И снова скорая помощь везёт её. Только в этот раз она не чувствует жуткой физической боли. Вместо неё вернулась боль душевная. Воспоминания вернулись. Не все, как и говорил врач – они приходили постепенно, но очень быстро. Сначала она вспомнила имя. Потом ребёнка, потом мужа, потом, что с ней случилось. Потом вернулись воспоминания из детства. На какой бы предмет ни посмотрела Оля, каждый рождал в ней ассоциации. Ошеломлённая открытием, она молча лежала на каталке, куда её всё-таки уложили под причитания Лены, которая так разволновалась, что даже не стала ничего слушать. Она настояла, чтобы Олю увезли в больницу.

И вот она снова в вяземской городской больнице. На неё смотрит тот же врач, что и три месяца назад.

Зачем, зачем она только очнулась? Зачем всё вспомнила? Теперь она точно знала, что всегда считала лаванду нелюбимым запахом, потому что его не любил муж. Что не смотрела комедии и старые фильмы, потому что муж уважал только вселенную «Марвел». И что Олег, друг Вани, пугал её исключительно своим именем. Должно быть, на подсознательном уровне она чуяла опасность, стоящую за ним. Зато запах дерева, которым пах Ваня, означал надёжность, потому что…

Оля не успела додумать эту мысль и толком разобраться в себе и своих чувствах, как в палату вошёл перепуганный Ваня. Милый, родной её человек… Почему они встретились при таких ужасных обстоятельствах? Почему она не встретила его до мужа? Её жизнь была бы другой. Счастливой. Может, и ребёнка она бы не потеряла.

– Тань? Ты в порядке? Когда мне позвонили, я всё бросил…

– Всё хорошо, Вань, не волнуйся.

Она даже не попыталась улыбнуться ему. И, наверно, это было тем, что дало ему причину для волнения. Иван взял её руку в свою и внимательно посмотрел в лицо. Что он там увидел? Она не знала. Но, должно быть, он получил ответ на свой вопрос.

– Ты?..

– Меня зовут Ольга. Русакова Ольга Алексеевна. Мне двадцать три года. Я была замужем и потеряла ребёнка. И случайно упала, но я…

Она замолчала, вспоминая минутную слабость, которая обернулась катастрофой.

Лицо Ивана сделалось мертвенно-бледным. Он выпустил её руку и посмотрел так, словно видел впервые.

– Я вспомнила, Ваня. Вспомнила.

Он встал и отошёл к окну. Как хорошо, что в палате сейчас никого. Лето – такой же не сезон для больных, как и для снега.

– И что теперь будет? – спросил он, не оборачиваясь.

– Почему ты не рассказал мне правду?

– Какую правду? – Ваня посмотрел на неё через плечо.

– Как я оказалась в воде, – её голос дрогнул, и по лицу потекли слёзы. – Я тогда не хотела жить. Зачем ты спас меня? Зачем рисковал собой? Зачем?

Ваня повернулся и сделал несколько шагов ей навстречу. Он по-прежнему не мог привыкнуть видеть её плачущей. Вообще никогда не хотел видеть страдающей. Он хотел, чтобы её смех всегда разносился по его дому. По их дому. Только благодаря ей этот дом ожил. Но он чувствовал, как Таня… то есть Оля, ускользает от него.

Как она может спрашивать у него такие вещи? Как она не понимает, что он просто не мог по-другому?

– Разве не ясно? Мне было так больно, что я на миг, всего на миг подумала, что я больше так не могу. Я подумала… может, мне станет легче.

– Стало?

– Нет. – Оля помотала головой. – Я испугалась своих мыслей. Я хотела уйти, но запнулась… И упала. – Она помолчала и спросила: – Зачем ты меня спас? Я не заслужила.

– Я не мог иначе. Не знаю, что у тебя стряслось, но это сработало на уровне инстинкта. Человек в беде – надо помочь. К тому же было темно… я не понял, что случилось. Ты стояла там, а потом вдруг упала. Мало ли, что произошло…

Он замолчал.

– Эта рана на голове, – вспомнила она. – Из-за которой я всё забыла…

– Там внизу обломки от старого пирса, я рассказывал. Для самых умных висит табличка, что купание запрещено. Но ты явно не местная.

– Нет. Я жила в Москве. А потом в Борвино.

– Это соседняя ветка железной дороги.

– Да. Я перепутала и приехала сюда.

– Чтобы… искупаться?

Вопрос прозвучал грубо, Ваня явно подразумевал другое, и Оля испугалась тех мыслей, что были перед падением. Жизнь – величайший дар. Ей ли не понимать это. Высшие силы, рок или судьба отобрали её ребёнка. Но не Оле решать, когда прекращать свой путь. Нет, у неё не было плана. Да, она устала и потерялась. Но никогда до этого и никогда после у неё не было мыслей «сегодня утром я покончу с собой».

– Ты не хотела жить?

– В тот момент… наверное, не хотела. И ты должен был сказать мне правду.

– Я не знал правды. И до сих пор её не знаю. Я не знаю, как и почему ты оказалась в воде. Что могло такого произойти у тебя?

Оля смотрела на него и думала: «Какой она видится ему?» С ним она была счастливой версией себя. Собой трёхлетней давности. Может, не сразу. Сначала она пережила шок, что ничего не помнит о себе и своей жизни. Но постепенно это потеряло значение. Постепенно она влюбилась в своего спасителя. Только он теперь и имел значение. Она говорила ему, что ей всё равно, кем она была до него, главное, какая она с ним. Она говорила, что ничего не изменится, когда она всё вспомнит. Но она ошибалась. Конечно, теперь изменится всё.

– Забери меня домой, – попросила Оля вместо ответа.

* * *

Они проговорили остаток дня и полночи. Теперь он знал о Тане, то есть Ольге, всё. Он сам едва сдерживал слёзы, когда она рассказывала о ребёнке. Рассказ о муже вызвал в Ване бурю негодования. Во-первых, она теперь была его. А во-вторых, как он мог с ней так поступить? Как вообще можно быть таким ублюдком по отношению к женщине, которая носит твоего ребёнка под сердцем?

Теперь, когда Ваня знал правду, всё встало на свои места. Наверно, он должен был испытать облегчение, что она свободна, что они не сделали ничего дурного, став любовниками. Но почему-то с каждой минутой он чувствовал, как она отдаляется от него. Как она отгораживается.

– Я должен тебе кое-что отдать, – произнёс Ваня и принёс её новый паспорт. – Даже не знаю, нужен ли он тебе теперь…

– И давно он у тебя? – Она удивлённо рассматривала новенький документ с плотными страницами, задержавшись на собственной фотографии – бледное лицо без намёка на улыбку.

– Да. Олег принёс в мой день рождения. Я хотел сам тебе отдать, но потом… всё стало так сложно. Или просто. Ты была со мной, и я был счастлив. Но теперь… Я чувствую, что не могу держать тебя, иначе я ничем не лучше твоего бывшего мужа.

– Спасибо.

Они сидели в полумраке её комнаты, освещаемой только слабым ночником.

– Что теперь будет? – спросил он.

– Я не знаю.

– Ты уйдёшь.

Он не хотел утверждать. Так вышло, что вместо восхождения его интонация понизилась и поставила точку там, где должен был стоять знак вопроса. Оля подняла на него глаза и долго смотрела, а потом слабо улыбнулась и положила ладонь на его щёку, он поймал её поцелуем. Такой привычный жест, ставший для него естественным. Неужели он теряет её?

– Пока я здесь, и я хочу быть с тобой, – прошептала она. – Пожалуйста.

Он знал, чего она просит, и он готов был дать ей всё, что она захочет. Даже если это будет всего лишь тепло его тела.

Этой ночью он любил её со всей нежностью, на какую был способен. Он целовал её, вкладывая все свои чувства, но в груди ширилась дыра. Слабая надежда постепенно уступала место отчаянию. Он снова останется один. Снова будет один. Пусть она не говорила этого напрямую, но он знал. Но пока она здесь, пока он может её целовать, пока может чувствовать себя любимым, он не позволит мрачным мыслям завладеть им. А завтра… пусть будет завтра.

* * *

Оля не исчезла с наступлением дня. Ваня нашёл её на кухне. Она пила кофе и сидела у открытого окна, вдыхая запах сада. Он настолько смирился с её уходом, что ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она всё ещё здесь.

– Что хочешь на завтрак? – спросил он, заглядывая в холодильник. Ваня подумал, что, может, если вести себя так, словно вчерашнего дня и не было, то всё останется, как есть.

– Я не голодна.

– Это не дело, есть надо, – деланно весело сказал Ваня и достал пачку яиц и молоко. – Я приготовлю.

Он насвистывал вместе с радио и делал вид, что сегодня такое же точно утро, как было вчера. Хотя вчерашнее утро было за сотни световых лет от того, где они сейчас.

За завтраком он рассказывал ей, что благодаря её стараниям ему стало проще разбираться в том, кому, что и когда он должен сдать. И не приходится рыться в телефоне, разыскивая нужный номер. Потом пожаловался на нового заказчика, который три раза передумывал, какую скамейку хочет себе в сад. Иван соглашался на изменения только потому, что предоплата ещё не была внесена. Оля кивала, отвечала. Но он видел, что она ускользает. Её мысли были далеко от него, и это разрывало его сердце.

В общем-то, он не удивился, когда, придя из мастерской спустя несколько часов, не застал её. В её комнате он нашёл только записку, которую в сердцах смял и швырнул в стену, а потом торопливо разгладил и положил в свой ежедневник.

* * *

Решение уйти Оле далось неимоверно тяжело. А так хорошо было бы остаться с Ваней, продолжать жить с ним счастливую жизнь. Он бы работал в мастерской, она продолжала бы помогать ему с его заказчиками. Они бы вместе обедали, иногда ходили на ужин в город и гуляли по вечерам вокруг озера. Она бы просыпалась, зажатая в кольцо его рук, вдыхала бы их запах и чувствовала себя самой счастливой на свете. Всё это у них было и могло остаться. Но Оля знала, что так нельзя. Она не Таня Иванова. Её отчество не Александровна. Она, поломанная жизнью, несёт в себе боль потерь. Ване тоже приходилось нелегко. И разве имела она право навешивать на него и свои несчастья? Ответ тут был только один – конечно, нет.

Ей пришлось забрать телефон, который он купил ей, и немного денег, чтобы добраться до своей квартиры. Все её нехитрые вещи поместились в одну сумку. По дороге она позвонила на работу матери. Та, конечно, была занята, но Оля как можно быстрее обрисовала ей ситуацию.

– Мам, пожалуйста. Ты знаешь, я никогда тебя ни о чём не просила. Но сейчас… у меня больше никого нет.

Оля ненавидела свой дрожащий умоляющий голос. Мать этого терпеть не могла.

– Ох, ну как же ты не вовремя со своими проблемами! Ладно, я возьму пару дней выходных и приеду.

Оказавшись в Борвино, Оля постучалась к соседке, сварливой бабке Нине. Когда Оля только переехала, та несколько раз подлавливала её в коридоре то вечером, то рано утром, всматривалась, как будто пыталась разгадать ребус. Оля здоровалась и проходила мимо. Тогда ей было не до заведения новых знакомств. Нина Васильевна была местной негласной комендантшей, она знала всё и обо всех. Старожил, она переехала в дом ещё лет пятьдесят назад с мужем. Здесь вырастила детей и отпустила их в мир. Иногда к ней заезжали уже взрослые внуки. Но вообще, она была одинокой старушкой, единственным развлечением которой было следить за соседями. Вскоре, когда Нина Васильевна поняла, что Оля не представляет угрозы для почтенного общества их дома, она подстерегла девушку и сказала:

– Если что надо, ты стучись. Мы тут большая семья.

С этим Ольга не могла согласиться. Но на их старый дом было всего два подъезда по четыре квартиры на каждый. Так что так или иначе все друг друга знали в лицо.

Соседка приоткрыла дверь не сразу.

– Лёлька, ты, что ль?

– Я, Нин Васильевна. Можно мне войти?

– Заходи.

Оля прошла в кухню и терпеливо подождала, пока соседка заварит им чай, а после рассказала в общих чертах, где она была и что с ней было, умолчав об интимных отношениях с Ваней.

– Так что мне к себе не попасть. Можно я у вас переночую? Мама приедет завтра, и мы вскроем дверь.

– Оставайся, горемычная. Что ж у тебя не всё слава богу-то?

– Спасибо, Нин Васильна.

Лёжа на старом диване, который немилосердно скрипел и, казалось, готов был развалиться от малейшего движения, Оля перечитывала редкие, но такие дорогие её сердцу сообщения от Вани. С тех пор, как она ушла, он ни разу не позвонил и не написал. И она была ему благодарна за это. В записке она попыталась объяснить ему, почему поступает именно так. Ей оставалось надеяться, что он понял её. Может, если не звонил, то и правда понял… А может, больше не хотел знать её. Она же просто не могла ломать его жизнь своим присутствием. Может, встреться они при других обстоятельствах… Сердце, сжатое в тиски боли, ныло беспрестанно, слёзы сожаления Оля даже не пыталась утирать.

«Будь осторожна, обещали грозу».

«Сегодня звонил Михаил. Он забирает то несчастное кресло. Благодаря тебе».

«Когда ты вернёшься? Ужин на столе».

«Ты только ушла, а я уже соскучился».

Телефон выпал из рук, и Оля зарыдала, уткнувшись в подушку.

Она проснулась с опухшими и покрасневшими глазами, и её жалкие попытки скрыть последствия тяжёлой ночи не обманули Нину Васильевну.

– На вот, попей ромашку, успокоишься.

Оля поблагодарила её и маленькими глотками пила чай, пока соседка внимательно рассматривала девушку.

– Простите, я, наверное, спать вам не давала.

– Я и так полночи не сплю.

– Мне не хочется вас стеснять. Я пойду погуляю немного.

– Как хочешь. Вещи тут оставь.

Оля поблагодарила соседку и вышла на улицу. Погода переменилась. Резко похолодало, поднялся сильный ветер, и Оля с тоской вспоминала жаркие дни в Вяземске. Она ходила по малознакомому городку, но, к своему удивлению, без труда нашла те немногие места, что знала здесь. Вот по этой дороге она ходила на электричку. Та отправлялась в 7:25. Полуэкспресс, останавливалась всего на двух станциях. А когда Оля шла назад, то заходила вот в этот продуктовый. Небольшой местечковый, не часть крупной сети. Здесь работала приветливая продавщица, которая запомнила её и встречала радушной улыбкой.

В выходной день Оля гуляла по городу. У неё был любимый маршрут – квадрат, в одном из углов которого стоял её дом.

Было странно снова идти этой дорогой. Как будто это что-то из другой жизни. Впрочем, так и было.

* * *

Мама приехала, как и обещала. Вместе с участковым они вскрыли дверь, тут же Наталья заменила и замок с ключами.

– Фу, ну и вонь тут у тебя!

– Ма, меня тут три месяца не было… Сейчас всё уберу.

– Потом. Я проголодалась. Где тут есть приличное место?

Приличных мест, с точки зрения Натальи, в Борвино не было. Но Оля отвела её в самый дорогой ресторан.

– Кошмар какой. Никакого выбора. Всего пять видов пасты? А это точно итальянский ресторан?

– Ма, это не итальянский ресторан.

– Как ты вообще тут можешь есть?

Оля пожала плечами, не желая вдаваться в подробности, что вообще здесь в первый раз.

Они молча ели. Точнее, Оля молчала и почти не ела, а мать всё причитала. Ей не нравилось ничего. Ни место, ни еда, ни то, что дочь вызвала её из Тюмени (теперь у неё болит голова от разницы во времени!). Оля всё ждала, что мама спросит о подробностях её жизни. Поинтересуется, почему она развелась, что случилось с ребёнком. Кто такой Иван и почему Оля оказалась в воде. Спросит хотя бы, почему дочь не позвонила в день рождения матери, как делала это каждый год. Может, даже пожалеет её, когда узнает, что Оля теряла память. Но мать закончила ужин, расплатилась и вызвала такси.

Дома она продолжала жаловаться на проблемы с бизнесом, налоги и трудности бытия женщиной-предпринимателем, пока Оля поспешно прибиралась в квартире. Она почти не слушала, что говорит мать, расстилая для неё кровать. Сама Оля собиралась поспать на диване, не в первой.

– Ох, как я устала, – не унималась мать. – Я лягу, хорошо? А то эта разница во времени…

Оля кивнула, чувствуя раздражение. В Тюмени всего-то десять вечера! И она прекрасно слышала через закрытую дверь спальни, как мать с кем-то разговаривала по телефону и через час после того, как пожелала ей спокойной ночи. Самой Оле не спалось: она думала о Ване. Вспоминала силу и тепло его рук. Как прекрасно было утро, когда можно было понежиться с ним в постели. Как он целовал её в плечо, когда она готовила завтрак. Как, приходя из мастерской, он кричал «Я дома!» – словно и правда приходил с работы. И эти чудесные сообщения. Простые, без всяких смайликов и поцелуйчиков, но столько в них было заботы… Он с самого начала был добр, хотя не должен был.

Плакать сил не было, да и если мать услышит, – а она всё ещё не спит, несмотря на разницу во времени, – то всыплет по полной. Она терпеть не могла «сырость», сама никогда не плакала и была жёсткой и властной. «Это всё твой папашка. Спасибо ему, уроду, заставил меня добиться кое-чего в жизни». Так и было. Отец бросил их, когда мама была беременна, и та с тех пор работала не покладая рук и сил, пожертвовав любовью дочери. Впрочем, Оля знала наверняка, что мать её не любит. Если бы любила, то интересовалась бы её жизнью хоть иногда. Оля вздохнула. Спасибо, хоть приехала.

Теперь надо придумать, как жить. С новым именем и паспортом… морока с пропиской. Оля поднялась и прислушалась – из комнаты матери больше звуков не доносилось. Она зажгла ночник и достала папку, в которой хранились все документы, собранные, начиная со школы. С тоской перебрала каждую из бумажек. Школьный аттестат, грамоты за успехи в учёбе. Диплом, свидетельство о регистрации брака. Свидетельство о расторжении брака. Снимки УЗИ… Заныл шрам внизу живота. Оля вспомнила, сколько вопросов он у неё вызвал, когда она о нём узнала, как её напугала до чёртиков мысль, что, возможно, она мать, которая не помнит собственного ребёнка.

Оля отложила снимки и встала. Боль, которую она забыла, с каждым днём накрывала сильнее.

Как ей теперь жить? Она потеряла всё, даже своё имя. И сама же лишилась человека, который всегда был на её стороне. Теперь она не Русакова Ольга Алексеевна, а Иванова Татьяна Александровна. Фамилию она взяла первую пришедшую на ум, только потом поняв, что она созвучна с Ваниным именем. Это было символично, и ей очень понравилось. Когда Ваня спросил у неё про отчество, она сказала, что ей хотелось бы, чтобы её отца звали Александр. «Благородное имя царей и императоров. Мне нравится».

Сколько она успела построить теорий о том, кто её родители и что с ними! Вплоть до того, что она могла быть и сиротой. Все они оказались неверны. Отца она никогда не знала, мама отзывалась о нём исключительно в негативном ключе. А когда Оля в подростковом возрасте начала настаивать, что хочет с ним увидеться, разразился скандал. Тогда она попыталась сама найти какие-то следы, но что она могла? Практически ничего. В конце концов, Оля смирилась, что нет у неё папы и никогда не будет. Мама была замужем за работой и ни разу не привела никого в дом. Повзрослев, Оля задумалась о том, бывали ли у мамы вообще мужчины, но спрашивать не собиралась. Её отношения с матерью всегда были сложными и не предполагали задушевных бесед.

Думая о Ване, Оля неизменно вспоминала запах дерева и свежей стружки. Этот запах всегда дарил ей успокоение. А всё благодаря старому плотнику, дяде Толе, который жил и работал в детском лагере, куда её методично отдавала мать с семи до шестнадцати лет. Он чинил деревянные домики, в которых жили приезжие дети, мастерил скамейки. Это дядя Толя катал её на лодке, которую при ней же и смастерил, по маленькому заросшему пруду. Пожилой одинокий мужчина жил при лагере всё лето, а потом перебирался город. Ребятня не обращала на него особого внимания, стремясь общаться с ровесниками. Оля же часто слонялась сама по себе или сидела где-нибудь под деревом с книжкой из местной библиотеки. Дядя Толя почувствовал в девочке тоску по родительскому теплу. Два лета подряд Оля с радостью ехала в лагерь, только чтобы снова смотреть, как работает плотник, и читать под звон рубанка. К сожалению, дяди Толи вскоре не стало, и в памяти Оли остались только три лета, когда она была близка к тому, чтобы чувствовать себя любимым ребёнком.

Оля достала новый паспорт. С фото смотрела молодая женщина. Взгляд потухший и испуганный. Неужели она так выглядела три месяца назад? И неужели за этим Ваня смог разглядеть что-то, что ему понравилось? Может… все его чувства были лишь жалостью? Устрашающая мысль, которая означала одно: у неё не будет больше шанса быть с ним. Оля отогнала её подальше, вспомнив счастливые моменты. То, как он улыбался, глядя на неё, как прикрывал ноги тонким пледом, если вечер был прохладным. Забота в каждом жесте… Интересно, он закончил её портрет? Или он теперь тоже стоит, закрытый от всего мира саваном? Думает ли он о ней? Любит ли её?

Оля схватила телефон и принялась писать сообщение. Она должна сказать ему, чтобы он не забывал, чтобы помнил, сказать, что ей просто надо немного времени. Всё уляжется, и тогда, когда она поймёт, кто такая, они смогут быть вместе… Она смотрела на буквы, а потом стёрла их. Всё это Оля уже написала в письме. Ей надо только верить, что у них ещё будет возможность вернуться друг к другу.