Аврора затаила дыхание. Её взгляд заволокло тонкой стеклянной плёнкой. Лишь угасающая яркость веснушек подтверждала, что она услышала просьбу Клима.

Он как-то сразу отчётливо понял, что никаких слёз и громкой истерики с её стороны не будет. Только от этого понимания нисколько не полегчало. Напротив, защемило в грудине так, будто он внезапно проглотил целый здоровый боб, и тот встал поперёк пищевода.

Что он вообще о себе возомнил? Если бы сам сломал ногу, а ему бы не инвалидку предложили перегнать, а сесть за руль обычной механики и шуровать одной ногой по педалям, что бы он сделал?

«Да башку бы проломил тому идейному вдохновителю, – без проволочек признал Клим. – А за инвалидку и вовсе бы прибил».

– Забудь, – произнёс, поймав потусторонний взгляд Авроры, который его больше не пугал, но откровенно сигнализировал, что она уходит далеко на собственные глубины. – Покажешь, что читаешь?

Она молча вытащила из-под себя книгу, подала её Климу и встала с койки.

– Я сейчас. – Не обуваясь, Рора вышла в коридор.

Ему вдруг стало жалко её идеально белые носки – ничего глупее он, конечно, вообразить не смог… Клим заставил себя усидеть на месте. Медленно перевернул книгу лицевой обложкой вверх: «Рассказы о природе» М. Пришвина. В детстве бабушка постоянно читала ему вслух и Пришвина, и Бианки, и Паустовского. Их имена отпечатались в его мозгу и были неразрывно связаны именно с ней, а не с конкретными произведениями. Положа руку на сердце, про приключения, драки и сражения ему нравилось читать и слушать гораздо больше.

Аврора вернулась и снова забралась на кровать. Клим полистал книгу наугад, усмехнувшись тому, какая выборочная штука, оказывается, память.

– Про вопрос «какого цвета» и ответ на него «птичьего» отсюда? – Он постучал по корешку.

Рора вскинула на него удивлённый взгляд.

– Нет, это у Бианки в «Глупых вопросах». – Её глаза весело заблестели. – Надо же, не думала, что ты такое вообще читал.

– Я рос с бабушкой. – Вышло резковато, потому что Клим вдруг смутился и отчего-то немного оскорбился. – С классикой неплохо знаком, хотя и не ярый фанат.

Аврора ничего не сказала, одарив Клима покровительственной – или ему так померещилось? – улыбкой. Девушка вытянула книгу из его рук, распахнула первый форзац, состоящий из двух чистых белых страниц, и показала пару простых карандашей.

– Одолжила на сестринском посту без разрешения. – Не дав Климу вставить ни слова, Аврора положила раскрытую книгу на согнутые колени и прижала одну её сторону гипсом. – Если сильно затуплю, придётся тебе их затачивать или заменять на новые.

По бумаге заскрипел карандаш, а она без остановки возобновила разговор о рассказах:

– Однажды мама взялась читать мне на ночь первую попавшуюся на моей полке книгу. Она мастерски имитирует разные голоса и интонации. Случайно подвернулись, ну а мама в процессе увлеклась птичьими разговорами того самого Бианки. Я хохотала до слёз над её воркованием-щебетанием и прочими звуками, которым поверили бы сами птицы. А потом очень долго не могла уснуть. Бабушка ругала маму за то, что она меня не на шутку раздухарила, но мы никак не могли перестать хихикать.

Клим незаметно достал телефон и добавил ещё одну напоминалку – о встрече с матерью, как обычно, в семь вечера по воскресеньям. Вроде рано ещё для склероза, но что-то часто последнее время он забывает об этом самом времени.

– У Пришвина я многое люблю, – продолжала Аврора. – Его «Болото» и «Белую радугу» всегда читаю вперемешку, вставляя абзацы из одного рассказа в другой. Вот, например… – Она отвлеклась от рисования. – Хотя нет, сначала скажи, что ты думаешь о болоте.

– Эм… хм. – Клим кашлянул, избавляясь от дурацкого заикания. – Жижа. Вязкая. Там опасно и мёртво.

– Теперь послушай. – Рора отложила карандаш и подцепила загнутый край страницы ближе к концу книги. – «Болота мало изучены, совсем не тронуты художниками, в них всегда себя чувствуешь так, будто человек на земле ещё и не начинался», – она захлопнула книгу. – Красиво, правда? И совсем не мёртво. Из «Белой радуги» озвучивать не буду. Прочитай как-нибудь сам. У тебя собака. Там тоже собака, и мысли человека интересные.

Рора шумно вздохнула, тряхнула левой рукой, сбрасывая напряжение из кисти и запястья. Попыталась открыть форзац, но книга поехала вниз по ноге, и поймать её никак не получалось. Клим вскочил, подцепил книжку и вернул её на прежнее место. Откинул обложку и нечаянно тронул колено Авроры. Она тихо вздрогнула, как будто при их соприкосновении её прострелило слабым разрядом тока.

Аврора подняла карандаш, отчеркнула часть листа, и чёрный кончик грифеля вновь запорхал по бумажной поверхности. Клим не успел рассмотреть, что она уже нарисовала. Он сел обратно на соседнюю кровать, ощущая странное беспокойство из-за того, что Рора замолчала.

Она рассеянно скользила взглядом по изображению, которое появлялось перед ней. У Клима создавалось впечатление, что Аврора отпускает руку творить всё, что той вздумается, и отстранённо следит лишь за тем, чтобы карандаш не перескочил из книги на штанину. Внезапно её глаза сосредоточились на нём, затягивая в тёмную синеву.

– Не уходи пока, ладно?

– Ладно, – подхватил он последнее слово, выдерживая её взгляд.

Наверное, именно такой взгляд называют обнажённым, когда в нём безошибочно читается боль и упрямство, заставляющее ей противостоять. Они как два равных сильных противника: не пытаются принизить ни себя, ни другого, и в этом странном взаимном уважении сосуществуют без уловок и желания обхитрить.

Аврора ещё несколько секунд всматривалась в Клима. Затем глубоко вдохнула и уставилась на карандаш, зависший в воздухе.

– У меня новый виток с «Чёрным квадратом». – Она вскинула на него совершенно другой взгляд, словно смутилась из-за того, что была слишком откровенной минуту назад. – Я про известную картину. – Рора робко улыбнулась.

– Которая «Чёрный квадрат» Малевича? – Клим обрадовался, что она снова заговорила о всяких художествах, и не стал даже про себя придираться к неожиданной смене темы, в которой абсолютно не шарил.

– Да, он самый.

Она прикусила нижнюю губу, и Клим ухмыльнулся, немного расслабляясь:

– Хочешь спросить, что я о нём думаю?

– Угу, – подтвердила Аврора, не разжимая губ.

– Мазня, в которой принято видеть высокое искусство и высший философский смысл. Но в смелости мужику не отказать, – честно ответил Клим. – Ну а теперь можешь разбить меня, дилетанта, в пух и прах.

Аврора покачала головой, и её рука опять принялась самостоятельно выводить что-то на форзаце.

– Ты не я, а я не ты. У тебя своё мнение, у меня своё. Им интересно делиться, а не биться. Я бросила художку, потому что там надо было читать и слушать чужое мнение о картинах. Мне интересно его узнать, но неинтересно от него отталкиваться. А преподаватель категорично настаивала, чтобы, прежде чем высказываться о личном видении, все ученики ознакамливались с историей написания той или иной работы и рекомендованной критической статьёй по теме. Для меня картины – живые. Их каждый раз считываешь по-своему и с разными эмоциями. Тот же «Чёрный квадрат». Здорово, что для кого-то он всего лишь белая рамка с пустотой, а для кого-то чёрные чернила, которых не хватило, чтобы закрасить весь лист. Здорово, когда внутри возникают особые ощущения, которые откликаются не на то, что чувствуют другие, а на то, что перещёлкивает именно тебя.

Аврора сменила карандаш. Приподняла локоть загипсованной руки, сдвигая её и освобождая дополнительный кусочек листа. Карандаш шуршал без перерыва, пока она закрашивала что-то сверху вниз. Прямо перед Климом в вырезе рукава открылась ямка гладкой подмышки и плавная линия выпуклости…

Он резко сдвинулся в сторону по матрасу, мотнув головой так, словно его ошпарил краешек женской груди, не упакованной ни в какой лифчик, на которую он случайно взглянул. Клим замер, надеясь, что не напугал Рору. Однако она не обратила ни малейшего внимания на его суету, увлечённо рассказывая дальше:

– Когда я увидела «Чёрный квадрат» впервые, для меня это был идеальный монохром. Затем возник чистый контраст чёрного и белого. Позже долгое время он символизировал тьму и свет и их пропорции, которые мы сами выбираем. До твоей просьбы он успел превратиться для меня в бездну боли. Без дна. А сейчас он… простой, ровный, в какой-то степени бесцветный холст. Плоский, больше не объёмный. Я в него не проваливаюсь. Он похож на крышку, поверхность которой я заштриховываю.

Рора совершила ещё несколько росчерков. Ткнула карандашом, будто ставя точку. Раздался тихий хруст. Второй стёсанный до деревяшки карандаш приземлился на покрывало рядом с первым.

– Устала. – Аврора позволила книге съехать по ногам и упереться ей в живот, пока крепко сжимала и разжимала здоровые пальцы, широко растопыривая их в стороны прямыми лучами. – Не привыкла столько работать левой рукой. Хотя ненавистный карандаш подходит как нельзя более кстати, чтобы изобразить тот день. Красками я бы не смогла. – Движения руки ускорились. – Не смогу. Не хочу его красками. Простым карандашом по чёрному квадрату в самый раз. Нормально.

Она повернула раскрытый разворот к Климу. Он осторожно пересел на её кровать, чтобы рассмотреть поближе.

– Офигеть… Как ты это делаешь? Болтала-болтала… и на тебе. Чертила линии, а сделала фотографии.

Аврора нервно хмыкнула, убирая под себя ноги. Клим же пялился на ассиметрично разделённую страницу книжного форзаца.

Вверху появилось скособоченное полотно ржавой железной решётки. Он лишний раз убедился в том, что никаких анкеров в выщербленной панельной стене до аварии не было и в помине, а в зазор, возникни такая необходимость, смог бы пролезть и он сам.

Добрую треть листа занимало заднее колесо велосипеда, готовое вот-вот спрыгнуть с покоцанного бордюра, и громоздкая заплечная термосумка за спиной в футболке. Форменной, судя по тому, что служба доставки узнавалась без проблем даже на чёрно-белом рисунке. Нетрудно было сразу догадаться о жёлтом цвете одежды и короба, благодаря жирной чёрной спирали, выведенной на его лицевой стороне.

В нижнем правом углу расположился канализационный люк. Вроде бы обычный, как сотни и тысячи таких же по всему городу. Но от ракурса, с которого его нарисовала Аврора, волоски на предплечьях и затылке Клима встали дыбом. С поразительной точностью она изобразила круглую чугунку на уровне глаз упавшего человека. Люк щерился раскрошенным оскалом прямо в лицо смотрящего, и от его скорого неизбежного клацанья ломило кости.