Ксюша

– Любовь Маяковского и Лилии нельзя назвать счастливой, – бубнит Антонина Петровна проникновенно, – она уже была замужем, но брачные узы не могли удержать её сердце. Такие отношения заставляли поэта страдать.

Боковым зрением вижу, как Чига поворачивается ко мне и подпирает подбородок ладонью.

Делаю вид, что не замечаю его хулиганскую ухмылку.

Русичка продолжает:

– Долгое время стихотворениям, посвящённым Лилии Брик, не было места в русской литературе. Цензура запрещала их из-за безумных выходок женщины, о которых было известно широкому кругу людей.

– Из-за выходок, – шепчет Саня и так выразительно хмыкает, что я сама начинаю улыбаться.

Спрашиваю:

– Ты о чем?

– Да так. Просто.

Я толкаю его локтем, и он тихо ойкает.

Шипит:

– Войнова, это абьюз.

– Пиши заявление.

– На это не пишут.

Вижу, как новенькая оборачивается через плечо и стреляет в мою сторону хитрым взглядом. И впервые мне почему-то не хочется ей хамить.

Неловкость между мной и Чигой пропадает. До конца урока мы обмениваемся дурацкими шутками и безобидными тычками. Получаем по паре замечаний каждый. И через сорок пять минут восстанавливаем те отношения, которые я ценю больше всего в своей жизни.

Он снова мой лучший друг, в котором я уверена больше, чем в себе. А я снова Ксюша Войнова, которой все по боку.

– Ребят, домашку по геометрии сделали? – спрашивает Лиза, оборачиваясь с улыбкой.

Пару мгновений смотрю на нее, не мигая. Но быстро сдаюсь.

Говорю неохотно:

– Сделали.

– Круто, покажешь?

– А ты чем была занята? – не сдержавшись, спрашиваю язвительно.

Она отвечает беспечно:

– С мелкими уроки делала, на себя сил не хватило.

Я хмуро замолкаю. Младшие братья – это козырь, который нечем крыть. Подкупает, конечно.

Смотрю на то, как она своими тонкими пальцами с черным маникюром достает из рюкзака блеск для губ, откручивает крышку, наносит его мягким аппликатором.

А потом я перевожу взгляд на Саню и ловлю его на том, что он подвисает на губах новенькой. Моя закостеневшая грудная клетка замирает, пока внутри все взрывается и фонтанирует чем-то черным и вязким.

Глаза застилает гневом, и я резко подскакиваю на ноги с намерением вылететь из кабинета, но огромным усилием воли заставляю себя остановиться. Прикрываю глаза и вцепляюсь пальцами в лямку рюкзака на плече.

– Ксюша, – говорит цыганка отвратительно ровным голосом, – не придумывай то, чего нет.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу. Боль немного отрезвляет. Вдыхаю через нос, выдыхаю через сложенные трубочкой губы.

Затем навешиваю на лицо настолько доброжелательную улыбку, что она граничит с издевательством.

Восклицаю:

– Прекрасно! Тогда идем, будем дружить втроем!

Лиза смеется, а я выхожу из кабинета и закатываю глаза, пользуясь тем, что этого никто не видит.

Весь день мне приходится терпеть ее присутствие. Она с нами завтракает, она берет мои тетради, она все время пялится на моего Чигу. Сначала меня даже тошнит от того, что Вишнякова все время рядом. Но к шестому уроку я настолько привыкаю сдерживаться, что у меня получается почти естественно.

А когда Лиза сидит на своей парте и заливается хохотом над шуткой Сани, я вдруг задаюсь вопросом, действительно ли она так плоха. Если Саша захочет встречаться с девушкой, разве не лучше, если это будет она? Лучше странная цыганка, чем белокурая тупоголовая девчонка из параллельного, верно?

– Ксю? – спрашивает Саня, кажется, уже не в первый раз.

– Да ну, – говорит Вишнякова, махнув рукой, – она в своих мыслях уже так далеко ускакала, не поймаешь.

– Чего? – спрашиваю, насупившись.

Лиза передразнивает:

– Того.

– От мыслей моих хотя бы отвалить можно?

Новенькая снова хохочет, как будто я сказала что-то нереально смешное.

Говорит, отсмеявшись:

– Когда думать потише будешь, тогда я и слушать перестану.

Поджав губы, я качаю головой. Сложно придумать более странного человека.

Саня, который сидит рядом, наклоняется ко мне и примирительно говорит:

– Не ершись, Булка.

А потом кладет руку мне на бедро и сжимает пальцы. Это простое привычное движение вдруг все внутри переворачивает. Я жалобно вдыхаю и неосознанно прислоняю кулак к губам.

Сглотнув, поспешно отнимаю руку ото рта.

Бормочу:

– Да я задумалась просто немного. Стихотворение учу.

– Так русичка же сказала, это на следующую неделю.

Огрызаюсь:

– А я хочу сейчас.

Саня говорит:

– Могу помочь.

Он просовывает мне в ухо наушник и что-то ищет в своем телефоне. Я смотрю на его руки. Я их знаю, как свои собственные. Почему же иногда сердце дурной птицей в груди мечется, когда он меня касается?

Чига включает песню, и я понимаю, о чем он говорил. На музыку положили стихотворение Маяковского, которое нам задали. Утыкаюсь взглядом в строчки в учебнике.

Ловлю Сашин взгляд и тихо говорю:

– Спасибо. Так… действительно будет проще.

– Не за что. Булочка.

Я чувствую, как уголки моих губ ползут наверх, а мне не хочется их сдерживать. Улыбаюсь другу и чувствую приятное тепло в груди. Как же хорошо, когда он рядом.

–.. – / – . ..-…– – /..-.. – - /.-… / –.

После уроков я с большим удовольствием прощаюсь с новенькой. Она пытается поцеловать меня в щеку, но я уворачиваюсь, чем снова вызываю у нее взрыв хохота. Я хмурюсь, но понимаю, что не злюсь на нее так, как раньше. Вишнякова очень странная, настырная и смешливая. Но при этом обескураживающе искренняя. И я даже боюсь того, что у меня может возникнуть к ней симпатия. А если Чига все же захочет с ней встречаться? Как я смогу ее ненавидеть в таком случае?

Указательным пальцем я нервно царапаю фалангу большого. Может быть, не нужно было взрослеть? Когда нам было по десять, меня не волновали ни девчонки Саши, ни его прикосновения. Мы просто бегали по двору со сбитыми коленками и всегда были вместе. Тогда казалось, что это навсегда.

Я захожу в женскую раздевалку у спортивного зала. Там пусто, женской сборной по баскетболу у нас нет, тренируются только пацаны. Скидываю рюкзак на скамейку, подхожу к зеркалу. Взбиваю волосы у корней, перекладываю то на одну сторону, то на другую. Розовый цвет уже не такой яркий, краска смывается катастрофически быстро. Изучаю свое лицо. Всегда казалась себе слишком курносой. И веснушки эти еще…Зимой хоть не так заметны, почти получается перекрыть их тональником.

Дверь за моей спиной открывается. Погруженная в себя, я едва заметно вздрагиваю и вижу в отражении зеркала блондинистые кудряшки. Катюша, чтоб ее.

Поворачиваюсь и смотрю на Белкину с каменным лицом.

– Ой, Ксюша! – щебечет она. – А ты чего тут?

Устало и протяжно вздыхаю. Ну вот что ей ответить? Что ее потуги меня задеть – вызывают только тупое раздражение? Нашлась интриганка.

Складываю руки на груди и сообщаю:

– Пришла на тренировку к Чиге. А ты?

– И я тоже! У меня дополнительный по английскому сегодня, нужно час где-то переждать. Меня Саша как-то звал прийти. А у меня столько занятий, вот я первый раз и…

– Много информации, – перебиваю совсем не вежливо.

Сильно сомневаюсь, что Чигарев ее звал. А даже если так, ничего серьезного у них все равно не будет. Но, вопреки доводам разума, раздражение все равно зарождается где-то в груди, заставляя меня беспокойно обкусывать губы.

– Ой, я снова болтаю, да? – Катя звонко хихикает. – Со мной бывает, не обращай внимания! В пятницу идешь к Паше?

Передернув плечами, я снова глубоко вздыхаю. Ненавижу тупых.

Спрашиваю:

– А тебе надо, чтобы пошла или чтобы нет?

Катюша мой сарказм игнорирует, трещит, накручивая светлую прядь на палец:

– Конечно, приходи! Будет круто, у Смольникова всегда тусовки огонек!

– Я тоже там была, Кать. Память отшибло?

– Ой, реально… Блин, я че-то поплыла. Мы просто с Чигой, – она понижает голос, скатываясь на томный тембр, который ей совсем не идет, – ну, ты помнишь? Ты не обидишься, если он в этот раз тоже уделит мне немного времени?

По ощущениям, у меня между ушей фейерверки взрываются. Знаете, вот эти, которые со свистом долго летят наверх, а потом коротко бабахают. Чувствую, как моя верхняя губа агрессивно дергается. Я почти готова протянуть руку и вцепиться пальцами в ее белые кудряшки. Но тут дверь раздевалки распахивается, и к нам влетает Вишнякова.

Она сразу устремляется к Катюше и хватает ее за локоть. Говорит:

– Ты Катя?

– Да…

– Тебя классная ищет, там что-то с документами! Тебе справка нужна была?

– Ой, – Катюша выдает свое любимое раздражающее междометие, – да…

Цыганка тем временем тащит ее за локоть к выходу:

– Беги скорее, сказали прям срочно!

– Да? А как же?.. – Катя растерянно оглядывается, сбитая с толку напором Вишняковой.

Я наблюдаю эту миниатюру с едва сдерживаемым смехом.

– Так же! – отрезает Лиза, впечатывая в белокурого ангела ее же портфель.

Потом выставляет ее за порог и захлопывает дверь. Показательно отряхивает руки и улыбается мне.

Секунду мы смотрим друг на друга, а потом начинаем смеяться. Господи, ну что за девчонка! Я закрываю лицо ладонями, вспоминая обескураженное лицо Катюши, и то, как Лиза волокла ее к выходу.

– Новенькая, ты совсем без башни? – спрашиваю сквозь смех.

– Да чего, блин? Она даже меня уже выбесила. Как ты-то терпишь?

– Как ты вообще здесь оказалась? И про справку откуда узнала?

Она отмахивается:

– Неважно. Что-то подслушала, а что-то… подслушала. Ну, ладно, тогда пока?

Я замираю. Мучительно долго размышляю, а потом, неловко переминаясь, делаю жест в сторону спортивного зала:

– Может, посидишь со мной?

– Ну, можно.

Я подхватываю свой рюкзак и выхожу в зал. Почему-то нервничаю. Зачем сама ее позвала? Чтобы они с Саней быстрее замутили?

Как обычно, беру длинную скамейку за край и тащу ее в угол. Вишнякова тут же оказывается рядом со мной и тоже хватается за деревянный край, помогая мне.

Говорит:

– Я же сказала, не придумывай.

Мы садимся с ней рядом, и я, нахмурившись, смотрю себе под ноги.

Спрашиваю:

– А ты…ну, извини, если это бестактно, но ты гадалка, что ли?

Лиза фыркает и срывается на сочный хохот. Хлопает себя ладонями по бедрам. Говорит сдавленно:

– У тебя такие стереотипы о цыганах?

– Я извинилась!

– Нонсенс! Войнова извинилась! – она толкает меня плечом.

Я достаю из рюкзака набор с резинками и бусинами для чокеров. Открываю крышку контейнера, досадливо морщусь. В этот раз и правда не хотелось ее обидеть.

Лиза заинтересованно смотрит на то, что я делаю. А потом говорит с улыбкой:

– Все в порядке, я не обиделась.

– Я же просила.

– Что?

– Не лазить ко мне в голову.

Она вздыхает, касается моего запястья своими тонкими пальцами:

– Слушай, я не то чтобы специально. Просто ты правда…фонишь сильно. Да и я не гадалка, конечно. Длинные юбки и платки не ношу, ручку позолотить еще ни разу не просила, верно?

– Верно, – киваю, нанизывая бусины.

– Мы в электричках помидорами не торгуем, детей не воруем. Короче, не из дурацких стереотипов. У нас обычная семья. Просто у меня дед цыган, он меня научил, ну, слушать чуть внимательнее. И видеть больше. А я фильтровать не очень умею, слова тут же с языка слетают. Для начала сойдет за объяснение?

Снова киваю, на этот раз зависая уже на другом.

Саня выстраивает под кольцом четырех человек, сам спиной отходит дальше. Посылает баскетбольный мяч перед собой по дуге об пол. Пока он летит, Чига разбегается, подхватывает мяч и в каком-то невероятном прыжке пролетает над парнями и кладет в корзину чистый данк[1].

Взвизгиваю и вскакиваю на ноги. Кричу:

– Чига, ты король данков!

Контейнер слетает на пол, и мелкие бусины разлетаются под моими ногами, задорно подпрыгивая.

Лиза снова смеется, глядя на меня. Это я вижу боковым зрением. Потому что все мое внимание приковано к Сане. Он издает победный вопль, стягивает через голову баскетбольную майку и швыряет ее в стену. Я смотрю на две ямочки над резинкой шорт. Сокрушительным усилием воли стараюсь не сползти взглядом ниже. Точно знаю, что это – где-то за чертой. Но когда ощупываю глазами его блестящую от пота спину, вдруг снова чувствую, как рот наполняется слюной. Прорисованные мышцы, впадина позвоночника, белая кожа. Чига ведь всегда был такой! Почему сейчас каждая жила в моем теле ходуном ходит?

Я, как подкошенная, падаю на колени. Начинаю кропотливо собирать рассыпанные бусины, концентрируясь только на этом. Столько денег просрала. Мне никогда их все не найти.

Вижу, как Лиза встает на четвереньки рядом со мной и бормочет едва слышно:

– Милая, как же ты себя мучаешь.

.-… / – … –.. – – ..-… -.– / – ..– /.– —.-. -. -… -.– / – .– –

Дома я запираю входную дверь и обессиленно прислоняюсь к ней спиной. Прикрываю веки и перевожу дыхание. Этот день меня вымотал. Честнее было бы сказать, что я сама себя истрепала, но думать об этом не хочется.

Как и о том, что от обычного прощального поцелуя Саши я поймала странное ощущение. Как будто мурашки, только внутри. А моя рыбка то ли выросла в размерах, то ли их там несколько, и они беспокойно плавают, сталкиваясь друг с другом.

Когда я открываю глаза, обманчивое ощущение безопасности тут же пропадает. У порога ботинки Леши Звездочета. Судя по бубнежу телевизора из зала, мамин бойфренд именно там. А она сама на кухне звякает тарелками.

– Ксюша, привет! – звонко кричит мне оттуда.

Это ее фишка. Говорит как девочка, ресницами хлопает как девочка, одевается как девочка. Как ты себя подашь, так тебя и будут воспринимать – твердит она постоянно.

Так и живем. В вечной иллюзии, что маме навсегда двадцать. Или сколько там она хочет.

Разуваюсь, вешаю куртку, снимаю шапку и обстоятельно поправляю волосы. Только потом захожу на кухню.

Говорю угрюмо:

– Привет.

Мама, собрав белые волосы в два задорных пучка, пританцовывает под музыку из телевизора и нарезает салат.

Вообще у нас неплохая квартира, телека вон даже два. Но все это – остатки былой роскоши. Мама всего однажды удачно вышла замуж, за отца Вероники. Настолько удачно, что через два года он умер и оставил эту трешку. Кажется, после этого с мужчинами ей больше не везло.

Я спрашиваю:

– Ты сегодня не на смене?

– Поменялась. Был прием в женской консультации.

Неосознанно скатываясь взглядом к маминому, пока еще плоскому, животу, я вздыхаю. Тру нос, когда он забивается приторно-сладким ароматом ее парфюма.

Подхожу к ней ближе, беру кусочек огурца, говорю:

– И как прошло?

– Да кучу всего назначили, какие-то анализы, УЗИ, – она беспечно машет рукой и улыбается, – раньше такого не было.

– А еще раньше люди в тридцать уже стариками считались.

– Ксюша! – мама возмущенно округляет глаза. – Намекаешь на мой возраст?

– Нет, говорю о том, что времена меняются и медицина тоже. Радуйся.

Беру с разделочной доски еще один огурец и отхожу к окну.

Мама за моей спиной говорит уже без прежнего задора:

– Боже, ну почему тебе все время нужно быть такой негативной…

– Я рациональная. Это ты у нас бабочка.

– Не-га-тив-на-я, – по слогам пропевает мама.

– Так ты записалась? На исследования.

– Запишусь.

Я хмыкаю. Ну конечно. Лечу взглядом по голым изогнутым ветвям деревьев на улице, по крышам пятиэтажек, смотрю на неработающий хлебозавод. Даже зацепиться не за что. Хоть одну бы яркую точку в этом океане безысходности.

Уже догадываясь об ответе, я все равно спрашиваю:

– А зачем ходила-то тогда?

– Справку взять. С ней, вроде, расписать быстрее могут, мне девчонки на работе сказали.

Я оборачиваюсь и чувствую, как подоконник упирается в поясницу. Смотрю, как мама заправляет салат майонезом – специально для Лешеньки. Она крутит бедрами и прибавляет звук на телеке, не глядя закинув руку за спину.

Эта бабочка сегодня даже чересчур легкокрылая.

Оттолкнувшись пяткой от стены, я медленно обхожу маму, открываю холодильник. Там три бутылки вина. Две закрытые, одна пуста наполовину.

Разозлившись, резко захлопываю дверцу, от чего вино жалобно бренчит.

– Эй! Аккуратнее! – мама поворачивается и указывает на меня ложкой, перепачканной майонезом.

– Ты в своем уме?

– Яйца курицу не учат!

Я повышаю голос:

– У курицы не будет, на хрен, никаких яиц, если она будет бухать дешевое вино!

– Мне для давления надо! – мама в ответ тут же срывается на крик.

– Для какого? У нас даже тонометра нет!

– Мне сегодня мерили у врача!

Я неверяще смотрю в ее голубые глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц. Она серьезно, что ли?

Уточняю с сарказмом:

– И что? Выписали винца?

– Яйца курицу… – как шарманка, начинает повторять мама.

– Да блин! Мам, ты даже не курица! Ты кукушка! Не заметила, что от тебя дети сбегают?! А те, что поумнее, сваливают, еще даже не родившись!

И тут она вскидывает руку и наотмашь бьет меня по щеке. Звонкий шлепок перекрывает даже популярную песню по телевизору. Моя голова дергается, по инерции описывая неполную дугу.

Сорванное дыхание беспорядочно раздувает мою грудную клетку. Я убираю розовые волосы от лица и улыбаюсь.

Говорю тихо:

– Если и этот не родится, я буду за него только рада.

И мама бьет меня еще раз, по той же щеке. Кожа гудит, как будто в нее впивается множество тонких иголочек.

Только тогда я заставляю себя замолчать и начать двигаться прочь с кухни. Меня подгоняет дверь, которой мама от души хлопает.

Ноги переставляю автоматически, рукой для верности нащупываю стену и кончиками пальцев веду по узорам наших обоев.

– Ты опять на мать голос повысила? – спрашивает Леша, появляясь из-за угла.

– Не твое дело.

– Ты мне-то не груби, я и ответить могу.

Я нарочно не смотрю на него. Сил на противостояние совсем не осталось. Стараюсь обойти его в узком коридоре, и он притормаживает меня, положив свою руку мне на ребра, чуть выше талии. Большим пальцем через толстовку касается груди.

Волна ненависти и отвращения накрывает меня с головой. Я со всей силы толкаю его в грудь, и он отшатывается. Вообще-то он значительно выше меня и весит раза в два больше, но сейчас, видимо, не ожидал.

Я поднимаю на него взгляд и шиплю:

– Еще раз меня тронешь, я тебе ночью твою тыкалку отрежу, понял?

Себя слышу, как будто со стороны… – сравнительный оборот едва угадывая, что это действительно я говорю. Протискиваюсь мимо мужчины и бегу в свою комнату. Там захлопываю дверь, закрываю на обе щеколды и только тогда позволяю себе разрыдаться.