Смотрю на бабушку, которая идет мимо моей лавки со своей собачкой. Двигаются так медленно, что мне кажется, им на двоих лет сто пятьдесят. Перевожу взгляд на оранжевый огонек сигареты. Жду, когда старушка отойдет хотя бы на пару метров и только тогда затягиваюсь.
Выпускаю дым в небо, поправляю капюшон толстовки на голове. Шмыгнув носом, всматриваюсь в дом напротив, который через пруд. В некоторых окнах горит свет, а где-то только слабый отблеск от экрана телевизора. Люблю чужие окна, мне почему-то всегда кажется, что там люди живут как-то тепло и уютно, спокойно. Чай пьют, смотрят фильмы. Может, спать уже собираются.
Задеревеневшими от холода пальцами я выкидываю докуренную сигарету в мусорку. Поворачиваю голову в сторону Ксюшиного дома как раз в тот момент, когда она подходит к своему подъезду. Одна. Останавливается, смотрит в мою сторону.
Подойдет?
Я нащупываю в кармане пачку сигарет, но не вытаскиваю. Хотя очень хочется чем-то занять руки. Пока достаточно никотина.
Войнова наконец отмирает и, видимо, приняв решение, идет в мою сторону. Смотрю на острые коленки в капроновых колготках. Дурочка, холодно же.
В груди зарождается странная дрожь. То ли от холода, то ли от нервов. Сигареты еще эти на пустой желудок.
Ксюша подходит и присаживается на край лавочки. Тихо говорит:
– Привет.
– Тебя Макс не проводил?
– Мы после кино разошлись.
– Где была тогда?
– Съездила на платный опрос, потом по торговому центру шаталась. На фудкорте там сидела.
Я беру свой рюкзак, вытаскиваю оттуда учебник, потом жестом показываю Ксю, чтобы она встала. Кладу книгу на скамейку и говорю:
– Садись. А то застудишься.
– Спасибо.
– Как мультик? – спрашиваю отрешенно.
Но против воли поворачиваюсь и впиваюсь взглядом в ее мимику. Лицо ничего не выражает. Ксю приподнимает плечи:
– Нормально.
– Информативно, – хмыкаю я.
– Ты что, пил?
По правде говоря, на этом холоде я давно уже протрезвел. Но обоняние у Ксюши действительно чуткое. Как ищейка, она всегда палит запах запрещенки. Вот и сейчас она чуть подается ко мне и ведет носиком из стороны в сторону.
– Можешь не напрягаться, пил.
– Сань.
– Нет, – взмахиваю ладонью, резко выдернув ее из кармана, – не надо мне нотации читать. Мы, как ты недавно справедливо заметила, не женаты.
– Ладно.
Она замолкает и смотрит на пруд, покрытый тонкой коркой льда. Я снова прячу руку в тепло.
– С кем хоть тусил? – спрашивает Войнова через какое-то время.
– Со Смольниковым. У него в пятницу вписка, пойдешь?
Она пожимает плечами:
– Давай сходим. А как… как ты сходил к новенькой?
– Нормально.
– Информативно, – передразнивает она мой тон.
– Я зашел на час. Пирог вкусный, у нее много братьев, дома были двое младших, смешные ребята. Достаточно подробностей?
Ксю кивает и съеживается, глядя в сторону. Замерзла, наверное.
Вообще-то я свалил от Лизы уже через сорок минут и едва смог протолкнуть через горло сливовый пирог. Наверное, было вкусно, но я не заметил.
Расстегиваю молнию и распахиваю куртку, кивком приглашая. Ксю двигается ко мне, прижимается спиной к моей груди, и я обнимаю ее, одновременно укрывая. Сердце будто с цепи срывается и начинает тарабанить по ребрам так, что на секунду мне кажется, что Войнова сейчас все поймет.
– Чига, – говорит она неуверенно.
Я задерживаю дыхание. Всего четыре буквы, но я сразу понимаю, что они потянут за собой такое продолжение, которое мне будет тяжело перенести.
– Да?
– Я хотела рассказать, что Макс меня поцеловал.
По ощущениям, меня словно грузовик сбивает. Сердце в ошметки, и ни одной целой кости не остается. Все порвано и раскидано в беспорядке по телу. Я вдыхаю. Выдыхаю. Легкие работают, и грудная клетка раздувается, значит, я цел. Но совершенно точно убит.
Ненавижу. Я долбанного Назара ненавижу. Я ее годами любил. Заботился, защищал, я всегда был рядом. А он просто отвел девушку в кино и поцеловал? Серьезно? Вот так надо было сделать?
– То есть, – начинаю хрипло и откашливаюсь, – то есть вы теперь вместе?
– Не знаю. Ты был бы против?
Я качаю головой, задевая подбородком шапку Ксю.
Говорю через силу:
– Нет. Если он правда тебе нравится. Но я думаю, что он говнюк и тебе не подходит. Сорян, Булка.
– Я еще не разобралась.
Мы снова молчим. Хотя мне хочется орать и бить стены в припадке бессмысленной подростковой агрессии. Но я остаюсь неподвижным, контролирую дыхание, чтобы не сдать Войновой свое состояние. Чувствую, как она пахнет. Парфюмом, который я ей подарил, и собой. На секунду теряю концентрацию и позволяю себе маленькую слабость. Наклоняюсь и почти касаюсь носом ее шеи. Глубоко вдыхаю, прикрыв глаза, а когда открываю их, вижу, что Ксюшина кожа покрылась мурашками. Замерзла все-таки.
– Иди домой, Булка. Совсем уже зима, а ты в колготках.
– Ладно, – отвечает едва слышно.
Я раскрываю куртку и с сожалением ее отпускаю. Ксю встает, закидывает на плечо свой рюкзак, наклоняется ко мне и оставляет на щеке дежурный поцелуй.
Спрашивает зачем-то:
– Спишемся?
– Если захочешь, – я достаю пачку сигарет из кармана, – иди, а то я тебя прокурю.
Она медлит, смотрит на меня как-то странно. Взглядом падает к губам, а потом быстро возвращается обратно. Я зависаю с сигаретой в руке. Что-то происходит. Что-то точно происходит, но я не знаю, что.
Но это ощущение исчезает так же быстро, как и появилось. Как падающая звезда. То ли показалось, то ли и правда видел на небе яркую вспышку.
Ксюша моргает и говорит:
– Тогда я пошла.
– Давай, – я чиркаю зажигалкой, – кстати, Лешка-звездочет дома, я видел, как он заходил.
Она хмурится, кивает и разворачивается, чтобы уйти. Успевает сделать пару шагов, когда я выпаливаю:
– Ксю!
– А?
– Тебе понравилось?
– Что?
Я упираюсь рукой с зажженной сигаретой себе в колено. Смотрю на оранжевую точку в вечернем сумраке, потом на Войнову.
Говорю:
– Поцелуй. Понравился?
Ксюша опускает голову, смотрит себе под ноги, шаркает ботинком об асфальт. Потом поднимает подбородок, задумчиво пробегается взглядом по окнам пятиэтажки за моей спиной.
И наконец отвечает:
– Нет.
Я стряхиваю пепел себе под ноги, глубоко затягиваюсь. Взглядом провожаю Ксю до подъезда и только тогда встаю.
Не понравилось. Похоже на маленький шанс.
.-… – ….– – /.– /
–. – /. –.– —.
В дверях квартиры я сталкиваюсь с мамой.
Озадаченно хмурюсь:
– Ты сегодня тоже в ночь?
– Да, Жанку подменяю, – она цепляется сумкой за дверную ручку и выворачивает ее на пол, – черт!
Присаживаюсь на корточки и помогаю маме собирать содержимое. Совершенно непонятно, зачем женщинам каждый день таскать с собой столько всего. Пол усеян какими-то продолговатыми тюбиками с косметикой, тут же жвачка, ключи.
– А потом домой?
– Нет, потом свою дневную работаю.
– То есть сутки? Мам, ты чего?
– Нормально все, зато заплатят побольше.
Я беру с пола перцовый баллончик, протягиваю маме. Тут же отыскиваю второй и передаю его тоже. Они разные, один струйно-аэрозольный, другой гелевый, я статей в интернете штук сто прочитал, пока выбирал.
– Отказалась бы.
– Жанна меня тоже подменяет, я так не могу.
– Мам, блин! – начинаю запальчиво.
Но она хватает меня двумя пальцами за подбородок и внимательно смотрит в лицо. Я вдыхаю и задерживаю воздух в легких. Вдруг еще не успела учуять?
Она досадливо морщится, а потом отпускает меня. Говорит:
– Ладно, может, уснешь сегодня нормально.
Я делаю вид, что не понимаю, о чем она. Слишком деловито оглядываю пол в коридоре, чтобы просто отвести глаза, но замечаю мамин паспорт, который улетел в угол. Встаю на колени, тянусь за ним. Лежит раскрытыми страницами вниз, а из-под обложки вылетели какие-то фотографии. Не дай Бог там отец, я сегодня перенести этого не смогу. Мама кидается мне наперерез, тоже стоя на четвереньках, но я быстрее. Резко накрываю паспорт ладонью и подтягиваю к себе прямо по полу.
Я чуть хмурюсь:
– Извини.
– Ладно, проехали.
Мама поднимается, вешает сумку на плечо. Говорит:
– Ладно, дорогой, я побежала. На плите котлеты, поешь.
– Мне же нельзя перед сном?
– Черт. Ну голодать тоже не нужно, а то наутро будет плохо, – она хитро прищуривается и, чмокнув меня в щеку, бежит вниз по лестнице.
Я смотрю на ее высокий хвост, который бодро отбивает по спине каждую ступеньку, и зову:
– Мам!
– Что? – спрашивает она звонко.
Разворачивается ко мне, улыбается. Вижу, что неестественно. Я эти улыбки все детство видел, они у меня на подкорке записаны как эталон вранья.
– А что за девушка на фото?
– Какая?
– Мам, ты ее в паспорте носишь.
Она тянется рукой к голове, накручивает на пальцы хвост. Вижу, что сглатывает, стреляет взглядом в сторону, говорит:
– Это…это сестра моя.
– Не помню, чтобы ты про нее рассказывала.
Я складываю руки на груди, прислоняюсь спиной к стене. Дверь в квартиру все еще распахнута, маме явно неуютно, но мне почему-то хочется продолжать ее расспрашивать. Может быть, затем, чтобы… чтобы она забыла о том, что от меня за версту таранит перегаром. Ненавижу чувствовать себя виноватым перед ней.
– Она очень рано умерла. Я не люблю об этом говорить.
Мама наконец отпускает волосы и убирает руки в карманы куртки. А я теперь чувствую себя еще большим дебилом.
Говорю невнятно:
– Извини.
– Ничего.
– Как ее звали? Это же тетя моя, получается.
– Надя, – говорит мама дрогнувшим голосом.
Я зачем-то за ней повторяю:
– Надя.
Секунду она смотрит на меня без всякого выражения, разве что очень устало. Все мышцы лица расслаблены, уголки губ клонятся вниз. А потом она возвращает ту самую улыбку:
– Потом про нее расскажу, ладно? Если захочешь. Опаздываю, ты же знаешь, у нас штрафы.
И, послав мне воздушный поцелуй, бежит дальше по темной узкой лестнице. Ненавижу этот дом. Отец мной тут когда-то все стены обтирал. Мне иногда даже хочется надавить на маму, чтобы переехать в другую квартиру. Хотя бы в соседний дом, да даже в соседний подъезд. Может быть, прошли бы кошмары и воспоминания выцвели. Может быть, все дело в этом месте.
Захожу домой, скидываю куртку на пол. Снимаю ботинки, иду в кухню, чтобы налить себе воды и жадно выпить весь стакан сразу.
Открываю раму и впускаю свежий морозный воздух. После Томаса животных у нас больше не было. Сейчас, конечно, можно было бы завести. Но я слишком хорошо помню, как увидел его именно тут, на асфальте под этим окном. И как рыдал потом в ветеринарке, когда его пришлось усыпить.
Тогда мама первый раз на моей памяти кричала на отца. Мы вернулись домой, оба в истерике. Она плакала и даже один раз ударила его.
Мой телефон в куртке коротко тренькает. Широким шагом возвращаюсь в коридор, роюсь в кармане, вытягиваю его и щурюсь на экран. Свет я не зажигал, и теперь смартфон светит слишком ярко.
Я хватаю куртку и запираю дверь на один оборот. Бегу вниз по лестнице. Хотелось бы спросить, как таких мразей земля носит. Но я слишком хорошо знаю, что, в целом, земле такие люди до одного места. Ходят, дышат. Делают, что хотят.
Быстрым шагом иду годами знакомым маршрутом. Вдоль моего дома, обогнуть пруд, и вот уже Ксюхин дом. В окружении пятиэтажек он, единственная высотка, смотрится немного нелепо.
Все это время не спускаю глаз с хрупкой фигуры в распахнутой куртке. Под ней опять пижама.
Крепко обнимаю Войнову и чувствую, что дрожит. Беру за плечи и отодвигаю от себя, смотрю внимательно в глаза.
Спрашиваю:
– Все в порядке? Испугалась?
Ксю смотрит на меня из-под насупленных бровей:
– Нет. Разозлилась. Этот дебил меня решил повоспитывать еще. Сказал, что они с мамой поженятся, и мне придется его слушаться.
– А ты?
– А я сказала, что если он решил стать моим папочкой, то ему нужно перестать пялиться на мои сиськи.
Несмотря на мрачность ситуации, я прыскаю от смеха. Ксюша тоже нерешительно улыбается, и я снова ее обнимаю. Целую в лоб, свожу вместе края куртки, застегиваю молнию. Вешаю себе на плечо ее рюкзак и беру подругу за руку. Пальчики холодные, и я прячу их в свою ладонь.
Господи, спасибо за то, что хотя бы сегодня я могу спасти ее. Чувствую, как ребра ломит от чудовищной нежности, которую я испытываю к этой девочке. Пошел этот Макс Назаров, я ее не отдам ни ему, ни кому-либо другому. По крайней мере в эту минуту я в этом твердо уверен.
В конце концов, сегодня она со мной, а не с ним. А завтра я что-нибудь придумаю.
– Чай будешь? – спрашиваю дома, вешая куртку в шкаф.
– Да, пожалуйста.
– Замерзла? Дать худи?
– Я возьму.
Пока она идет в мою комнату, я ставлю чайник.
Кричу ей:
– Только не белое! Я знаю, как ты ешь!
– Чига, блин! – раздается ее возмущенный возглас из моей спальни.
Я посмеиваюсь, заливая успокоительные травы кипятком. Сегодня нам обоим не помешает мамин фирменный чай.
То, что Ксюша заходит на кухню, понимаю по реакции своего организма. Легкая дрожь охватывает шею и катится вниз по спине, захватывая руки. Неловко дергаюсь, проливая кипяток на столешницу.
– Отойди, криворучка, я помогу, – говорит Ксю и мягко отстраняет меня в сторону.
Конечно же, она в моей белой толстовке.
Залипаю на ней взглядом, испытывая какое-то первобытное удовлетворение от того, что смог пометить ее хотя бы своей одеждой, хотя бы на этот вечер.
Откашливаюсь и говорю сварливо:
– Стирать сама будешь.
– Стирать тебе жена будет, умник.
– Это официальное предложение? – я расплываюсь в дурной улыбке.
Ксюха шлепает меня мокрой тряпкой по руке.
– Ауч! Домашнее насилие, Войнова! А мы еще даже не расписались!
– Ой, хоть бы, хоть бы! – ядовито отзывается она, споласкивая руки. – После ЗАГСа буду поколачивать тебя регулярно, Чига.
Пока она открывает дверцу и достает из навесного шкафчика вафли, я подхожу, останавливаюсь за ее спиной и склоняюсь к уху.
Говорю:
– Бьет – значит любит. Слышала такое?
С маниакальным вниманием ловлю ее реакцию. Ксю вздрагивает, замирает на мгновение, сжав пальцы на шуршащей упаковке. Я ее не касаюсь, между нами буквально несколько сантиметров расстояния и километры недосказанности, но мы оба не двигаемся.
А потом, вдруг качнувшись назад, Ксюша прижимается спиной к моей груди. Я, не сдержавшись, резко втягиваю воздух через сжатые зубы. В тишине кухни этот шипящий звук кажется оглушительно громким и пугающе искренним.
Но я слышу, что Ксю делает то же самое.
Не дав мне возможности ничего понять, она тут же подается вперед, берет вафли, упаковку печенья и, не глядя на меня, несет к столу.
Говорит:
– Посмотрим что-нибудь?
Закусив нижнюю губу, слежу за тем, как она садится, дует на чай, делает маленький глоточек и морщится. Обожглась, дурочка моя.
Я сажусь напротив, беру крекер и задумчиво жую, не спуская с подруги глаз. Она что-то листает в телефоне, болтает отстраненно:
– Я тут себе пару фильмов наметила, которые хочу посмотреть, но это мелодрамы, ты готов? Или опять мне лекцию по кинематографу читать будешь? Вот, у этого хорошие оценки… Блин, Чига, хватит пялиться!
Я смеюсь и качаю головой:
– С каких пор тебя смущает то, что я пялюсь?
– С таких! Пей свой чай.
– Я пью.
– Вот и пей.
Снова смеюсь и берусь за кружку. Булка почти всегда очень закрытая и холодная. Замороженная. Я с детства провоцировал ее на эмоции, сначала интуитивно, потом – уже сознательно. Мне подходит все, даже агрессия, потому что так я вижу ее настоящую, живую, неравнодушную. Наверное, пытаюсь в ее реакциях найти для себя что-то важное.
Сейчас вижу, что она смущается и нервничает, но выбираю дальше не давить.
Мы допиваем чай, разговаривая о всякой ерунде. Потом Ксю моет посуду, а я стелю нам постель. Ей – на диване, себе – снова на полу. Она идет в ванную, а я подрубаю ноутбук к зарядке и нахожу фильм, который Войнова хотела посмотреть. И вдруг ловлю себя на мысли, что это все как-то очень тепло, по-домашнему. Как за теми окнами, куда я люблю заглядывать, невольно завидуя чужой размеренной жизни.
На секунду позволяю себе представить, что это все мое. Что мы живем вместе, каждый вечер ужинаем, смотрим фильмы. Что любим друг друга. Планируем будущее вместе.
– Спать уже хочется, – говорит Булка, вытирая волосы полотенцем.
Я испуганно оборачиваюсь, словно она могла подслушать то, о чем я думал. Будь так, я бы со стыда сгорел.
– А фильм? – спрашиваю чуть хрипло.
Сам смотрю на ее ключицы. Кожа там влажная, немного блестит, намертво приклеивая к себе мой взгляд.
– Фильм посмотрим. Я так просто, – она взмахивает рукой, – предупреждаю, что могу уснуть где-то в середине.
Сглотнув, беру вещи и выхожу из комнаты. Говорю с нарочитым сарказмом:
– Выбрала сопливую мелодраму и не собирается даже до конца досматривать, ка-а-йф.
Я быстро принимаю душ, надеваю свои клетчатые пижамные штаны, а когда тянусь за майкой, вдруг зависаю. Смотрю на себя в запотевшее зеркало. Потом медленно сворачиваю майку и убираю в шкафчик под раковиной.
Возвращаюсь в спальню и останавливаюсь на пороге. Ксюша сидит на диване, скрестив ноги. Она отрывается от телефона, смотрит на меня. Я физически чувствую ее взгляд, который заставляет мою кожу нагреваться вопреки всем законам физики, биологии и черт знает каким еще. Ксю задерживается на губах, потом опускается ниже, прослеживает за линиями мышц на моем торсе. Потом, будто опомнившись, поспешно отворачивается. Говорит возмущенно:
– Сань, блин, опять голый!
– Ты неправильно понимаешь смысл этого слова. Показать, как выглядят голые люди?
– Ой, избавь меня, ради Бога, от этого счастья.
Я забираюсь под одеяло и подмигиваю подруге:
– Боишься, сердечко не выдержит?
– Да, от разочарования! Катюша мне про твои прелести пятнадцать минут вещала, а вдруг наврала?
– Так давай проверим? – подначиваю с ухмылкой.
Она фыркает:
– Нет уж, хочу немного пожить в иллюзиях. Нравится думать, что мой лучший друг – греческий бог с идеальными пропорциями везде.
Она издевательски выделяет интонацией последнее слово, но я этого почти не замечаю. Мне это ее «лучший друг» каждый раз так прицельно в голову бьет, что выть хочется.
Я молча включаю фильм на ноуте и закладываю руку за голову.
Лучший, мать его, друг.
И я так злюсь, в первую очередь на себя, что вообще лечу мимо сюжетной линии фильма. Когда пытаюсь вникнуть, уже оказывается поздно, и я, сощурившись, просто смотрю за картинкой. Веки тяжелеют, глаза сами собой закрываются, но я борюсь. А когда в очередной раз с усилием открываю глаза, понимаю, что на экране титры. А Ксюша, свесив руку с дивана, гладит меня пальчиком между бровей, спускаясь к носу.
– М-м-м, – тяну сонно.
– Спи-спи, Саш, – шепчет она, убирая руку.
– Погладь еще, пожалуйста, так приятно.
Ее палец снова легко касается моего лба. Она ведет им вниз, магическим образом заставляя мои глаза снова закрыться.
– Спи, мой хороший, – тихо говорит Ксю.
Но в этом я не уверен – я действительно уже сплю.