Саша

Подходя к своему подъезду, улыбаюсь, как идиот. Чувствую себя таким счастливым, каким никогда еще не был. Быстро облизываю губы и тут же раздраженно тру их ладонью. Ксюша намазала меня каким-то бальзамом, потому что якобы от поцелуев на морозе кожа обветрится. Я послушно стерпел экзекуцию, хотя гораздо сильнее хотел бы унести с собой вкус любимой девушки, а не какую-то скользкую вишневую дрянь.

Напоровшись взглядом на черную иномарку с заведенным мотором, машинально сбавляю шаг. Засунув руки в карманы, плетусь мимо, изучая водителя. Лица не вижу, только черные джинсы, свитер, крепкие ладони на руле и дорогие часы на запястье. Перевожу взгляд и замечаю в мусорке у подъезда букет цветов, который кто-то запихнул туда бутонами вниз. У лавочки я окончательно замедляюсь, залезаю на спинку, рюкзак скидываю под ноги.

Пригнув голову, еще раз заглядываю в салон тачки. Парень смотрит на меня. Хмыкаю.

Достаю из кармана пачку сигарет, открываю большим пальцем, пересчитываю. Достаю одну, прикуриваю и глубоко затягиваюсь, прихватив заодно декабрьский холодный воздух.

Какое-то время этот тип смотрит, как я курю. Потом выходит из машины, берет с заднего сидения короткий стильный пуховик и накидывает на себя. Ну здравствуй, дятел.

Он подходит ко мне и спрашивает:

– Сигаретой не угостишь?

– А че, своих нет? – Хамство в голосе даже не стараюсь прикрыть.

– Я бросил.

– Хреново бросил, выходит.

Он приподнимает один уголок губ, изучая меня внимательным взглядом.

Потом кивает:

– Выходит. Так что?

Я протягиваю ему пачку и зажигалку. Дожидаюсь, когда парень присядет рядом со мной на спинку скамейки.

Своей сигаретой указываю ему на ботинки:

– Тут люди сидят вообще-то.

– Да в целом насрать на них.

– Тебя бабки изо всех окон сейчас проклянут, не страшно? – интересуюсь со смешком.

– Но ты же еще жив.

Мы молчим. Я меняю руки, чтобы греть их в карманах по очереди. Искоса иногда смотрю на парня. У него приятная внешность, стильная стрижка, и от него за версту несет дорогим парфюмом. Наверное, мамин ровесник, а может быть, даже помладше.

Я киваю на букет в урне:

– Чем обидел?

– Пытался узнать, почему она от меня закрывается. – Пожимает плечами.

– То есть ты типа не виноват?

Он смеется:

– Виноват, конечно. Вот тебе инсайд: в споре с женщиной ты всегда не прав.

Я соскакиваю с лавки, обтираю огонек сигареты об мусорку и закидываю окурок между длинных стеблей. Вытянув шею, заглядываю внутрь. Кремовые розы, штук двадцать, еле поместились, бедолаги.

Делая пометку в голове, что нужно подарить Булке цветы, я иду к подъезду, прислоняю к домофону ключ и говорю через плечо:

– Я скажу, что ты еще здесь.

– Спасибо.

Поднимаюсь по лестнице на третий этаж, захожу в квартиру, начинаю раздеваться.

– Привет, дорогой, – мама выходит с кухни, кутаясь в домашнюю кофту.

– Привет.

– Будешь есть?

Вешаю куртку в шкаф и смотрю на маму. Улыбается мне, но выглядит отстраненной, то и дело морщится с какой-то досадой.

– Да, давай.

Вымыв руки, я сажусь за стол и интересуюсь:

– Это не тебя чувак на «бэхе» караулит?

– Боже… – она округляет глаза, – он еще не уехал?

– Судя по всему не собирается.

– Черт…

Я хмыкаю:

– Никого не забыла. Ни бога, ни черта. Это твой любитель «Кровавой Мэри»? Он тебя обидел?

– Нет! – отвечает поспешно. – Блин, не знаю. То есть да, это тот самый парень, и он ничего плохого не сделал, не переживай. Просто не уверена, что я готова к отношениям.

– Цветы не жалко было? – спрашиваю с набитым ртом.

– Саш, ты такой глазастый!

Какое-то время сидим молча. Я ем, мама о чем-то думает, выстукивая ногтями по столу беспорядочный ритм.

А потом я поднимаю глаза и засекаю улыбку на ее лице. Легкую и смущенную, но очень искреннюю. Щеки мамы слегка раскраснелись, а брови то хмурятся, то жалобно складываются «домиком».

Я убираю со стола, прислоняюсь бедром к раковине и скрещиваю руки на груди:

– Не спустишься?

– Думаешь, надо? – спрашивает как будто с надеждой.

– Я думаю, это тебе решать. Но формулировка «не готова к отношениям» – полная хрень, если хочешь знать. Не понял еще, конечно, что там за тип, но он вроде бы тебе нравится, а ты ему.

Мама встает, крепко обнимает меня за талию. Я прижимаю ее к себе, глядя поверх ее головы в темное окно.

– Ты такой взрослый уже, Саш. Рассудительный.

– Я притворяюсь.

Мама смеется, отпускает меня и решительно идет в коридор, на ходу снимая мягкую кофту. Берет из шкафа худи с капюшоном, натягивает на себя и говорит:

– Я ненадолго.

– Окей.

Продолжаю пялиться на улицу, где едва угадываются черные силуэты голых ветвей деревьев. И окликаю в последний момент:

– Мам.

– А?

– Я ростом не в тебя, да?

– Да, как видишь, я коротышка, – она улыбается, стоя одной ногой за порогом.

– Отец тоже высоким не был.

Мама трет нос указательным пальцем.

Говорит:

– Наверное, ты в деда пошел. Папа рослый был, но ты не помнишь, конечно. Хотя он тебя успел понянчить.

Я киваю, и она уходит. Хлопает дверь и воцаряется тишина. Прикусываю щеки изнутри, сжимаю зубы до ощущения легкой боли.

А потом иду к маме в комнату, снова достаю альбом с фотографиями. Просматриваю те, которые уже видел не так давно. Дед на старых картинках кажется реально высоким. Потом нахожу то, что не видел в прошлый раз. Фото, которое стыдливо прячется на последней странице. На нем мама с отцом за школьной партой. Она смеется, он обнимает ее за плечи, в кадр смотрит серьезно. Может быть, в этом возрасте они действительно любили друг друга. Вдруг тогда его было за что любить?

Отложив альбом, я перебираю остальные вещи в шкафу. Наши паспорта, документы на квартиру, какие-то квитанции, свидетельство о смерти отца, мои детские рисунки. Все не то. Сглатывая, я ощущаю, как сердце разгоняется. Не знаю, что конкретно ищу, но подобно собаке, взявшей след, отчаянно чую, что оно где-то здесь.

Пододвинув стул, открываю самые верхние дверцы и нахожу пакет с фотографиями. Рассыпаю их по полу и бегло просматриваю. В основном бабушка и дед, много их детских и юношеских фотографий. А потом семейные, с двумя дочками. Мама почти везде улыбается, Надя, напротив, хмурится. На свадьбе моей тети хроника снова обрывается.

Заталкиваю фото в пакет как попало, отхожу к противоположной стене и упираюсь кулаками в бока. Сердце колошматится об ребра, как подорванное.

Куда женщина может убрать то, что она хочет спрятать? От мальчика подростка.

Я медленно подхожу к той части шкафа, где висит мамина одежда. Распахиваю дверцу, опускаюсь на колени, вытаскиваю ее органайзер для белья. Помедлив, сглатываю. Чувствую себя полной сволочью, но сдвигаю бюстгальтеры в сторону и вижу, что дно устлано полотенцем. Отгибаю край старой застиранной ткани и наталкиваюсь пальцами на гладкий пластик папки.

Дрожащими руками извлекаю ее, открываю и вытаскиваю какие-то бумаги и свидетельства. Снова раскладываю свою добычу на полу и, вытащив телефон, судорожно снимаю каждый лист. В глаза бросаются только отдельные фразы, от которых руки ходуном ходят, а палец мажет мимо нужной кнопки.

«…исковое заявление…»

«…о лишении родительских прав…»

«…решение…»

«…районный суд в составе…»

«…допрошен свидетель, который пояснил…»

«…предоставлено свидетельство о смерти…»

«…биологический отец…»

«…в местах лишения свободы…»

Отложив телефон, я сижу над всеми бумагами, как коршун. Пытаюсь читать, но все расплывается. Я долго смотрю на какое-то свидетельство и по металлическому привкусу во рту понимаю, что прокусил губу.

Трясущейся рукой провожу по лицу и снова силюсь сфокусироваться.

«…с присвоением ребенку фамилии Чигарев…»

С трудом сглатывая, я зажмуриваюсь. Меня колотит. Чьи-то холодные костлявые руки сгребают все мои органы, раздавливая их узловатыми пальцами. Все в труху перемолото. Впору кровью харкать прямо на эти ублюдочные бумаги.

– Саша? – раздается бесцветный мамин голос с порога.

Поднимаю на нее взгляд. Стоит, смотрит то на меня, то на беспорядок на полу. Бледная, в глазах ужас вперемешку со слезами. Пожалел бы, если бы сам сейчас не подыхал.

– Ты не рожала меня в семнадцать? – спрашиваю хрипло.

Она поджимает дрожащие губы, всхлипывает, закрывает рот ладонью и, помедлив, отрицательно качает головой. Из обоих ее глаз резво сбегают слезы.

Заторможено моргаю.

Она отнимает руку от лица и выдавливает с глухим рыданием:

– Родной…Я люблю тебя.

– Ты меня вообще не рожала?

– Прости меня.

Морщусь и пытаюсь протолкнуть ком в горле. Сощурившись, хриплю настойчиво:

– Отвечай.

– Нет, – снова закрываясь ладонями, плачет.

Я поднимаюсь на ноги. Пошатнувшись, растерянно оглядываюсь. Двигаясь к выходу из комнаты, наступаю прямо на решение суда. Отодвигаю маму рукой в сторону. Сухой смешок застревает в горле. Маму… Веру?

– Саша, ты куда?

Я молча обуваюсь, пока она суетливо приближается.

– Родной, пожалуйста, давай поговорим.

Хватает мою куртку, пытается отобрать, но я почти без усилий разжимаю ее тонкие пальцы.

Усмехаюсь:

– Раньше разговаривать надо было, Вер.

– Какая на хрен Вера?! – звенит ее надломленный голос, когда я открываю дверь. – Ты мой сын, понятно?! Мой!

Снова пытается удержать за рукав, но я отмахиваюсь. И бегу по лестнице вниз.

Вслед мама кричит:

– Хочешь ты этого или нет, но ты мой сын!

И голос ее набирает неожиданную силу.

Выскочив на улицу, я вцепляюсь руками в волосы. Из груди вырывается громкий стон. Нос забивает запах мокрой псины. Я в аду. Я умер и попал в ад, другого объяснения быть не может.

Как сквозь толщу воды я слышу приближающийся топот по лестнице в подъезде, угадываю походку мамы. И, сорвавшись с места, бегу, не разбирая дороги.

Легкие горят, горло сводит от холодного воздуха, но я останавливаюсь только тогда, когда понимаю, что она меня не догонит. Стоя у каких-то качелей, я прислоняюсь лбом к холодной перекладине. Достаю телефон из кармана джинсов и следующие несколько минут тупо смотрю, как мне звонит сначала мама, потом Ксюша, потом снова мама и опять Ксюша.

На меня наваливается такая усталость, что лишний раз моргнуть тяжело. Роняю телефон в снег, а свою задницу – на сидение качелей. И впадаю в странное состояние. Глаза будто бы открыты, но все вокруг темнеет и кружится. Бесы – хороводы кружат вокруг меня и глумятся надрывно. Так, что аж слушать больно. И кричит кто-то опять истерически, рыдает, булькает, но ко мне прижимается теплый мохнатый бок, и уже не так страшно.

– Дядь, – слышу наглый мальчишеский голос.

Поднимаю веки и с удивлением смотрю на мальчишку, который вздернутым веснушчатым носом почти касается моего.

– М-м? – выдаю невнятно.

Пацан интересуется деловито:

– Пьяный?

– Нет.

– На. Ты телефон потерял. И спишь.

Отирая лицо ладонями, бормочу:

– Я не сплю.

Потом, проморгавшись, внимательнее смотрю на мальчика, который все еще протягивает мне смартфон. Действительно мой.

– Я не украл, – говорит гордо.

Пытаясь вложить в голос максимум уверенности, отвечаю:

– Ты молодец. Очень мне помог. Спасибо.

– Денег дашь?

Хмыкаю и начинаю беспорядочно шарить по карманам, хоть и знаю, что там ничего нет.

А потом вдруг нахожу косарь, который дал мне Миша из спортзала за то, что я перебрал весь инвентарь.

Протягиваю купюру пацану:

– Узнаю, что потратил на сигареты или алкашку, убью, понял?

– Обижаешь! Я на машину коплю!

Рассмеявшись, я окончательно прихожу в себя. Смотрю, как мальчик убегает, видимо, опасаясь, что я передумаю и отберу деньги. Потом заледеневшими пальцами снимаю блокировку с телефона и, игнорируя все пропущенные, звоню Смольникову.