Ксюша

– Где он? – спрашиваю, запыхавшись, и, наверное, чуть агрессивнее, чем нужно.

Смольников, который стоит у распахнутой двери, сначала неодобрительно смотрит за мою спину.

Говорит:

– Да не шумит никто.

– А до этого дым коромыслом был! – вопит его дотошный сосед.

Я, собрав все оставшееся у меня терпение, оборачиваюсь к деду с обворожительной улыбкой:

– Дядь Валь, сегодня будет тихо, я вам обещаю. Вы лучше идите отдыхать, а то поздно уже.

Тот показательно вздыхает и топчется на месте. На секунду мне становится безумно его жаль. Вытянутые коленки на штанах и несвежая майка, сутулая спина, излишнее любопытство – все говорит о том, что ему просто одиноко.

Но потом он пальцем стучит меня по плечу и сообщает ехидно:

– А твой вообще пришел пьяный!

– И что?

– Как это «что»? – оторопело переспрашивает пожилой сосед.

– Не напивались никогда? Идите спать! Моралист, блин, – выдаю строго и, отстраняя Пашу, захожу в квартиру.

Разуваясь, слышу, как Смольников говорит:

– Так, Валентин Петрович, концерт окончен. Вы же видели, все ушли, шуметь не будем. Больше не повторится, окей? Будете вызывать, никто не приедет.

И, обрывая бубнеж соседа, парень захлопывает дверь.

Я замираю в коридоре, глядя на осколки под ногами. В квартире действительно тихо и темно. Только разбитое стекло загадочно блестит в тусклом свете лампы на стене.

Паша встает рядом со мной и говорит:

– Не успел еще убрать.

– Это?..

– Да, это парень твой осчастливил.

– Где он?

– Уснул, – говорит, устало вздыхая, – не буди, пожалуйста, я еле уложил его.

Чувствую, как в носу предательски щиплет. Смотрю на Смольникова, который без налета своего шутовского юмора кажется вдруг гораздо старше. Сосредоточенно глядя в пустоту перед собой, он хмурится. Наверное, нам только кажется, что Паша – это человек-праздник с вечными тусовками у себя дома. Он ведь тоже растет практически без родителей, в душе он почти наверняка такой же старик, как и мы с Чигой.

Смол опускается на колени и начинает собирать в ладонь битое стекло. Я присаживаюсь рядом и следую его примеру.

Говорю:

– Потом мокрой тряпкой собрать нужно. Я сделаю. Только через минуту, ладно?

– Хорошо. – Паша кивает и сообщает через паузу: – В моей спальне.

Я сначала иду на кухню, чтобы выбросить в мусорку осколки. Осторожно ступая на носочках, огибаю зону поражения. В зале работает телевизор, там на паузе замер какой-то клип, который освещает пространство. Так что я уверенно иду дальше, к Пашиной комнате.

Аккуратно опускаю ручку и толкаю дверь. Сначала слышу громкое сопение, потом чувствую запах Саши. Прищурившись, жду, когда зрение приобретет четкость.

Чига лежит на постели в джинсах и худи, одна нога висит над полом. Видимо, как упал на кровать, так и уснул.

Я подхожу и склоняюсь ниже, разглядывая ссадину на его скуле, а затем сбитые костяшки на руках.

– Он такой уже пришел, – шепчет Смольников с порога комнаты.

– Что-то рассказал?

Паша выразительно хмыкает, складывая руки на груди:

– Было невнятно, Ксюш.

Потом он разворачивается и выходит, оставляя меня одну. Я наклоняюсь еще ниже, аккуратно прижимаюсь губами к стесанной коже. Все внутри сжимается. Я злюсь на него очень сильно, но одновременно понимаю, почему он так себя повел. Мне сложно сформулировать четко, но как-то безотчетно ощущаю, что теперь настал мой черед просто быть рядом и проявлять бесконечное терпение.

Сейчас Чига глубоко спит и кажется безмятежным, но утром… я знаю, что он снова начнет воевать. В том числе, со мной.

Разгибаясь, я еще какое-то время смотрю за тем, как он дышит. Какой океан боли, должно быть, на него обрушился сегодня. Мой мальчик. Мой любимый мужчина. Хоть бы он не сломался.

Когда Вера мне позвонила, я думала, что сердце сбежит через горло. Я, наверное, впервые настолько испугалась за кого-то другого. Мы с Чигаревым дружим с первого класса, но он всегда заботился обо мне больше, чем я о нем.

Выхожу из комнаты, нахожу в ванной половую тряпку, смачиваю ее водой и старательно протираю пол в коридоре, чтобы убрать все осколки.

Когда захожу на кухню, Смольников кивает на стол. Там стоит кружка чая и бутылка.

Он говорит:

– Не знал, что ты захочешь.

– Предусмотрительно. А ты?

– А я, если ты не против, выпью, потому что Чига мне такой концерт закатил, который я не скоро забуду.

Я сажусь за стол, делаю маленький глоток чая, глядя за тем, как Паша достает из холодильника бутылку.

Спрашиваю:

– Мама когда возвращается?

– Послезавтра.

– Успеем все убрать.

Он отмахивается:

– Да я знаю, Ксю. Не за это беспокоюсь. Я никогда Саню таким не видел и, если честно, надеюсь, что никогда больше не увижу. Не в дебоше дело.

– А в чем?

– Ну, наверное, это теперь твоя забота. Если бы вы расстались, я бы мог тебя хренами обложить и напоить друга, но тут дело явно вне моей юрисдикции.

Я фыркаю и поспешно закрываю рот ладонью. Качаю головой:

– Извини. Ты молодец, Паш. У тебя кто-то был, когда Саша пришел?

Смольников стреляет взглядом в сторону, отпивает из бутылки, а потом все же говорит:

– Пацаны были. Но я их проводил, когда Чига с порога драться начал.

– Я лягу с ним, ты не против?

– Да, оставайся, конечно. Я у мамы в комнате посплю. Нужно что-то? Полотенце, футболка чистая?

Я отрицательно качаю головой:

– Нет, спасибо. Я пойду, ладно?

– Давай, палочка Твикс. Только возьми с собой ведро из ванной. Ну, на всякий. Саня такой датый пришел, что ему может стать плохо.

Слабо улыбнувшись, я встаю и иду на выход. Но Паша вдруг смущенно зовет меня:

– Ксю.

– А?

– Слушай… Тут еще такое дело… Он когда пришел, тут ребята были. Ну, и Катя тоже. Она все крутилась вокруг него, но я их всех выставил.

– Да? – спрашиваю будто бы безмятежно. – А на черта ты ее вообще зовешь?

– Она пришла с пацанами, я вообще не знал, что она будет. Просто подумал, что тебе нужно знать.

Сужая глаза, я цежу сквозь зубы:

– Смол, если ты не самоубийца, забудь про Белкину.

– Окей.

– Я не просто ревнивая дура, – поясняю чуть мягче, – она не совсем адекватная, Паш, лучше держаться подальше.

– Я понял.

Посылаю ему воздушный поцелуй и иду к Саше.

Максимально тихо захожу в комнату, ложусь рядом на постели и прикрываю глаза. Долго слушаю, как Чигарев дышит, и засыпаю как-то поверхностно. Поэтому, когда слышу его утробные позывы, реагирую максимально быстро. Толкаю Сашу в плечо, переворачивая его на бок, а второй рукой двигаю ведро ближе, к самому его лицу. Успеваю предотвратить катастрофу настолько быстро, что почти горжусь собой.

И до утра я больше не сплю. Караулю Сашу, выношу и мою ведро, обтираю его мокрым полотенцем, заставляю пить воду.

А часов в шесть, когда я задремываю, а Чига, наоборот, просыпается, он вдруг резко спрашивает:

– Какого хрена ты тут делаешь? Че, пожалеть пришла?

Я приподнимаю голову от подушки и, щурясь, внимательно смотрю на Саню. Волосы в беспорядке, лицо чуть припухшее, глаза красные и недобрые. Надулся, как ребенок. Наверное, он такой сейчас и есть – мальчишка, которого обманули самые близкие люди.

– Как себя чувствуешь?

– Прекрасно! – он садится на кровати и тут же хватается руками за голову.

– Таблетку дать?

– А ты что, врач? – огрызается Чигарев.

Я тоже сажусь, подбирая под себя ноги. Приглядываясь к Саше, пытаюсь понять, как правильно себя вести. Быть эталоном ангельского терпения или вломить ему разок так, чтобы мозги на место встали.

Хмыкаю:

– Старый Чигарев назвал бы меня медсестричкой и спросил, где мой костюм.

– А я и не Чигарев. Я вообще черт знает кто. Щенок из коробки.

Он закрывает лицо ладонями и горбится. Подаюсь вперед и аккуратно глажу его по спине, но, дернув плечом, Саша сбрасывает мою руку.

Тогда я просто встаю, забираю с собой многострадальное ведро и иду на кухню. Роюсь в аптечке Смольникова, нахожу обезболивающее и возвращаюсь, прихватив стакан воды.

Чига сидит практически в той же позе, теперь упираясь локтями в свои колени.

Произношу мягко:

– Я не врач, но от головной боли это точно поможет.

Не глядя на меня, он отнимает руки от лица и молча берет все, что я принесла. Так жадно пьет, что несколько капель сбегают ему на подбородок.

Я присаживаюсь перед ним на корточки и пытаюсь поймать взгляд.

Говорю:

– Саш, ты не щенок из коробки.

– Не надо, – обрывает меня резко и неприязненно.

– Я тебя не жалею. Я просто хочу поговорить.

Он хмыкает и наконец смотрит мне в глаза:

– По тебе не скажешь.

Его взгляд воспаленный и болезненный. Едва получается разглядеть где-то там на дне моего старого друга, моего любимого человека.

Я сдержанно вздыхаю, потом поднимаюсь на ноги и выхожу. У входной двери торможу, чтобы закрыть ее на ключ, который лежит на тумбочке рядом, и прячу звонкую связку в карман джинсов. Хочу спокойно умыться без переживаний о том, что Саня может снова сбежать.

Закрываюсь в ванной и обстоятельно привожу себя в порядок. Смываю вчерашний макияж, чищу зубы, выдавив пасту на указательный палец. Чувствую себя преступницей, когда заглядываю в шкафчик в поисках косметики Пашиной мамы, но отыскать получается только карандаш для бровей и румяна. Лицо с таким набором кажется мне непривычно голым, и веснушки светятся ярко, радуются отсутствию тональника.

Волосы собираю в низкий хвостик, а короткие пряди с боков прихватываю невидимками.

Смотрю на себя в зеркало и кажусь еще младше, чем есть на самом деле. Но взгляд какой-то мрачный и загнанный. Костяшкой большого пальца упираюсь в морщину между бровей, заставляя ее расправиться.

Мы не дети, но ведь и не взрослые еще. Кто на нас это все взвалил и, главное, как это унести и не сломаться? Волоком тащить, на спину повесить или выбросить к чертовой матери?

«То есть к моей?» – звучит насмешливый Сашин голос в моей голове.

Улыбнувшись своему отражению, я зачем-то еще и киваю. Еще повоюем, девочка.

Я открываю дверь и иду на кухню. Там никого. Смольников, видимо, еще спит, счастливчик. А Чига варится заживо в собственных мыслях.

Потягиваясь, останавливаюсь напротив окна. Зима началась рано и сразу с большого снегопада. С тех пор сугробы только выросли и старательно скрыли все огрехи окружающего мира. Вот бы и нам немного досталось.

В этот момент слышу, как кто-то выходит из комнаты, и в приближающихся шагах сразу узнаю Саню. Повернувшись, наблюдаю за тем, как он сразу направляется к холодильнику. Что-то звякает, и я тут же напрягаюсь. В два шага оказываюсь рядом и выхватываю у Чигарева из руки бутылку.

Не ожидавший нападения, он теряется, а потом цедит сквозь зубы:

– Отдай.

– Разбежался!

– Войнова, хватит корчить из себя правильную.

Я скручиваю крышку и выливаю алкоголь в раковину. Слышу, как Чига за моей спиной усмехается, а потом открывается дверца холодильника. Я тут же подлетаю к Сане и толкаю его в плечо.

Рявкаю:

– Сказала, нет!

– Отвали от меня! – он снова дергается, чтобы скинуть с себя мою руку.

– Я сейчас Пашу позову.

Чигарев улыбается, но глаза остаются злыми. Он скрещивает руки на груди и обманчиво ласковым голосом говорит:

– Зови. Если хочешь посмотреть, как я ему лицо разобью.

– Совсем обезумел?

– Это не твое дело, поняла?

– Нет, это ты чего-то не понял. Это мое дело. Всегда было моим, и всегда будет.

Чеканя каждое слово, я подхожу к Саше все ближе. К концу фразы мы стоим вплотную друг к другу. Все внутри привычно сжимается, когда я чувствую тепло его тела, и едва зародившаяся злость тут же гаснет. Мне так хочется, чтобы между нами все снова было хорошо!

– Сань, – говорю едва слышно, – пить – это не выход. Ну же, вместе до конца, ты разве не помнишь?

Он молчит. Только тяжело и громко дышит, сжав челюсти. У него на лбу вздувается вена. Не ругайся, родная, помоги хоть ты мне.

И, когда мне кажется, что его взгляд начинает смягчаться, у меня в кармане звонит телефон. Чига делает шаг назад и смотрит на меня со злой иронией.

Я достаю смартфон и, глянув на экран, неопределенно взмахиваю им в воздухе.

– Твоя мама звонит.

– Вера?

– Это для меня она Вера, – снова начинаю закипать, – а для тебя мама.

– Я свою маму не знаю, – сообщает Саша с каким-то странным наслаждением, – ты ведь в курсе? Кстати, давно?

– Что давно?

– Когда она тебе рассказала?

– Вчера, Сань. И то в паре фраз, пока бегала по дворам в панике и искала тебя. Волновалась.

Внезапно размахнувшись, Чигарев всаживает кулак в стену.

Рычит:

– Выруби долбаный звук!

Перепуганная этим всплеском эмоций, я поспешно жму на кнопку, и телефон замолкает.

Склонив голову, Саня упирается лбом в стену. Говорит тихо:

– Раньше надо было ей волноваться.

– Бред, – высекаю жестко, – Вера всегда за тебя переживала. Она на износ всю жизнь работала, чтобы у вас все было хорошо.

– А отца она зачем столько лет терпела? Ее избивал, меня бил, пил, все деньги проиграл, долги его даже после смерти раздавали. А он мне не родной даже.

До боли прикусываю губу. Вижу, как в коридор выходит Паша, но отрицательно качаю головой, глядя на него. Он тут же пятится и исчезает.

– Саш, я не знала, что они оба тебе не… – я перевожу дыхание, – тебе не родные. Ты злишься, я понимаю. Может, хотя бы расскажешь, из-за чего?

Вместо ответа Чига подается назад и с силой снова влетает лбом в стену. Когда он собирается проделать тот же фокус во второй раз, я успеваю подставить ладонь и шиплю от боли, когда костяшки под давлением бьются о бетон.

Потирая ушибленную кисть, я спрашиваю:

– Не хочешь спросить у своей мамы? Все, что тебя волнует.

– Меня ничего не волнует. Мне все равно.

Саша снова разворачивается к холодильнику и тянет на себя дверцу. Злость зарождается где-то в грудной клетке и горячими щупальцами тянется вверх, распирая мое горло и опоясывая голову.

Я кричу:

– Смол! Иди сюда!

А сама снова отталкиваю Чигу в сторону. Он сопротивляется и блокирует мои руки, но с другой стороны на него налетает Паша, обхватывая за талию.

– Отвалите! – угрожающе рычит Саша, размахивая руками во все стороны.

Подныривая под его локтем, я командую Смольникову:

– В ванную его, быстро.

Я открываю дверь, а Паша, проявляя чудеса выносливости, тащит Саню, который отчаянно сопротивляется.

Вдвоем мы затаскиваем Чигу в небольшое помещение и толкаем так, чтобы, пошатнувшись, он неловко свалился в узкую ванну, прочесав затылком стену.

Паша включает холодную воду, а я направляю лейку душа на дурную Сашину голову. Он сначала возится, пытается достать нас руками, но потом внезапно затихает. Свешивает голову на грудь и, кажется, плачет. Вода все смывает.

Его толстовка мокнет, облепляя крепкую грудь, волосы пристают ко лбу. Плечи Чигарева изредка вздрагивают.

Мы со Смольниковым переглядываемся.

– Справишься? – спрашивает он тихо.

– Да.

– В школу пойдете?

– Точно не сегодня. А ты?

– Схожу на три урока. Хватит вам времени?

В глазах Паши нет иронии или намека на пошлость. Понимаю, что он имел в виду ровно то, о чем спросил. Поэтому киваю.

И говорю:

– Возьми ключи в кармане.

Подаюсь к нему бедром, и Смольников аккуратно вытягивает связку. Кинув последний взгляд на Сашу, который мелко подрагивает в ванне, спрашивает:

– Достанешь сама?

– Я сильнее, чем кажусь.

И тогда Паша выходит.

Я сразу же направляю душ в лицо Саше. Отфыркиваясь, он вскидывает голову и пытается увернуться.

– Рада, что ты жив, – замечаю саркастически.

– Заткнись.

– Не расслышала, – я снова поливаю ледяной водой его лицо.

– Твою мать, Булка!

– Моя мать, в отличие от твоей, та еще кукушка.

Я закручиваю вентили и говорю:

– Вылазь.

– Я здесь останусь, – буркает Саня.

– Вставай, придурок. Застудишься.

Вижу, что он начинает сильнее дрожать, но упрямо поджимает губы. Вот надо же. Сидит в чужой ванне насквозь мокрый, трясется как осиновый лист, а характер проявляет.

Дрожащими губами выдает:

– Тебя не касается.

– Коснулось уже, – отвечаю строго.

Хватаю за мокрый капюшон толстовки и тяну на себя. Чигарев не реагирует. Тогда я скручиваю ткань так, чтобы ему сдавило горло, и шиплю:

– Выбор невелик. Либо встань, либо умри. Потому что я придушу тебя, клянусь, идиотина.

Подняв взгляд, Чига смотрит мне в глаза, и я как будто вижу мелькнувшее там веселье. Берусь за край его худи и говорю безапелляционно:

– Руки вверх.

Саша, помедлив, поднимает руки, и я стягиваю с него мокрую толстовку. Потом протягиваю обе ладони и смотрю вопросительно. Пауза, которая нужна только ему. Потому что я уже знаю, чем все закончится. И Чигарев принимает мою помощь. Он наконец вылазит из ванны и, дрожа, замирает, стоя на маленьком мягком коврике.

Я опускаюсь на колени и решительно расстегиваю пуговицу на его джинсах, а затем молнию. Дергаю мокрые штаны вниз по ногам.

Все это время с замиранием сердца жду хотя бы одну привычную шуточку. Может быть, хоть крохотную?

И, когда я скидываю его штаны туда же, где валяется толстовка, он вдруг глухо бормочет:

– Что, все-таки решила заставить меня подстричься?

Поднимаюсь на ноги и безразлично пожимаю плечами:

– Ты же грозился забрать мой репейник.

Саша смотрит на меня с агрессией, которая, я верю, не имеет ко мне отношения. Сестра все-таки была права, наказать всегда проще того, кто ближе.

Зубы сжаты, мышцы лица напряжены. Его все еще трясет, а светлая кожа вся покрыта мурашками.

Он поднимает руку и больно обхватывает мой подбородок пальцами.

Подтверждает тихо:

– Я заберу.

Улыбаюсь, не обращая внимания на боль и на то, как угрожающе сейчас выглядит Чигарев.

– Да. Только не сейчас.

– А что такое? – интересуется издевательским тоном. – С сироткой не хочется? Родословной не вышел?

Он надавливает сильнее, и у меня на глазах выступают слезы. Тем не менее не двигаюсь.

Отвечаю честно:

– Я тебя боюсь.

В ту же секунду Саша отпускает меня и роняет руку вниз. Его лицо страдальчески искажается, и он отводит глаза.

Я беру с крючка Пашин махровый халат и заворачиваю в него Чигу. Не думаю, что Смольников будет против.

Накидываю капюшон Чигареву на голову, и положив руки сверху, несколькими движениями вытираю ему волосы. Потом заставляю посмотреть мне в глаза.

Произношу твердо:

– Ведешь себя, как козлина. Но если хочешь, чтобы я от тебя отказалась, придется придумать что-то поинтереснее.

Смотрю, как его глаза наполняются слезами. Саня подается вперед, утыкается лицом мне в шею и всхлипывает.

Я крепко прижимаю его к себе, глажу по спине, шепчу:

– Поплачь, хороший мой. Тебе больно, я знаю… Но мы со всем справимся. Я здесь, с тобой, я никуда не уйду.

Саня высвобождает руки из-под халата и обнимает меня в ответ. Спаявшись вместе, долго стоим в ванной, пока он не успокаивается. Когда Чига отстраняется и сердито вытирает глаза ладонью, его больше не колотит. Он продевает руки в рукава, запахивается и завязывает пояс.

Говорит:

– Прости меня.

Я аккуратно касаюсь его щеки кончиками пальцев. Глажу нежно, опасаясь реакции.

Улыбаюсь ему:

– Все в порядке.

Выхожу из ванны и на пороге оборачиваюсь. Закусив губу, машу рукой в направлении Саши:

– Я… э-э-э… ни на что не намекаю, но тебе трусы бы тоже снять. Мокрые же.

Чига не отвечает, но на короткое мгновение его лицо светлеет от той хулиганской усмешки, которую я так люблю.

Я отвожу взгляд и деловито интересуюсь:

– Есть хочешь? Я что-нибудь сделаю.

– Если тебе не сложно.

Киваю и прикрываю дверь ванной, чтобы он привел себя в порядок. Быстро делаю омлет и пару бутербродов с маслом и сыром. Кидаю в стакан с водой таблетку аспирина.

Кричу:

– Кушать подано, ваша светлость!

Саня заходит на кухню в баскетбольных шортах и футболке Смольникова. Волосы влажные, но аккуратно уложены назад. Взгляд ясный, с ноткой стыдливости.

Избегая смотреть мне в глаза, он садится за стол, принимается за еду. Я в это время прибираюсь на кухне, мою посуду, потом пишу Вере, что у нас все в порядке. Быстро просматриваю фотографии, которые Антошка сделал на свой новый телефон. На них он с другом и его родителями катается на лошадях. Приближая его лицо, любуюсь счастливой улыбкой. У него все хорошо, и это главное. Отвечаю брату, что он прирожденный наездник, снабжая сообщение восторженными смайликами.

Бросив взгляд на Чигу, замечаю, что он поел и теперь сидит, уставившись стеклянным взглядом в окно.

Я достаю из шкафа аптечку и подхожу к нему. Аккуратно касаюсь его кисти, а когда Чигарев дергается, заверяю:

– Я просто посмотрю.

Он отрицательно качает головой:

– Там ничего страшного.

Нарочито тяжело вздохнув, я ставлю коробку с лекарствами на стол. Потом поворачиваюсь к Сане и, перекинув через него ногу, сажусь ему на колени. Когда оказываемся лицом к лицу, он наконец смотрит мне в глаза. Позволяет взять себя за руки и рассмотреть сбитые костяшки. Обернувшись к аптечке, смачиваю вату антисептиком и прикладываю к ранкам. Обрабатываю сначала кисти, а потом разбитую скулу и уголок губ.

Говорю:

– Надо было раньше, конечно, но сейчас тоже будет не лишним.

Чигарев молчит, только внимательно следит за моими действиями. Я накладываю мазь и в некоторых местах закрываю повреждения пластырем.

– Расскажешь, откуда это?

Он прочищает горло и равнодушно приподнимает плечи:

– Докопался до каких-то парней. Не особо помню.

– Это ты прикольно придумал, – иронизирую я, а потом кладу его руки себе на бедра. – Ну вот, готово. Смотри, какая прелесть.

– Ксю…

– Говори только в том случае, если собираешься похвалить мои врачебные навыки.

– Я не хотел тебя напугать, – выдавливает Саня, затравленно глядя мне в глаза.

С минуту просто смотрим друг на друга, и все это время я стремлюсь перекрыть его стыд и страдание своей теплотой. Я так отчаянно транслирую ему свою любовь, что в какой-то момент мне кажется, что воздух вокруг начинает вибрировать.

– Все в порядке, Саш. Я все понимаю.

Он хранит молчание, и я решаюсь добавить:

– Я люблю тебя.

Руки его безвольно лежат на моих бедрах, а кадык судорожно подпрыгивает. Во взгляде – странная мука.

Чига говорит хрипло:

– Мне кажется, у меня что-то внутри сломалось.

Я обнимаю его за шею и прижимаюсь своим лбом к его. Шепчу отчаянно:

– Давай починим, Саш. Пожалуйста, давай починим.

Крепко зажмуриваюсь и задерживаю дыхание. Потом, не открывая глаз, бормочу тихо:

– Попробуем еще раз? Я люблю тебя…

Мои редкие удары сердца отсчитывают каждое мгновение тишины между нами. Кровь замедляет свой бег и едва движется внутри моего тела. Кончики пальцев холодеют.

А потом я чувствую, как Сашины ладони оживают и надавливают чуть сильнее. Сначала не понимаю, хочет он оттолкнуть меня или обнять.

Едва слышно Чигарев отвечает мне:

– И я тебя люблю.

Скользит руками по моим ногам и, накрывая ягодицы, подтаскивает ближе к себе. Открываю глаза, чтобы поймать его взгляд. Искренний, открытый и отчаянный.

– Не бросай меня, ладно? – просит шепотом.

– Только если и ты не станешь.

Он кивает и тянется к моим губам. Я с готовностью подаюсь навстречу и наконец целую своего Саню. Разряд тока, и моя кровь обретает повышенную скорость течения, как это бывает в пороге реки, который невозможно обойти, а можно только принять со страхом и благодарностью.

Целуемся так безумно, как будто нам умирать завтра. Его руки под моей футболкой, мои – у него на шее. Льнем друг к другу, трогаем, гладим, словно клянемся в чем-то.

– Ксюш… – задыхаясь, зовет Чига.

– Да?

– Притормозим?

– Странно, что ты об этом просишь, – смеюсь, уткнувшись ему в плечо.

– Не хочу вот так… Сразу после того, как повел себя, как скотина.

Я отстраняюсь и внимательно смотрю на Чигарева. Его взгляд серьезный и твердый. Подумав, киваю.

И говорю:

– Хорошо. Но мне плевать на твою родословную, понял?

– Конечно, понял, – говорит он и, ухмыльнувшись, докидывает, – еще тогда, когда ты трусы с меня сняла.

Я возмущенно вспыхиваю и отвешиваю ему подзатыльник.

Кричу:

– Врун! Я не снимала!

Откидывая голову назад, Саша громко смеется.

– Клоун, – ворчу, поднимаясь с его колен.

– Твой клоун, Войнова.

Я собираю аптечку и убираю обратно в шкаф. Душевные раны не заклеить пластырем и затягиваются они не так легко, как сбитые кулаки. Но я верю, что у нас все получится. В конце концов, кто сказал, что одной веры недостаточно?

Оперевшись ладонями на столешницу, я склоняю голову и улыбаюсь.

И повторяю вслух:

– В конце концов, кто сказал, что одной Веры недостаточно?