В понедельник я просыпаюсь один. Пытался уговорить Ксюшу остаться, но она сказала, что ей нужно сделать уроки, взять свою косметику, переодеться, и вообще она никогда в жизни больше не наденет мои трусы. Это было-то всего один раз. Не знаю, что ее так коробит, белье – это тоже одежда. Она и так постоянно берет мои вещи.
Я растираю лицо ладонями и проверяю время. До будильника еще двадцать минут. Так себе была ночка.
Ладно, конечно, я понимаю, почему Войнова ушла. И хочется думать, что это действительно продиктовано бытовыми неудобствами, а не тем, что она снова испугалась. Не уверен, сколько еще я вывезу быть образцом терпения.
Спускаю ноги с кровати и оглядываюсь. Комната, знакомая с детства, кажется безопасной. Мама приложила все усилия, чтобы она стала для меня крепостью. Даже когда меня одолевали кошмары, отец здесь достать меня не мог. Да, бил, в коридоре, на кухне, во второй спальне. Да что там, я затылком пересчитал каждую трещину в общем коридоре подъезда. Но в этой комнате я был под куполом.
Встаю и делаю легкую разминку. Приседания, пресс, растяжка. И, пока тело совершает привычные движения, я думаю совсем о другом. Мне снова снились кошмары, и снова – ничего конкретного. Крики, плач, смазанные лица. Женское, рыдающее, мне казалось, что я его разглядел и узнал, но после пробуждения снова ничего не помню. Ощущение сырости и запах мокрой псины в этот раз были такими явными, как будто это и не сон был вовсе.
Не верю, что человеческий мозг может просто придумать такое.
А когда я делаю очередной подход приседаний, наконец четко формулирую мысль, которую долго не мог осознать. Мама знает. Не может не знать, в чем дело.
Я неловко замираю посреди комнаты. Тупо смотрю в стену и по-разному кручу в голове эту идею. Потом, выдохнув, нахожу рюкзак и обшариваю его в поисках сигарет. Каждый карман приходится проверять по два раза, и я нервно дергаю молнии в разные стороны. Наконец вспоминаю, что убирал пачку в карман джинсов последний раз. Достаю и, открыв окно, прикуриваю. Высовываюсь наружу и выпускаю дым в сумеречное небо, зябко передергивая плечами. Упираюсь локтями в подоконник и снова вдыхаю никотин.
Конечно, я не уверен в своих предположениях, да и с чего бы? Просто чувствую, что прав. Мама всю жизнь старалась помочь мне справиться с кошмарами: заваривала успокаивающий чай, настаивала, что нужно проветривать комнату и спать в полной темноте. Миллион бесполезных ухищрений, которые никогда не помогали. Но я чую: она знает.
Особо не заботясь о сигаретном дыме, я подхожу к дивану, беру телефон и не спеша возвращаюсь к окну. Снова высовываюсь на улицу. Холодно, но приятно бодрит.
Прижав телефон ребром ко лбу, еще какое-то время думаю. А потом открываю мессенджер.
Я обтираю окурок о внешнюю сторону стены дома и кладу его в импровизированную пепельницу из обрезанной пластиковой бутылки. Стараюсь удержать эмоции под контролем, но последние пара недель выдались не сильно удачными. Я изо всех сил держусь, нащупывая внутреннее спокойствие, но чувствую, что край где-то близко.
Вообще-то терпение – это не моя добродетель. Мама на ковре у директора протерла самую большую плешь из-за моих драк.
Глубоко вздыхаю и иду умываться. Если бы Ксю не предложила встретиться, где обычно, я бы уже подбивал Пашка прогулять школу и зайти в тот магазин, где у нас налажена дружба с кассирами.
Мама спит, у нее наконец-то нормальный выходной, так что я двигаюсь максимально тихо. На завтрак делаю бутерброд, который ем на ходу. Надеваю широкие черные джинсы, футболку и пуловер. Зажав бутер зубами, перед зеркалом в коридоре убираю волосы назад. Кажется, мне и правда пора подстричься. Безо всяких на то оснований, если вы понимаете, о чем я.
Накидывая парку, я замираю на пороге. Смотрю в темноту маминой спальни через арку. Если она молчит, значит на то есть причина. Скорее всего, хочет меня защитить. Но это совсем не значит, что решение верное, потому что взрослые тоже ошибаются.
Сбегаю по лестнице и, выйдя на улицу, останавливаюсь. Закидываю в рот остаток бутерброда и тянусь в разные стороны. Мышцы стонут после того, как я вчера таскал новые тренажеры в своем зале. Миша, хозяин, хорошо заплатил, но поясница адски ноет. Может, если приложить к ней деньги, она успокоится?
Сжимаю в кармане пачку сигарет, пока огибаю дом. Курить хочется не физиологически, скорее психологически.
Маме не нравятся сигареты, Ксюше не нравятся сигареты, единственный, кому они нравятся – это я. Тогда из чувства противоречия я достаю одну и прикуриваю. Замедляю шаг и делаю пару затяжек на углу, там, где меня еще не видно. Там, где я еще принадлежу себе. Потом медленно выхожу из-за угла и нахожу взглядом Ксюху. Сидит на лавочке, смотрит на замерзший пруд.
Я выкидываю сигарету в мусорку, подхожу к Войновой.
Говорю:
– Привет. Одна здесь?
Она поворачивает голову и улыбается:
– Нет. Я замужем.
– А где кольцо?
– А вот оно, – отвечает Ксю и демонстрирует мне то кольцо, которое я ей дарил.
Замечаю со смешком:
– Булка, шутки твои на грани.
Наклоняюсь к Ксюше, касаюсь ее щеки губами и чувствую ответное действие. Дежурное, вероятно, чисто дружеское. Но все равно ловлю лютый приход.
Пока мою голову от невинного поцелуя ведет сильнее, чем от никотина, Ксюша говорит:
– Молодой человек, не понимаю, о чем вы. Мой парень будет против. Он вот-вот подойдет. Он живет вон в том доме, – и она указывает на торец моей пятиэтажки.
– Ты, Войнова, доигралась! – рычу радостно и хватаю ее за талию, взваливая на плечо.
Она брыкается, пищит и стучит меня кулаками по спине. А я бегу по вытоптанной дорожке между сугробами, ошалело улыбаясь. Войнова пошутила, конечно, но все равно ведь сказала, что я ее парень. Разве это не самый сладкий обман?
Добегаю до конца пруда и только тогда ставлю Ксю на землю. Уворачиваюсь от снежка, который она заряжает мне в голову, и смеюсь.
Выставляю вперед ладони и подхожу ближе.
Говорю:
– Тихо, тихо! Осторожно положи варежки на землю и пни их ко мне.
Войнова снимает рукавицы и демонстрирует их мне. Но, когда я делаю очередной шаг и обнимаю Булку за талию, шлепает меня мокрой варежкой по лицу.
Не позволяя ей отстраниться, наклоняюсь и прислоняюсь своей щекой к ее, обтирая талый снег.
Ксюша тихо смеется мне на ухо. Звук кажется мне интимным и очень важным. От него тепло разливается по всему телу.
Чувствую, что губы снова расползаются в улыбке, и раскрываю руки. Ксю чувствует, что я больше ее не держу, но не спешит убегать. Целует меня в скулу и медленно отходит. Смотрит мне в глаза неотрывно. Ее, голубые, на фоне снега кажутся еще более пронзительного цвета. А после протягивает мне ладонь.
Я беру ее за руку, и мы идем к школе. Как раньше. Ее пальчики теплые, но на улице холодно, и я убираю наши ладони в карман своей куртки. Говорим о всякой ерунде, не затрагивая важные темы. Но сейчас кажется, что так правильно. Шутим, обсуждаем прохожих, замечаем очередной магазин с идиотской вывеской, основанной на игре слов. Я рассказываю то, что узнал из обзоров на фильмы, а Войнова троллит меня. Говорит, что больше никогда не сядет смотреть со мной фильм с Райаном Гослингом, когда я постоянно нашептываю ей в ухо, как принципиально то, в какую сторону кадра уходит герой.
– Разве тебе не интересно? – спрашиваю со смешком.
– Очень. Но там важно другое!
Иронизирую:
– Молодая мордашка Гослинга?
– Любовная история! – возмущенно кричит Ксю. – Ты варвар, я всегда знала!
Ласково щелкаю ее по носу, говорю:
– Я просто люблю кино за другое.
– За что? Разве за цветокор?
– Ну, – я неуверенно пожимаю плечами, – просто я больше интересуюсь производством.
– Не думал получить образование в этой сфере?
– В сфере чуваков, которые смотрят обзоры на фильмы, лежа на диване? – фыркаю саркастически.
Ксюша крепче сжимает мою ладонь в кармане куртки и говорит строго:
– Чига, я серьезно. Нет, правда, ты всю жизнь загоняешь мне про кино. И я это люблю! Но я только сейчас подумала, если тебе это так интересно, давай посмотрим универы в этой теме?
Я хмурюсь. Не привык думать о себе в контексте того, что могу получить образование и стать нормальным человеком. Мне казалось, что я вечно буду шататься, как неприкаянный – по бесконечным тупым подработкам и по жизни в целом.
Но если Войнова будет со мной, разве это не то, чем мне действительно стоит озаботиться?
– Я не сдам, – произношу растерянно. – Ксю, ты знаешь, я не в состоянии набрать баллов ни для одного приличного универа.
– Время еще есть, мы можем подготовиться.
– Ага, а себя ты когда будешь готовить?
– Сань, – говорит она таким тоном, словно предупреждает о чем-то.
– Что? Тебе самой тоже нужно куда-то поступать.
– Ладно, – отмахивается беспечно, – время еще есть.
Я киваю. Но понимаю, что Войнова просто не хочет об этом думать. Она так делает со всеми серьезными вещами: просто отодвигает в сторону, достаточно далеко, чтобы не беспокоили.
– Как только наш пруд замерзает, утки пропадают. Как думаешь, куда? Улетают на юг? Купаться в море? – спрашивает Ксюша.
– Думаю, – перебирая ее пальчики, отвечаю медленно, – я думаю, что тот великан с большим мешком, который оставляет тут уток каждую весну, потом забирает их обратно с первым снегом.
– Им там не тесно? В мешке?
– Нет. Представь, что он похож на волшебную палатку, как в Гарри Поттере. Внутри у каждой утки отдельная комната. Практически утиный особняк.
– Может, однажды он и меня заберет? Этот великан, – спрашивает Ксю задумчиво.
Ее короткие розовые волосы торчат из-под шапки и ловят мелкие редкие снежинки. Сама Войнова смотрит в сторону, чуть поджимая свои пухлые губы.
И я отвечаю весело, хоть мне совсем не смешно:
– Если он тебя заберет, я ему так напихаю…
Ксюша звонко смеется. Лучший в мире звук, который заставляет меня чувствовать себя счастливым.
Но чем ближе к школе, тем более напряженным я себя чувствую.
Мы всегда приходили вместе, иногда даже держались за руки, вот как сейчас. Но мы все еще в серой зоне. Я не знаю, как она себя поведет. Да и сам я не понимаю, что делать. Если в холле будет Назар со своими дружками, боюсь, что всеку ему без лишних разговоров.
Но когда мы заходим, то не видим никого из знакомых, только младшеклассников.
Ксю надевает свои кеды с Джокером, которые мы кастомили вместе. Кажется, что мы все в этой жизни делали с ней вдвоем. Сейчас уже не знаю, насколько это было правильно. Наверное, мы слишком срослись.
Ксюха разгибается, протягивает мне куртку и пакет с ботинками. Беру все на автомате, иду в гардероб, сразу в дальний угол. Там вешаю наши вещи и на секунду замираю взглядом на грязной плитке под ногами.
Трудно оставаться стабильным, пока все вокруг пляшет и вибрирует.
– Чига! – слышу из холла.
Сейчас даже жаль, что нельзя спрятаться тут. Хотя бы на пару часов.
– Иду, – отзываюсь вяло и отпускаю куртки, в которые вцепился намертво.
Мы поднимаемся на четвертый, где нам предстоит урок с русичкой, и каждый шаг дается мне все тяжелее. Нужно было прогулять. Сейчас бы пил где-то на заснеженной скамейке, а не шел, как овечка на заклание.
Войнова идет впереди, и я залипаю на ее бедра под синими широкими джинсами, тут же поспешно отводя глаза. Она утром назвала меня своим парнем. Стоит ли нам об этом поговорить? Или после моего признания это будет выглядеть странно? Как будто давлю на нее или выпрашиваю. Не хочу быть вечным страдальцем с собачьим взглядом, который ждет взаимности, пока не сдохнет.
Мы заходим в кабинет, я на ходу здороваюсь с ребятами, в отличие от Ксюхи, которая всех игнорирует.
Когда сажусь на свое место, слышу, что Войнова спрашивает у Лизы:
– А чего ты не пришла к Смольникову?
Тогда новенькая откидывает голову назад, громко смеется, затем отвечает:
– Так я пришла.
– В смысле?
– Ага. Минут за пятнадцать до самого интересного, – Вишнякова подмигивает, замечая мой взгляд. – Пока вы оба не исчезли.
– Мы… – тянет Ксюша, глядя в парту, – мы просто пошли прогуляться. Мне стало плохо.
– Ага, – саркастично отвечает Лиза, – рассказывай.
Войнова взвивается мгновенно. Сдвигает в сторону тетрадь, указывает пальцем в лицо новенькой и говорит:
– Эй! Ты ничего не знаешь!
– Как всегда, – резюмирует Лиза спокойно, – воюешь не там, где нужно.
Насупившись, Ксю складывает руки на груди и смотрит исподлобья. Я пытаюсь сдержаться, глядя на то, как она пыхтит, но все равно с моих губ слетает смешок.
– Чига! – восклицает она обиженно.
– Прости!
Я давлюсь смехом, но остановиться не в силах. Дурочка моя, так старательно огрызается, но впервые не знает, что делать с таким искренним напором. Вишняковой, похоже, вообще на всех плевать, просто говорит, что думает. Прет, как танк. Она мне определенно нравится! Я бы хотел, чтобы они подружились.
Не уверен, конечно, что это касается всех в этом мире, но я лично доказал, что дружбы между парнем и девушкой не существует. Может быть, с девчонкой у Ксюши получится дружить лучше.
– Трындец, – выдыхает Войнова сердито.
– Трындец – это твое поведение, – весело замечает Лиза.
– Обалдела?
Откинувшись на спинку стула, я наблюдаю их перепалку с нескрываемым удовольствием. И вдруг понимаю, что Ксюша не злится. По крайней мере, не по-настоящему. Дерзит как-то по инерции, а сама смотрит на новенькую внимательно и как будто даже прислушивается к ней.
Это любопытно.
– Всем доброе утро! – запыхавшись, в кабинет врывается русичка.
Моя любимица. Спорить с ней – сплошное наслаждение. Да и она делает вид, что раздражается, но на самом деле относится ко мне хорошо. Знаю, что не раз вступалась за меня перед другими учителями. Даже интересно, чем заслужил такое отношение.
– Антонина Петровна! – восклицаю радостно. – Здра-а-асьте. Я соскучился!
Она закатывает глаза и плюхается на стул. Хмурится, раскладывая на столе тетради в одном ей ведомом порядке.
Говорит строго:
– Чигарев, польщена, что тебе так нравятся мои уроки.
– Просто обожаю, – скрещиваю руки за спинкой стула и покачиваюсь, балансируя на двух ножках, – жи-ши пиши через «и», подлежащее, сказуемое, вот это все, просто бомба!
Русичка вздыхает, устремляет на меня ироничный взгляд и подсказывает:
– Это русский. А что из литературы ты обожаешь, Саша?
Продолжая покачиваться на стуле, я ухмыляюсь и декламирую:
– Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.
Понимаю, что увлекся, только когда лицо Антонины Петровны совсем уж удивленно вытягивается. Замолкаю и осознаю, что все в классе тоже молчат. Со стуком возвращаю стул в стандартное положение. Поворачиваюсь к Ксюше, которая улыбается, качая головой.
Шепчет мне:
– Попался.
– Чигарев… – Русичка встает, упираясь в стол кулаками, и выглядит крайне довольной. – Поражена твоими знаниями. Я даже не задавала его учить.
Буркаю:
– Проявил инициативу. Поставите пятерку?
– Поставлю.
Я сощуриваюсь, но Антонина Петровна, по ходу, говорит серьезно. Вот это удача. Знал бы, каждый урок со стихотворения начинал. Все еще смотрю на нее недоверчиво, ощущаю досаду за то, что сказал больше, чем хотел. Но она разворачивается к доске и круглым ровным почерком записывает тему урока.
Говорит бодро:
– Итак, приступим! Прошу сосредоточиться, у нас не так много времени до экзаменов. Точнее, у вас.
Русичка поворачивается к нам, но смотрит четко мне в глаза. И вдруг… подмигивает. Я ухмыляюсь и отвожу глаза, будто мне все равно.
– Смольников, не крутимся! – одергивает Пашу, который тянется ко мне через проход.
Она слюнявит пальцы и перелистывает страницы учебника в одну сторону, в другую, а потом интересуется, бросая на меня быстрый взгляд:
– Ну что ты так расстроился, Чигарев? Большая сила – большая ответственность?
– Цитируете дядю Бена? – иронизирую.
– Боюсь, ты меня теперь не обманешь, Саша. Ведь мы оба знаем, что дядя Бен – не первый, кто это сказал.
Досадливо закусываю щеку изнутри. Этот бой я совершенно точно проиграл. Поэтому просто открываю тетрадь и послушно записываю тему урока.
Краем глаза вижу какое-то движение, а потом Ксюшина ладонь мягко касается моего плеча. Она наклоняется ко мне и шепчет:
– Ты хулиган, Чига, никто не спорит. Но не тупой. Глупо это прятать.
Войнова осторожно поглаживает меня, а я улыбаюсь, как дурак, потому что чувствую тепло от ее прикосновения. От ее неравнодушия. Возможно, просто дружеского, но от того не менее приятного.
Ксюша подается ко мне и украдкой целует в плечо через толстовку, тут же отстраняясь.
А Лиза перед нами фыркает и бормочет себе под нос:
– Дурачки какие-то.