни в волосы. Он пришёл к Авроре по чужой просьбе – это неоспоримый факт. Посочувствовал, пожалел, как сделал бы на его месте любой нормальный человек. В процессе проникся уже лично. А потом, сам не осознавая, влип по уши в её конопушки.

Клим плюхнулся на стул и вперил взгляд в записку Роры. Под ней оставалось что-то ещё. Секундное движение – и он узнает, что же там. Однако его руки словно свело судорогой, пальцы не шевелились. Подспудно он оттягивал момент финала. Как с книгой, которую читаешь запоем, а на последних страницах вдруг стопоришься, потому что настолько глубоко пробрало, что не хочется, чтобы история заканчивалась.

– Да у нас ещё толком ничего не началось, – процедил Клим, рассердившись на себя.

Внезапно он прищурился и подтянул исписанный листок поближе. Поверх букв белёсыми и голубоватыми мазками кружил лёгкий ветерок. Он разворачивался из расслабленной спирали слева, которая напоминала ленивый отбесившийся смерч, обнимал послание Роры едва намеченными крыльями. Некоторые кончики их перьев соединялись в скользящем поцелуе и растворялись невесомым воздушным шлейфом справа.

Странная привычка Авроры в жизни распихивать цветочки и травинки везде где ни попадя: в карманы одежды и сумок, за манжеты, в волосы, за отвороты носков и обуви – перетекала на бумагу в виде ненавязчивых, но дополняющих текст рисунков. Слова и штрихи образовывали цельную картину, глядя на которую становилось понятно, почему художники не рисуют, а пишут, и неважно, какое научно-историческое объяснение существовало на самом деле.

«…чуть не брякнула, что лучше поеду на автобусе. – Следующая страница из дневника Роры с порванной бумажной бахромой по одному длинному краю перекочевала в руки Клима. – Ведь неловко было только мне. Он ехал за своей девушкой, а тут я, всего лишь досадное проблемное недоразумение. И даже то, что он случайно потрогал мою давно выросшую грудь, ничего не изменило. Я всё тот же ребёнок из прошлого, на которого он никогда не посмотрит по-другому. Поэтому и за девушкой можно заехать вместе, и искренне удивиться, если вдруг ей не понравится подобная компания. Я же Рора, соседка, приложение из детства, с которой время от времени ему приходится нянькаться».

Далее шли мелкие карандашные наброски недостроенного навеса-террасы на набережной, чердачного окошка и закатного солнца над крышами домов. Под ними снова появлялась запись:

«Когда мы обошли крышу в первый раз, он держал меня за руку, чтобы контролировать и не дать мне упасть. От вина и его близости шатало по-настоящему. А потом мы зашли на второй круг, но не разъединили руки, перехватывая их удобнее. Весь мой пьяный хмель испарился. Не знаю, откуда во мне такая уверенность, но готова поклясться, что на третий заход Клим вёл за руку не маленькую девочку. То, как он сжимал мою ладонь и пальцы, бережно и вместе с тем крепко, наконец-то сделало меня для него девушкой».

Не позволяя себе застрять в воспоминаниях и размышлениях, Клим поднял последний листок, под которым обнаружился конверт поменьше. Тонкая страничка в клеточку была явно позаимствована из какого-то левого блокнота:

«Я не боюсь себя, но побаиваюсь того, что делаю рядом с тобой.

А ты делаешь всё смело, но, кажется, боишься себя самого рядом со мной.

Наверное, эта поездка в Москву очень нужна именно сейчас. Маме, папе. Мне и тебе. Нам всем».

– Нам всем. – Клим перечитал вслух.

Он категорично обещал когда-то, что мать Роры ни при каких обстоятельствах к нему не прикоснётся, а он никогда не изменит о ней мнения. Несколько же дней назад она касалась его по-матерински, обрабатывая рану, и Клим понимал, что раньше просто не смог бы представить их в сложившейся ситуации. Так же и у Авроры в отношении его самого «никогда» перешло в «наконец-то».

Рора не написала ни слова о любви, но в каждой её строчке и рисунке звучало признание влюблённой девушки, которая не отдавала себе отчёта в том, насколько они с Климом на самом деле сблизились. Как и он, она не предпринимала ничего специально. Не строила козни, не заманивала его в силки. Не отталкивала, думая, что он недосягаем, и урывала минуты, чтобы просто побыть рядом, не рассчитывая, но в итоге поддавшись надежде на что-то большее.

Клим проверил записку Авроры сзади, но там было пусто. Он открыл второй коричневый конверт без каких-либо пометок и вынул из него плотную картонку с неровными краями и с то ли криво вырезанным, то ли вырванным уголком, который нарушал акварельный рисунок, выполненный в синих и красных тонах.

Две головы в профиль, мужская и женская, должны были прижиматься друг к другу затылками, создавая форму макушек сердца, но на их стыке как раз и отсутствовал кусочек листа. Ледяная плитка скрывала шеи парня и девушки и стекала остроконечным осколком вниз, завершая контур большого голубого сердца. В его центре на плитке расположилось выпуклое маленькое сердце, пронзённое стрелой. Казалось, что оно переполнено густой алой кровью, которой его и нарисовали, судя по насыщенному цвету, фактуре и редким бордовым крапинкам на незадействованном белом фоне.

Клим поднялся, поставил на стол большую тяжёлую кружку и прислонил к ней картонку почти вертикально. Теперь он точно знал, что должен сделать, прежде чем рвануть за Авророй.

«Спасибо за конверт,

Я помолчу ещё немного, но ты больше не сходи с ума.

Просто так нужно. Недолго