Присев на скамейку около «молочки» я глубоко затягиваюсь. Чувствую, как организм, с мстительным удовольствием принимает новую дозу, но сам радости не ощущаю. Какой-то это все детский протест, а не вредная привычка. Деньги сливаю, себя травлю, а профит какой? Нулевой.
Зажав между пальцев сигарету, я внимательно ее разглядываю. Незнакомая. Чуть крепче и чуть лучше моих обычных. И определенно значительно дороже. Лия дала, когда подвозила нас с Ксюшей до электрички. Снабдила своим неодобрением, конечно, но отдала всю пачку. Сказала – пусть это будет последняя пачка в моей жизни. Прозвучало криво, мы рассмеялись.
Тихо хмыкаю, вспоминая этот момент. Стряхиваю пепел на землю и снова вдыхаю дым. Телефон в кармане вибрирует, но доставать его мне не хочется. Войнову я проводил до подъезда, и она потом отписалась, что дома, в своей комнате, и все в порядке. Посмотрю потом.
Я задираю голову к темному небу, разглядываю те несколько звезд, которые видно здесь, в городе. Световое загрязнение. Так это называется. Город генерирует слишком много искусственного света и мешает пробиться чему-то действительно важному. Кажется, что и я занимался чем-то подобным.
За моей спиной хлопает тяжелая металлическая дверь и раздается знакомый голос:
– Сашка, ты чего здесь?
– Здрасьте, теть Оль, – отвечаю, не поворачиваясь.
– Поздно уже, нечего одному сидеть.
Снова, не торопясь, выпускаю изо рта дым и говорю:
– Так и ваша работа уже закончена.
Она гремит ключами, с кряхтением спускается по небольшой лесенке и останавливается около меня.
– Да я, дура, зарядку оставила тут в розетке. А меня внучка на турецкие сериалы подсадила! Не усну, если не узнаю, чем серия кончится.
– Это дело хорошее.
Тетя Оля нерешительно топчется рядом, от чего снег под ее сапогами приглушенно хрустит.
– Так а ты чего? Все в порядке?
Наконец поворачиваю голову и улыбаюсь ей.
– Все хорошо. Не беспокойтесь.
– Ну тогда бежи домой лучше, холодно.
Делаю последнюю затяжку и отправляю окурок в мусорку.
Говорю:
– Правильно говорить «беги», теть Оль.
– А ну давай отсюда! Поправляет он меня, чучело! Жопу отморозишь или почки!
Рассмеявшись, я соскакиваю с лавки и изображаю витиеватый поклон:
– Как прикажете, моя королева. Я уже бегу домой. Просто очень медленно.
Женщина хихикает и качает головой:
– Тогда прибавь ходу. Дурак такой, не могу.
Я засовываю руки в карманы куртки и, не торопясь, огибаю дом. Подхожу к своему подъезду, поднимаюсь на третий. Каждая ступенька кажется Эверестом.
Замерев перед входной дверью, делаю глубокий вдох и медленный выдох. Повторяю два раза. Потом открываю замок и захожу.
Сколько я тут не был? То ли несколько дней, то ли вечность. А если учитывать то, что выбежал я отсюда одним человеком, а возвращаюсь теперь другим, можно ли сказать, что переступаю этот порог впервые?
Не разуваясь, стою на коврике, пока в коридоре не появляется мама. У нее в руках акриловые наклейки для окон.
– Я тебе гирлянды на окно повесила, – говорит она и прижимает пальцы к дрожащему подбородку.
Смотрю на ее хрупкую фигуру в толстом домашнем свитере и чувствую, что грудную клетку будто плитой придавило. Поэтому движется она тяжело и неохотно. Зрение мутнеет, и через несколько вздохов слеза все-таки выскальзывает сначала из левого глаза, а потом ее подружка срывается по щеке справа.
Я выдавливаю:
– Прости меня, мам, – и развожу руки в стороны.
То ли демонстрируя ей свое плачевное состояние, то ли в надежде на объятия. Она резко начинает двигаться, в несколько торопливых шагов преодолевает расстояние между нами и крепко обхватывает меня тонкими руками.
Я горблюсь и утыкаюсь ей в плечо. Вздрагиваю и плачу горько, как ребенок. Мама гладит меня по спине, приговаривает:
– Все хорошо, мой дорогой. Все теперь будет хорошо. Я обещаю.
А потом, когда я успокаиваюсь, она присаживается на корточки и помогает мне разуться. Снимает с меня куртку и спрашивает:
– Ты будешь кушать?
Горло снова пережимает спазмом. Могу только кивнуть.
На какое-то время даем друг другу передышку. Я мою руки, мама наполняет мою тарелку. Я ем, она клеит на окно в кухне снеговиков и снежинки.
Так что когда я откладываю вилку, мы оба уже готовы к диалогу.
– Может быть, ты хочешь что-то спросить? – интересуется мама мягко, устраиваясь на стуле напротив.
– Наверное. Но вопросов так много, что ни одного нащупать не могу.
– Ты говорил с соседями?
– Да, с Лией и ее бабушкой.
Мама с улыбкой кивает:
– Элла. Хорошая женщина. Своеобразная, но добрая.
Нахмурившись, указываю в сторону коридора, где оставил свой рюкзак:
– Забыл, что она меня пирожками снарядила под завязку. Надо достать.
– Похоже на нее.
– Почему ты осталась с отцом?
Вопрос вырывается внезапно и удивляет нас обоих. Я поджимаю губы и качаю ладонью в воздухе:
– Денис. Могла бы, честно говоря, получше мне новое отчество подобрать. Денисович. Прямо скажем – так себе.
Мама одаривает меня грустной улыбкой. Пожимает плечами:
– Согласна. Мой косяк.
Потом встает, убирает грязную посуду в раковину, замирает там ненадолго и все-таки возвращается на прежнее место.
Произносит тихо:
– Я думала, что мне не отдадут ребенка. Тебя. Мне было девятнадцать, я похоронила троих близких людей и очень боялась. Соседи наговорили всякого, я до сих пор не уверена, что… Господи, как же сформулировать, чтобы тебя не утомить.
Неопределенно дергаю плечами:
– Да как угодно.
– Сейчас и одинокие люди могут взять под опеку ребенка. Тем более родственники. Может, и тогда мне бы разрешили. Но я испугалась, посчитала, что так лучше и быстрее, вышла замуж за Дениса. Тем более, что он был согласен. Ну, на то, чтобы сразу воспитывать сына.
– И что пошло не так? – спрашиваю ровно.
– Все. Он в действительности был не готов к семье. Я-то оборвала все контакты, а у него остались друзья и дядя в селе. Ден с ними общался и… видимо, слышал что-то для себя неприятное. В городе у него не получилось реализовать себя. А детское увлечение ставками оказалось… ну, ты сам знаешь. Так незаметно мы и покатились в пропасть.
Помолчав, я все-таки снова открываю рот:
– Почему ты не ушла?
– Я ушла.
– Почему так поздно?
– Я ушла, когда он начал бить тебя.
– Мам, блин, почему настолько поздно?!
– Саша… черт, я себя не оправдываю! Сначала я боялась, что тебя не отдадут. Потом боялась, что тебя заберут. Мы везде были на учете, нужно было проверяться, отмечаться и черт знает что еще! И я впала в какую-то зависимость. Как будто Ден был единственным человеком, который хоть иногда заботился обо мне.
– Классно заботился, до синяков. Это же от нежности бывает?
– Я виновата, дорогой.
Качаю головой и, потянувшись через стол, касаюсь ее руки.
Говорю:
– Я не хочу тебя обвинить. Я просто хочу узнать, почему.
– Он остался моим единственным близким человеком. Это были нездоровые отношения, сейчас я это прекрасно понимаю. И мне безумно жаль, что мы так мучили друг друга. Возможно, я сломала ему жизнь.
– Нет, – вырывается у меня жестко и неприязненно.
– Что?
– Это бред. Все принимают свои решения. Ты ни к чему его не принуждала. Если его жизнь сломалась, значит, он в любом случае стоял у руля.
– Не знаю.
– Мам, – говорю, нахмурившись, – сходи к психологу. А то с парнем на «бэхе» тоже нихрена не выйдет.
Она тихо и неуверенно смеется. Неловко чешет шею:
– Давай не будем о нем.
– Почему? – протягиваю с издевательской улыбкой, откидываясь на спинку стула. – Не хочешь делиться интимными подробностями?
– Саша! А ну хватит! Ты все еще мой сын, ясно?
– Яснее некуда.
– Дорогой, послушай… может быть, я была не права, что скрывала все. Я просто хотела для тебя спокойной жизни. Если бы мы остались там… Или если бы ты жил под гнетом своего прошлого… – Мама тяжело вздыхает. – Я страшно боялась, что это тебя сломает. Меня сломало.
– Неправда, мам. Только надломило.
Она встает и подходит ко мне, обхватывает за плечи, крепко прижимает к себе. Говорит горячо:
– Я люблю тебя, родной. Ты мой сын. И никакие обстоятельства этого не изменят. Мне жаль, что судьба так страшно свела нас, но я благодарна за то, что я твоя мать.
– Я тоже люблю тебя, – бормочу ей в живот.
Мама отстраняется и говорит, обхватив мое лицо ладонями:
– Тогда предлагаю закончить на сегодня. Ты сможешь задавать вопросы в любое время, как только захочешь. Сейчас просто передохнем, ладно?
Киваю, глядя ей в глаза. Она повторяет мой жест, ласково гладит по голове, изучая мое лицо одновременно нежно и требовательно. А потом уходит.
Я кричу ей вслед:
– А чувак на «бэхе» все-таки ничего!
– Заткнись! – доносится из дальней комнаты.
Усмехаясь, роняю голову на грудь. Упираюсь подбородком и веду из стороны в сторону. Наверное, это только начало сложного пути. Но я чувствую, что мы сможем его пройти.
Хлопаю себя по карманам и вспоминаю, что оставил телефон в куртке. Мне приходится вернуться в коридор, чтобы вытащить из кармана парки смартфон и прочитать единственное сообщение.
Я щурюсь, долгую секунду проверяя свое зрение. Она отправила это сорок четыре минуты назад.