Я смотрю на мелькающие деревья за окном и не чувствую ничего. Это странно, но даже волнения внутри нет. То ли все замерзло, то ли выжжено. Понятия не имею, кто может встретить меня по тому адресу, что отправила Вера. И даже предполагать как-то не хочется.
Ксюша сонно ворочается, пристраивая голову на моих коленях поудобнее. Это уже вторая электричка за сегодняшнее утро, не считая дороги до вокзала, да и встали мы очень рано, девочка моя устала.
Я касаюсь пальцами розовых волос Войновой, а потом сам зеваю, прикрывая рот кулаком. Возвращаюсь взглядом к пейзажу за окном. Лес сменяется угрюмой деревенькой. Некоторые дома выглядят пустыми и брошенными: наверное, многие люди сюда приезжают только на лето. А в декабре все покрыто снегом и легким тленом.
Ксюша возится и открывает глаза, бормочет:
– Скоро приедем?
– Да, минут семь.
Она садится и крутит головой, разминая шею. Морщится и ворчит:
– Очень неудобные колени, Чигарев.
– Поздно, ты эти колени уже выбрала.
– Верно, – Булка улыбается и тянется ко мне, чтобы поцеловать, – вот я дурочка, да?
– Вообще отбитая.
Я закрываю глаза и подаюсь ей навстречу. Легкое короткое касание губ снова заставляет меня почувствовать себя живым. Все еще не могу поверить в то, что мы вместе. Я люблю ее с первого класса, конечно, я всегда надеялся. И был почти готов проглотить все свои чувства взамен на то, чтобы Ксюша оставалась рядом.
На данный момент эта дорога в электричке – один из главных моментов в моей жизни, я это чувствую, даже не достигнув конечной точки. И я бы не хотел видеть рядом с собой никого другого. Даже если бы Войнова отказала мне, я бы все равно не смог отправиться в это дурацкое путешествие один или с кем-то другим.
Ксюша достает из кармана наушники и бестолково дергает спутанные провода в разные стороны. С минуту понаблюдав за ее страданиями, я забираю головоломку себе.
Говорю:
– Знаю, что подарю тебе на следующий праздник.
– На день рождения?
– Нет. На день рождения у меня уже есть подарок.
Она преображается за секунду. Округляет глаза и очень по-девчачьи вдыхает через разомкнутые губы. Широко улыбается и заглядывает мне в лицо:
– Да? А какой?
– Не скажу.
– Ну Сань!
– Не скажу, – упрямо повторяю с самодовольной улыбкой, – на вот, слушай свою музыку.
Она преувеличенно недовольно вздыхает, втыкает провод в разъем на телефоне, листает плейлист.
Потом вставляет мне в ухо наушник и прибавляет громкость. Внимательно вслушиваюсь в строчки «на расстоянии вытянутых рук я поняла, что больше мне не друг ты, моя улыбка так тебе к лицу, ну как красиво пересеклись наши маршруты».
Смотрю на свою девушку и ловлю хитрый взгляд. Целую ее в висок и улыбаюсь. Если есть судьба, и все наши маршруты предопределены, я не выкинул бы из своей жизни ни одной убогой детали, если они все вели меня в этот момент.
–. / – .. – / – .. –… – -.. -… -.-.-
На нужной станции мы выходим из электрички и оглядываемся. Вокруг деревья, снег и… больше ничего.
– А я всегда думала, кто сходит с поезда в этих богом забытых местах, – задумчиво тянет Войнова, передергивая плечами.
– А это дебилы вроде нас.
– Именно.
Я сверяюсь с навигатором и указываю нужное направление:
– Нам сюда.
– Узкая тропинка в лес, ну конечно!
Беру ее за руку и говорю, понижая голос:
– Поверила, что я позвал тебя сюда ради дела?
– Чига! – она смеется. – Мороз по коже!
– У тебя от меня мурашки? – уточняю тем же тоном маньяка со стажем.
– Клоун! Не шути так, тут реально стремно.
Посмеиваясь, ступаю на узкую дорожку в заснеженном лесу. Отпускаю Ксюшину руку, но слышу, как она торопливо бежит за мной.
Какое-то время идем молча, но потом Войнова неуверенно говорит за моей спиной:
– Но вообще-то воздух здесь классный. Чистый какой-то, да?
– Да, – соглашаюсь, сжимая кулаки у себя в карманах, – пахнет хвоей.
– И отсутствием города.
– Звучит романтично, Булка. Когда ты стала девочкой?
– Когда начала встречаться с тобой.
Я хмыкаю и оборачиваюсь, чтобы мельком взглянуть на ее лукавую улыбку.
Через пятнадцать минут мы выходим к деревне. Наверняка тут есть общественная жизнь, какие-то магазины и дом культуры, но наша тропинка выводит нас просто к домам. Большинство из них деревянные и неказистые, но вижу, что обитаемые. Тут люди живут, не просто приезжают на лето чтобы вырастить урожай или цветочки.
Поэтому мы автоматически затихаем, чтобы не обращать на себя внимание.
Взявшись за руки, молча шагаем мимо чужих участков, пока не находим нужное место. Когда подходим, я испытываю ощутимый укол разочарования. По адресу, который отправила мама, явно никто не живет. Причем очень давно. Бревенчатый дом немного скрыт за голыми деревьями, но очевидно, что разрушен годами и погодой.
Мы с Ксюшей неловко замираем посреди дороги, глядя на этот остов безнадеги.
– Она что, издевается? – вырывается у меня.
– Твоя мама?
– Вера.
– То есть твоя мама, – давит Ксю интонацией.
– Да похрен.
– Нет, Саш… – задумчиво проговаривает Войнова, – конечно, нет. Смотри, соседние дома все жилые. Вот, например.
Я оборачиваюсь вслед за Ксюшей и вижу, как на участке через дорогу молодая девушка чистит площадку перед домом от снега. В желтой шапке и огромной клетчатой куртке, она активно машет лопатой, но периодически поглядывает в нашу сторону. Дом выглядит очень современно, но стоит вплотную к деревянной постройке, как будто к старой избушке просто добавили особняк.
Не успеваю и рта раскрыть, как Ксюша восклицает:
– Извините!
Девушка в желтой шапке останавливается и смотрит на нас вопросительно.
– Здравствуйте! – звонко кричит Войнова и тянет меня за руку к их открытой калитке. – У вас есть минутка?
Незнакомка движется нам навстречу и приветливо улыбается:
– Да, а что случилось?
Она подходит ближе, облокачивается о древко лопаты и внимательно всматривается в мое лицо. Как в замедленной съемке я наблюдаю за тем, как улыбка стремительно покидает ее губы. Брови озадаченно хмурятся.
Девушка оборачивается через плечо и кричит в сторону дома:
– Ба!
Снова очень внимательно блуждает взглядом по моему лицу. Потом кричит громче и с большей уверенностью:
– Ба! Саша Анисимов приехал!
Сердце бахает об ребра громко и болезненно, я чувствую, как все тело застывает. Мозг, кажется, не в состоянии больше посылать сигналы. Саша Анисимов. Я Анисимов? Ну, хоть имя не изменили.
Из деревянной части дома выходит старушка в толстом вязаном свитере.
Сварливо начинает:
– Лия, если это опять шутки твои!..
А потом натыкается взглядом на меня и замолкает. Щурится с подозрением, потом берется за очки, которые до того, видимо, подняла на лоб, и опускает их на переносицу.
Мы с Ксюшей переглядываемся. Вижу, что ей неспокойно, но она скрывает это за ободряющей улыбкой. Крепче сжимает мою ладонь и снова смотрит на пожилую женщину, которая по вычищенной уже дорожке добирается до нас.
Выходит за пределы участка, неказистым, однако бодрым шагом приближается к нам и требовательно хватает меня за плечо. С неожиданной силой тянет вниз, заставляя приблизиться к ее лицу и требовательно изучает меня через толстые стекла очков.
Говорит:
– Действительно. Анисимов. Не успела кошка умыться, а гости наехали. А ну зайди в дом.
Тут же разворачивается и так же бойко семенит обратно.
Мы с Булкой снова переглядываемся и, не сговариваясь, идем за бабушкой следом. Поравнявшись с девушкой в желтой шапке, Войнова говорит:
– Меня Ксюша зовут. А вас?
– Меня Лия. И можно на ты, – она шмыгает носом и кидает лопату в сугроб, – не чужие же люди.
Не удерживаюсь от неодобрительного взгляда в ее сторону. В смысле не чужие? Я ее первый раз вижу и охреневаю просто от того, каким дебилом себя чувствую. Как будто оказался в параллельной реальности.
Ксю дергает меня за руку, и мы заходим в дом по деревянным ступеням.
– Ба отказалась дом сносить, – поясняет сзади Лия, – бойкотирует новую пристройку.
– Это даже трогательно, – отзывается Войнова, разуваясь в прихожей.
– Ага. Только если ты не строила этот дом. Тапочки наденете? Пол очень холодный.
Я топчусь в носках на ледяных вытертых досках. И правда холодно.
Когда Лия протягивает мне меховые тапки, забираю, стараясь не слишком нервно выдергивать обувь у нее из рук. Не чужая, блин.
Когда проходим в кухню, старушка уже суетится. На столе стоит варенье, конфеты, печенье, свежие пирожки, а рядом, судя по звуку, кипит чайник. Пахнет выпечкой, мятой и домашним уютом.
– Ба может показаться не очень вежливой, – Лия корчит рожицу, – в принципе, это так и есть. Ее, кстати, Элла зовут. Садитесь за стол, не стесняйтесь.
– Спасибо, – непривычно радостно улыбается Ксю.
Я заставляю себя буркнуть:
– Благодарю.
Когда Элла заканчивает накрывать на стол и садится рядом с нами, то буквально впивается в меня цепким взглядом. Стоически молчу. И девочки, которые отчаянно старались создать непринужденную атмосферу, тоже замолкают.
– Ну здравствуй, Саша, – говорит почему-то строго.
– Здравствуйте.
– Зачем приехал?
Я откашливаюсь и отпиваю чай из фарфоровой хрупкой чашки. Видимо, парадный сервиз. Аккуратно ставлю ее на блюдце и признаюсь честно:
– Не знаю.
– Не приезжать бы тебе, Саша.
– Ну тогда может поделитесь, почему?
Элла поджимает и без того тонкие губы и щурит глаза:
– Ты как адрес узнал?
– Вера дала, – отвечаю твердо.
– Вера? – старушка хмыкает. – Ясно. Узнать пришел, что случилось?
Тяжело сглотнув, я киваю.
Бабушка Лии делает глоток чая, причмокивает и возводит глаза к потолку:
– Господь всемогущий… Ну спрашивай.
– Я здесь жил? Напротив, – задаю первый попавшийся вопрос.
– Да, какое-то время. Здесь жили бабушка с дедушкой твои. Двое девчат у них было, старшая замуж вышла и с ними осталась. А младшая, когда в университет поступила, в общагу переехала. Только наездами бывала.
– А потом?
Элла берет пирожок, откусывает небольшой кусочек и задумчиво двигает челюстями. Снова поджимает губы.
Произносит:
– А потом несчастье случилось.
– Какое? – нетерпеливо подаюсь вперед.
– У Анисимовых старшая за дурака вышла. Такой вроде добрый мальчик, когда трезвый, а потом выпивал, и враз менялся. С женой дрался, даже тестю как-то голову разбил. Они его выгоняли даже, а он придет, повинится, да и все. Надя его прощала всегда, а может боялась, я уж не знаю. Потом она родила тебя. И через два года муж ее убил.
Подношу руку к глазам и тут же роняю ее вниз, сбивая свою кружку с чаем. Знал, что это услышу, но все равно пребываю в глубоком шоке. Сознание в щепки разносит.
Но и это оказывается еще не все, потому что старушка добавляет:
– Отец твой Наде горло перерезал. Прямо при тебе.
Осознаю, что пальцы касаются губ, как-то отстраненно. Будто тело движется без моего участия. Накрываю рот ладонями, потому что боюсь того, что начну орать. От боли и ужаса мне хочется выть, как умирающему зверю.
Лия откашливается и говорит:
– Все думали, что он и тебя… тоже… А потом нашли в собачьей будке. Я нашла.
Чувствую, как глаза наполняются предательской влагой. Из последних сил стараюсь держать оборону, но вся моя внешняя оболочка ползет трещинами.
Девушка говорит:
– Наверное, Джек тебя спас. Большой, лохматый, за ним ребенка не видно было, никто бы не нашел, дядя Витя вот тоже не заметил. Мы знаем, что он пытался. Ну, он так кричал, по крайней мере. И мне тоже пришлось внутрь залезть, чтобы тебя разглядеть. Часа два просидели, прежде чем ты позволил к себе притронуться.
В моей грудной клетке взрываются целые галактики. Больно от всего. От каждого слова, от каждой новой интонации. Я умираю с каждым звуком. Ко мне в голову даже закрадывается мысль – лучше бы я погиб тогда.
Иначе как вынести это?
Элла поправляет очки и говорит строго:
– Саша, прошлое у тебя – хуже не придумаешь. Но Вера… Она из города вернулась. Тебя усыновила. Участок продала, денег взяла гораздо меньше, только бы побыстрее. Там, правда, жить никто не стал. Перепродали еще три раза, да и все.
– А отец? – спрашиваю надтреснутым голосом.
– Сел, скотина. Тут все соседи свидетельствовали, а он не отпирался. Его быстро потом Господь к рукам прибрал, года через полтора, прямо в тюрьме. Схоронили потом тут же.
Какое-то время я сижу молча, уставившись в стол. На нем скатерть с выпуклыми белыми цветами, и украдкой я глажу пальцем рельефные лепестки. Боковым зрением вижу, как Ксюша вытирает салфетками пролитый мной чай. Замечаю, как бумажные белые прямоугольники быстро становятся коричневыми.
Поднимаю голову и, откашлявшись, интересуюсь:
– А бабушка с дедом?
– Любе сразу плохо стало, как она в дом зашла. Уж она так выла, когда дочку увидела…До сих пор помню. А потом сердце прихватило, ее даже до больницы не довезли. Так и не узнала, бедная, что ты жив.
Лия тихо подхватывает:
– А дед Толя обеих успел похоронить и через три недели за ними отправился.
– То есть… – вдруг подает голос Ксюша, – Вера за месяц попрощалась с сестрой, матерью и отцом?
Элла снова задирает очки на лоб и трет глаза узловатыми пальцами. Отвечает со вздохом:
– Да. А потом расписалась по-быстрому со своим школьным ухажером, ей кто-то сказал, что ребенка так охотнее отдадут. Ей же девятнадцать было, она все тряслась, что Сашу в детский дом отправят, не оставят с молодой тетушкой.
В горле, судя по ощущениям, застревает болючий ком, который тут же обрастает шипами и упирается ими в слизистую. Войнова меняет местами наши кружки, и я с благодарностью отпиваю чай.
– А когда все оформили, – говорит Лия, – вы переехали. Вера очень боялась, что здесь тебе тяжело расти будет. В городе, может, достаточно район сменить, а у нас все село на ушах стояло. Тебя каждая собака тут знала, Саш. Кто сочувствовал семье, кто осуждал, кто просто трепался. Вера уехала и все контакты оборвала. Говорила, что у тебя должна быть нормальная жизнь.
Чувство стыда зарождается в желудке и опаляет внутренности своими всполохами. Мама сделала для меня очень много. Практически отдала свою жизнь взамен на мою.
– Она всегда говорила, что не захотела учиться, – бормочу с горечью.
Элла улыбается мягко:
– Значит, так посчитала нужным. Верочка отчислилась из института, когда отца хоронила. Мы тут денег собрали, кто сколько мог, но она все равно устроилась работать сразу. Понимала, что ей ребенка поднимать. Вы берите пирожки, а то я напекла, а эта засранка не ест. Диета у нее!
Немного оторопев от резкой смены темы, я перевожу взгляд на темноволосую девушку, которая возмущенно округляет глаза.
– Ба, какая диета! Я этих пирожков съела штук десять! Ты зачем их печешь как для военного хора?
– Чтобы пели хорошо.
– Нет, она меня с ума сведет! Это выражение такое, женщина!
– Сама сказанула от балды, а теперь, оказывается – «выражение», – ворчит Элла.
И, пока они заняты взаимной пикировкой, я безнаказанно погружаюсь в пучину собственных мрачных мыслей.
Через какое-то время спрашиваю, кажется, беспардонно их перебивая:
– Они здесь похоронены?
– Люба и Толя с дочкой все рядом, три могилки в ряд, – тут же включается бабушка Лии. – Вера к ним два раза в год приезжает, а в остальное время мы приглядываем, когда к своим ходим.
– А… – выдавливаю с трудом, – этот, как его, Витя? Отец.
– Витя тоже тут. Только в другой части кладбища, Вера бегала договаривалась, пыталась его вообще отселить, да не вышло. Дядя его заартачился.
Ксюша спрашивает, нахмурившись:
– А он жив?
– Да помер тоже. У нас тут кто пьет – тот долго не живет.
– А Джек? – вдруг интересуется Войнова.
Лия улыбается:
– Мы его к себе забрали. Он потом еще десять лет прожил. Его все обожали, спал в доме, когда хотел, ел как в санатории.
Я бросаю взгляд в сторону окна. За белой занавеской на резинке смутно видно сугробы и нежилой дом через дорогу. Внезапно ощущаю такую беспощадную усталость, что даже пальцем шевельнуть невозможно. Как старый пиджак, безвольно висящий на вешалке.
С трудом вздохнув, задаю очередной бессмысленный вопрос:
– Получается: Вера, Надежда и Любовь?
– Да, Люба так придумала. Ей казалось, что красиво.
– Но Надежда умерла, – бормочу, едва ворочая языком. – Да и Любовь не выжила.
Чувствую, как Войнова так крепко сжимает мою ладонь, что становится больно от того, как тесно соприкасаются суставы пальцев.
И говорит:
– Но Вера оказалась сильнее. Разве это не про жизнь?
– Как будто это скорее про смерть, – отвечаю горько и прикрываю глаза. – Что он говорил? Вы сказали, он кричал.
До меня доносится как будто издалека:
– Что всех зарежет. И шлюхиного сына тоже.
Уснуть бы. Прямо так, сидя за столом с белыми цветочками на скатерти, за снежными завалами на улице, слушая бесполезный фоновый треп трех женщин.
…он много лет нормально не спит…
…родненькая, скажи спасибо, что он с ума не сошел…
…хороший мальчик, сразу видно…
…активный был ребенок…
…представляешь, ножом по горлу…
…а этот-то все видел…
…она ведь не сразу умерла…
…вот как в два года он догадался спрятаться…
…Богом отмеченный…
Когда открываю глаза, обнаруживаю себя на том же месте. Только сижу, откинув голову назад, упираясь затылком в бревенчатую стену. Морщусь, усаживаясь ровнее.
– Я что, спал?
Ксюша с невыносимой нежностью гладит меня по щеке.
Говорит:
– Все в порядке. Просто задремал.
Я беру кружку с чаем и пью холодный уже напиток. Не хочу пока смотреть в глаза своей девушке. Лучшему другу. Боюсь, что увижу там отражение собственного ужаса. Или еще хуже – жалость.
Мысленно скребу по всем своим внутренностям, чтобы собрать сил хоть немного. Поднимаюсь на ноги и говорю бодро:
– Спасибо вам большое. Мы тогда поедем.
Лия внимательно изучает меня и отвечает:
– Мы не будем против, если вы отдохнете.
– Нет, спасибо. Поедем.
Девушка тоже встает из-за стола:
– Тогда я подкину до станции.
Кивнув, начинаю двигаться к выходу, но останавливаюсь через пару шагов. Спрашиваю, глядя себе под ноги:
– Как ты меня узнала? Так быстро.
– По глазам. Я эти несколько часов в собачьей будке никогда не смогла бы забыть. Мне не составило труда дорисовать новое лицо вокруг этих глаз. Может, все-таки останетесь?
Я оборачиваюсь к Войновой, и она вопросительно приподнимает брови. Дает мне понять, что решение остается за мной.
Но я говорю:
– Спасибо, но нет. Я хочу домой. К маме.