Я сплю так плохо, что мне впору начать так же метаться по кровати, как Чига, когда его кошмарит. В какой-то момент резко подкидываюсь от ощущения, что кто-то сейчас войдет в мою комнату. Ручка тихо брякает, но так и не опускается, как будто ее просто коснулись пальцами, но открывать передумали. Долго выжидаю, сидя в своем коконе из одеяла, но больше ничего подозрительного не слышу.
По-настоящему засыпаю только утром, и то на полтора часа. Встаю такая разбитая, как будто всю ночь пила фирменный коктейль Смольникова. Паша гордо называет его «мохито», я же считаю, что это кара Господня.
Но с постели поднимаюсь быстро. Завернувшись в одеяло, отпираю дверь и прислушиваюсь. Тихо. Отсыпаются, наверное. Это еще хорошо, что они тут были только вдвоем. Маму переклинило, видимо, на фоне предстоящей свадьбы, и она перестала приглашать сюда друзей.
К слову, я никогда не считала ее алкоголичкой. Потому что, наверное, она не такая. От мужиков она всегда была зависима больше, чем от спиртных напитков.
Ее тусовки, конечно, частенько выходили из-под контроля, но никогда не случалось ничего по-настоящему плохого. Так мне кажется. Или нет?
Прямо так, в одеяле, я иду в ванную, закрываюсь уже там и облегченно выдыхаю. Смотрю в зеркало на свое отекшее лицо, на розовые потускневшие пряди. Давно пора уже обновить цвет, а голову стоило вчера помыть, но мне было не до того. Так что я пытаюсь спасти положение и делаю два пучка, а у лица плету тонкие косички. Вздохнув, изучаю поплывший контур губ, красный кончик носа и чуть припухшие веки. Кошмар.
Помню, как-то у маленького Антона поднялась температура, а я не знала, что делать. Сколько ему было? Года два, а мне, получается, около десяти.
Еще было, когда ночью брат проснулся и его вырвало прямо на постель. То ли отравился, то ли схватил вирус, обычное дело, но я была в панике. Мамы не было, а я не понимала, за что хвататься: то ли перестилать белье, то ли нести таз, то ли искать лекарства, в которых толком не разбираюсь. Это уже годом позже, то есть мне – одиннадцать. Взрослая уже девчонка, почему так испугалась…
Поднимаю руки к лицу и провожу ладонями по щекам. Впервые думаю о том, что у меня в голове нет понимания того, что такое «нормально». Моя норма охренеть как отличается от представления других детей.
Снова открываю воду в раковине и плещу себе в лицо. Вытираясь одеялом, плетусь к себе в комнату.
Легко потерять берега, когда у тебя их никогда не было, верно?
Взяв косметичку, сажусь по-турецки на кровать. Мягким карандашом жирно подвожу глаза, тушь наношу в несколько слоев, а контуринг делаю такой, чтобы из космоса было видно мои острые скулы. Лучше переборщить с мейком, чем позволить другим увидеть мою слабость.
И только когда собираю все обратно в косметичку, вспоминаю, что поставила телефон на авиарежим.
Меня накрывает флешбэком вчерашней истерики. Когда, о боже мой, я призналась Саше в любви. Прикрываю глаза и болезненно морщусь. Глупее признание и вообразить сложно! Я что, совсем рехнулась?!
Делаю несколько глубоких вдохов, выдыхая через приоткрытые губы, но этим делаю только хуже. Сердце колотится, кожа покрывается испариной. Чувствую, как даже на носу выступают мелкие бисеринки пота.
Зажмурившись еще сильнее, достаю из глубины памяти информацию о том, что излишки кислорода только провоцируют тревогу. И, откалибровав свое взбесившее дыхание, успокаиваюсь.
Включаю сеть, и смартфон в моей руке сразу оживает. Сердце снова барахлит, но я решительно открываю наш с Сашей диалог.
Мои веки с облегчением падают вниз. Запрокинув голову, я улыбаюсь. Мне всегда казалось, что у меня потрясающий, удивительный, самый лучший друг. Теперь у меня есть такой же парень. Равноценная замена?
Соскочив с постели, быстро одеваюсь. Джинсы с высокой посадкой, которые расширяются от бедра, белый плотный топ и толстовка на молнии. Подумав пару секунд, снимаю бюстгальтер, выдергивая его за «косточку» из-под топика. И это единственное, что я себе позволяю, потому что прежняя страсть к коротким юбкам и колготкам в сетку куда-то испарилась.
У дверей я снова прислушиваюсь. Кажется, оба спят. Радуясь своей удаче, выбегаю из квартиры. Я пока не знаю, какие последствия будут у вчерашней ссоры. Вдруг мама и правда меня выгонит? Как раз будет спальня для новоиспеченного ребенка. Если он действительно родится и будет здоровым. А если нет, то как она справится? Но эти мысли я старательно отодвигаю в сторону. Не моя это проблема, не должна быть моей!
Выйдя из подъезда, сразу вижу Сашу на лавочке у пруда. Сидит на спинке, выпускает дым в небо.
Любуюсь несколько секунд, а потом срываюсь с места и бегу к нему, перепрыгивая через сугробы.
Он выбрасывает сигарету в урну и торопливо движется мне навстречу. Обхватывает меня руками и кружит. Я неловко сползаю вниз и цепляюсь своими ногами за его колени. Чигарев хохочет, удерживая меня за локти, но я из вредности подаюсь назад. Когда до земли остается немного, Саша отпускает, и я падаю на спину в снег.
И начинаю голосить изо всех сил:
– Я у твоих но-о-о-ог! Спасибо не го-о-овори-и-и!
Чига громко смеется, а потом резко падает вниз, в последний момент принимая упор лежа. Нависая надо мной, произносит ласково:
– Ты дурочка такая, Ксю.
– В этом тебе помог Бог, Сань, его и благодари.
Чигарев снова сотрясается от смеха, и я кричу:
– Только не упади! Раздавишь!
– Бойся, Войнова, я тебя точно раскатаю, – он расслабляется, наваливаясь на меня всем телом.
Я визжу и хохочу, пытаясь пошевелиться, но Саня и правда очень тяжелый.
– Эй, голубки! – раздается из какого-то окна на всю улицу. – Застудитесь!
– Здрасьте, теть Оль! – вопит Чига во весь голос, снова приподнимаясь на руках. – Не переживайте!
Я закидываю голову, чтобы разглядеть женщину в окне молочно-раздаточного пункта вверх ногами. Кричу радостно:
– Да, мы в рейтузах!
– Ну я не могу с вами! Все нервы истрепали. Люди спят! А вы голосите!
– Так вы тоже орете!
Вместо ответа она захлопывает окно и исчезает. Тогда мы с Чигой снова смеемся. Он наклоняется и целует меня в распахнутые губы.
Веселье как рукой снимает.
Целуемся, лежа прямо на заснеженной дорожке у нашего пруда. Мы тут все детство провели, разве можно было представить, что все обернется вот так?
Когда я кусаю Сашу за нижнюю губу, он отстраняется и удивленно смотрит на меня.
Ангельским голосом спрашиваю:
– Что? Больно?
– Нет. Просто удивительно.
– Вся жизнь удивительна, Сань.
– Пофилософствовать решила? Забыла про угрозу быть расплющенной?
Потом он встает сам и рывком поднимает меня с земли. Так и не отряхнувшись, мы замираем, глядя на угловую квартиру первого этажа ближайшего дома.
– Тебе не кажется, что книг стало меньше? – спрашивает Чигарев.
Я киваю. Эти два окна всю жизнь были забаррикадированы намертво. Книги, журналы, декоративные фигурки, открытки и обрезки газет покрывали все пространство от подоконника до самого верха. Кто-то складывал туда вещи, год от года уплотняя стопки. Раньше можно было разглядеть седую макушку, которая изредка проплывала на фоне, а потом хлам напрочь перекрыл обзор.
На самом деле все эти наблюдения – от начала до конца Сашины. Мне бы дела не было до чужих окон, если бы он об этом не сказал.
Но сегодня они действительно выглядят иначе, это даже я замечаю.
Я поворачиваюсь к Чиге и встаю на носочки, тянусь к его губам. Грубая подошва моих ботинок позволяет вырасти.
Когда он отвечает, я улыбаюсь. А потом говорю прямо ему в рот:
– Я люблю тебя.
Саша отстраняется, смотрит на меня внимательно. Вижу, что хочет вытрясти из меня подтверждение, но сдерживается. Такая выдержка умиляет.
– Хотела сказать это лично, не в сообщении.
– Теперь без «кажется»?
– Ты издеваешься?
– Да, – смеется Чигарев и крепко сжимает меня в объятиях.
Наслаждаясь ощущением полной безопасности и счастья, я чувствую, что рядом с ним мое место. Не знаю, может быть, не навсегда. Но сейчас – точно.
–– .. -. – / – .-. – .-.. -. -.-.– /.-. – -.-.. – / – .. -..– . -.-.-
– Сань, – спрашиваю, когда мы уже подходим к школе, – а о чем Вовчик говорил? Что ты деньги можешь выиграть?
Мы держимся за руки, и я чувствую, как он чуть сильнее сжимает мою ладонь.
Смеется как-то отстраненно:
– Да это глупость какая-то.
– И все же?
– Он заставил меня заявку подать. – Чига замолкает, а потом поспешно исправляется: – То есть предложил. Короче, какой-то проект в интернете, про баскет. Сейчас делают данк контест. У Вовчика где-то там друг работает, и, вроде как, я могу им подойти.
– Почему не рассказал? – спрашиваю мягко.
– Не думал, что это важно. Они еще даже не ответили.
– Саш, мне важно все про тебя.
Чигарев бросает на меня задумчивый взгляд. Закусывает губу и сосредоточенно смотрит перед собой. Я замолкаю. С досадой отмечаю, что он немного закрылся. И пока до конца не понимаю, почему.
У ворот перед школой я торможу его, тяну за руку на себя.
– Сань, – прошу тихо, – посмотри на меня. Давай как раньше?
Хитро прищурившись, он уточняет:
– Без поцелуев?
– Нет, – смеюсь, – с этим все окей.
– Просто окей?
Закатив глаза, я иронично перечисляю:
– Прекрасно, удивительно, потрясающе, очень горячо!
На последнем определении сбиваюсь и выдаю его очень искренне, глядя Чигареву в глаза. Смутившись, тут же отвожу взгляд. Черт, все еще немного сложно дается это сближение.
Когда снова смотрю на Саню, на его лице широкая ухмылка. Настолько хулиганская, что я сквозь землю провалиться готова.
Наклонившись ко мне, он шепчет на ухо:
– Смотри не сгори, Войнова.
От души ударяю его кулаком в плечо и очень надеюсь, что ему было хоть немного неприятно. Но, учитывая то, что на нем зимняя куртка и худи, а сам Саша крепкий и мускулистый, шансов на это мало.
Старательно отыгрывая возмущение, говорю:
– Чига! Ты, конечно, всю жизнь меня смущаешь, но сейчас это реально… сложно. И не надо переводить тему!
Чигарев хмыкает и продолжает ухмыляться, уже закусив губу. Мне самой тяжело оставаться серьезной, потому что, несмотря на неловкость, мне все же нравится эта игра. Но я всеми силами стараюсь вернуться к той мысли, которая казалась мне важной еще минуту назад.
Шумно выдыхаю и повторяю занудным тоном:
– Давай как раньше, Саш. То есть искренне и с доверием. Мы ведь все друг другу рассказывали. Я хочу и дальше так. Почему, если люди начинают целоваться, они перестают быть честными?
В секунду он становится серьезным. Его прямые брови дергаются навстречу друг другу, а под кожей выступают желваки.
Отвечает:
– Я тебя понял, Ксюш. Давай, как раньше. Может быть, ты тогда и начнешь?
Мимо пробегают пятиклассники, чуть задевая меня рюкзаками, и я отрешенно смотрю им вслед. Кажется, это те самые мальчишки, которые совсем недавно ворвались в раздевалку, когда мы с Саней чуть не поцеловались. Странно, потому что ощущения такие, будто это было в прошлой жизни.
Ладно, один – один. Раз прошу честности, значит в первую очередь должна сама ее демонстрировать.
Решившись, говорю:
– Я маме все рассказала. Ну, что Лешка-звездочет ко мне клеится. Она меня ударила и ответила, что свадьбе быть, а если мне что-то не нравится, я могу проваливать.
Почти сразу же жалею о сказанном, потому что Чига превращается в каменное изваяние. Угадайте, что единственное в его организме сигнализирует о том, что он живой человек? Конечно же, вена на лбу. Она всегда меня пугала.
Протягивая руку, я аккуратно глажу Саню кончиками пальцев по щеке.
Заверяю с улыбкой:
– Все в порядке. Не в первый же раз. Она часто неприятные вещи говорит.
– Он тебя трогал?
– Саш…
Чигарев хватает меня за плечи и слегка встряхивает, жестко повторяя:
– Он тебя трогал?
– Он постоянно меня трогает, Саш. – Я скидываю его руки и смотрю, нахмурившись. – Как будто это новость! Вот в таком говне я живу, вот так сюрприз!
– Постоянно? – уточняет он тихо, а в глазах такая мгла разливается, что кровь стынет.
Перевожу дыхание и силюсь вернуть спокойный тон:
– Хорошо, мы оба знаем, что тебе это не нравится. И я, скажем, тоже не в восторге. Мы пока просто можем попытаться придумать, что с этим делать. Годится?
Заглядываю Сане в глаза, пытаясь пробиться через кокон из агрессии. Держу за руки, пробираюсь пальцами под рукава куртки, только бы он оттаял.
Впору задуматься о том, стоило ли быть настолько откровенной? Но, думаю, все-таки стоило. Мы с ним так живем. Если начнем врать другу другу, ничего чистого не останется в целом мире.
Заторможено моргая, Чигарев все же опускает голову в знак согласия. Тогда я приподнимаюсь на носочки и легко касаюсь его губ в быстром поцелуе. Интуитивно чувствую, как он едва уловимо оттаивает.
Спрашиваю:
– Как насчет тебя? Есть что рассказать?
Саша закусывает сначала нижнюю губу, потом верхнюю, и я понимаю, что он все еще пытается успокоиться.
Качнув головой, выдает коротко:
– Нет.
– Ладно, – безразлично пожимаю плечами, – если таких отношений ты хотел, пофиг.
Иду в сторону ворот, прекрасно понимая, что он меня остановит. Не знаю, осознает ли Саша мою маленькую манипуляцию, но есть ощущение, что иначе его не привести в чувство.
И он действительно хватает меня за рукав куртки, разворачивая к себе. Смотрит все еще хмуро, но голос звучит достаточно спокойно:
– Извини. Сейчас стало сложнее реагировать на новости о твоем ублюдочном отчиме.
– Я понимаю.
– Спасибо.
Я вдруг фыркаю и смеюсь:
– А я правильно поняла, что мы на состязании по принятию и вежливости?
– Да, Ксения, у вас первое место.
– С вами разделю тогда, Александр.
Теперь мы срываемся на смех уже вдвоем. Он наклоняется и целует меня. Губы мягкие, теплые, даже мимолетное касание приносит острое удовольствие.
Отстранившись, я повторяю:
– Так что? Ты мне что-то расскажешь?
– Ты про заявку дурацкую? Ну попробую сделать данк через четверых, если мне, конечно, ответят. Но там даже кольцо другое и покрытие, я как оборвыш с периферии. Хотя подозреваю, что именно это может их заинтересовать. Прикинь, голодный подросток в драных кедах пытается выиграть триста косарей. Хлеба и зрелищ, все дела.
– Триста тысяч?
– Вроде бы да.
– Чига, так ты завидный жених? – интересуюсь кокетливо.
– Булка, я всегда был завидным женихом! – он несколько раз игриво приподнимает брови.
Снова смеемся, наслаждаясь тем, что негативное напряжение между нами схлынуло.
И, хоть я боюсь испортить идиллию, все равно спрашиваю:
– А то, что ты говорил про Веру? Ну, что она знает.
– Да… Есть мысли странные… Сам не могу понять, если честно.
– Я готова послушать, – активно киваю в знак подтверждения, – иногда, когда произносишь вслух, сам лучше понимаешь.
– Ладно.
Саня оглядывается по сторонам, потом проверяет время на телефоне. Говорит:
– Пойдем, по ходу расскажу, а то у нас с тобой и так по два замечания.
– За руку? – уточняю робко.
– А что? Мы и раньше часто так ходили.
– Но сейчас – иначе.
– Ксю, – говорит он строго, – это не их дело. Только наше.
Я, загипнотизированная его требовательным взглядом, согласно киваю. И тогда мы наконец идем ко входу в школу.