Ксюша

Когда мы заходим домой, Саша с порога кричит в квартиру:

– Мам, я с Ксюхой!

Вера выходит из своей комнаты в спортивном костюме, волосы собраны наверх, небрежно, но как-то по-домашнему. Я всегда считала, что Сашина мама очень красивая, и мне кажется, Чига похож на нее, не на отца. По крайней мере эти изогнутые губы – точно как у нее.

Она говорит с улыбкой:

– Привет, дорогие! Я пасту сделала, будете есть?

Я смущенно киваю, а потом зачем-то еще два раза. С ней мне теперь тоже как будто не так комфортно, как раньше.

Саша спрашивает:

– Можно Ксю останется у нас?

Вера быстро пробегается взглядом по нашим лицам, вижу, как сразу оценивает и написанные на них эмоции, и, вероятно, мои опухшие веки.

Она говорит:

– Конечно. Мне нужно поговорить с твоей мамой, Ксюш?

Не выдержав, фыркаю от смеха. Вера, конечно, все знает про мою семью. Сомневаюсь, что Саня сдал ей подробности, но с самого начала она была в курсе ситуации. И все равно каждый раз спрашивает, нужно ли ей поговорить с мамой, потому что, видимо, Вере кажется это правильным. Как будто моей маме есть дело до того, где я ночую.

Вообще даже странно, что эта молодая женщина, которая выглядит практически идеальной мамой, столько лет была замужем за таким животным, как Сашин отец. Он годами бил жену, потом начал пить, постепенно наращивая обороты, делал ставки и набрал быстрых кредитов под огромный процент. А когда начал поднимать руку на сына, и Вера его все-таки выгнала, он еще долго приходил и неизменно приносил с собой неприятности.

Я отрицательно качаю головой и говорю:

– Нет, это не обязательно.

– Ну, тогда идите ужинать, сами же справитесь? Я форму глажу, завтра на работу.

И, улыбнувшись напоследок, скрывается в своей спальне.

– Ты же выходная была? – кричит Саня ей вслед.

– Дополнительная смена, – отзывается она беспечно.

Я снимаю куртку, качая головой. Вера всегда много работала, но мне казалось, что это должно закончиться после смерти Сашиного отца.

Раздевшись, иду на кухню, говорю:

– Давай я.

Чига, застывший с крышкой сковороды в руках около плиты, с готовностью кивает. Садится за стол, пока я быстро мою руки и раскладываю еду по тарелкам.

Едим снова молча, что уже порядком начинает меня раздражать. Стоило дружить с первого класса, чтобы потом вот так запросто все разрушить?

Откладываю вилку, стараясь сделать это максимально аккуратно, хотя на самом деле хочется швырнуть ее в стену. Но я привычным уже усилием стараюсь убедить себя, что мне все равно.

А Саша вдруг поднимается из-за стола и выходит. Опешив, я провожаю его спину взглядом. Мы что, окончательно перестали разговаривать? Такое у нас теперь общение?

Привстав со своего места, я выглядываю в коридор и вижу, что Чига присел у своей спортивной сумки и копается там.

А потом встает и возвращается ко мне с крафтовым пакетом в масляных пятнах.

Говорит смущенно:

– Я не сталкер. И не отбитый дурак. Просто хотел тебе это занести. Но увидел, что ты плакала, и не смог оставить…там.

Забираю из его рук пакет и, приоткрыв, вижу то, что и ожидала. Булочку с корицей. Чувствую, как глаза наполняются слезами. Хочется поцеловать его. Хочется сказать Саше, что он самый лучший парень в мире. Хочется враз стать нормальным человеком, который понимает, чего хочет. Или, скорее, не боится того, чего хочет.

Вместо этого заталкиваю в рот сладкое тесто так плотно, чтобы не было возможности произнести ни слова.

Сижу, еле двигая челюстями, насупившись, с влажными глазами. И остро чувствую, что сама загнала себя в эту ситуацию.

Смотрю на то, как Саша собирает посуду, убирает ее в раковину. Волосы падают ему на лицо, он поворачивается ко мне спиной, и я залипаю на его мышцах под футболкой. Баскетбол и тренажерный зал явно отпечатались на его фигуре. Знала ли я это раньше? Конечно. Волновало ли это меня так сильно? Боже, хотела бы я знать!

До этого я просто гордилась тем, какой красивый у меня друг, и на этом все. Вроде бы.

Резко встаю, зажав остаток булки в руке.

Говорю:

– Я спать.

Саня поворачивается, чтобы посмотреть на меня, но я уже сбегаю. На ходу доедаю булочку, которая сегодня не только с корицей, а с привкусом моих сомнений.

Быстро стелю нам две постели и, воровато оглядываясь на дверь, переодеваюсь в пижаму. Залезаю под одеяло и отворачиваюсь к стене.

Нервно ковыряю большой палец указательным. Только когда кожу начинает саднить, я расслабляю руку и стараюсь успокоиться.

Свернувшись клубочком, зажмуриваюсь и пытаюсь понять, что такого страшного случится, если мы попробуем… Разве не страшнее сейчас упустить этот шанс?

Я слышу, как Чигарев моется, потом идет по коридору, и замираю, когда он берется за ручку двери. Стараюсь дышать глубоко и размеренно, будто бы сплю.

Саня берет со спинки стула пижамные штаны, которые я туда повесила, надевает их на себя. Ложится на матрас, укрывается, вздыхает.

Разве это не сумасшествие? Я регулярно врываюсь к Чиге домой, чтобы занять его постель. И разрушить его жизнь.

Смыкаю веки еще сильнее, добиваясь того, чтобы перед глазами расцвели разноцветные пятна.

Сон не идет. Я все еще остаюсь парализованной своим притворством, пока Саша засыпает. И, когда слышу его размеренное сопение, наконец расслабляюсь. Переворачиваюсь на другой бок и смотрю на Чигарева. Спит. Немного хмурится.

Я аккуратно встаю, на цыпочках покидаю комнату и, притворив за собой дверь, иду на кухню.

Когда вижу там Веру, неловко замираю. Она с улыбкой печатает что-то в телефоне, а потом поворачивается ко мне:

– Кошмарит его опять?

– Нет… Пока еще нет. Спит. Я просто попить.

Она кивает и снова переключает внимание на смартфон, а я наполняю кружку водой из-под крана. Выпиваю, наливаю еще. Помедлив, присаживаюсь за стол.

Сашина мама поднимает голову, смотрит на меня.

Спрашивает:

– Все в порядке?

– Да, спасибо.

– Хочешь о чем-то поговорить?

Я хмурюсь, пожимаю плечами. Потом, помедлив, все-таки отвечаю:

– Нет.

– Думаешь, что нам понадобится минимум неделя, если ты вдруг решишь заговорить? – с улыбкой спрашивает Вера.

Согласно киваю, не глядя на нее, куда-то в кружку. Тон ее колется.

И Сашина мама говорит со вздохом:

– Какая-то дурацкая вышла шутка, извини. Я что-то на нервах сегодня.

– Почему?

Глаза ее блестят, но она все равно приподнимает уголки губ и произносит мягко:

– Думаю, это ты должна изливать мне душу. Не я тебе.

Я допиваю воду и убираю за собой кружку. Говорю, не оборачиваясь:

– Наверное, всем иногда надо изливать душу.

– Ты хочешь?

– Хочу, – отвечаю честно, упираясь руками в столешницу. – Но не сейчас. Наверное.

– Ксюша, ты знаешь, что всегда можешь мне обо всем рассказать?

Помедлив, поворачиваюсь. Улыбаюсь, наверное, слишком позитивно. Неправдоподобно. Я бы сама себе не поверила.

С усердием киваю:

– Конечно! Тогда спокойной ночи?

– Спокойной ночи.

Я возвращаюсь в комнату и замираю на пороге, ожидая, что глаза привыкнут к темноте. Стою, переминаясь с ноги на ногу, сражаясь с желанием лечь рядом с Сашей. Ни к чему это сейчас. Если не смогу проснуться раньше него, будет неловко. Как бы я объяснялась утром?

– Иди сюда, – вдруг говорит Чигарев тихо.

Я почти не пугаюсь того, что он не спит, и звука его голоса. И ни секунды не думаю. Тут же залезаю к нему под одеяло, закидываю ногу ему на бедро и, обняв за талию, прижимаюсь щекой к груди.

Хочется быть так близко к нему, насколько это возможно.

А он спрашивает шепотом:

– Поцелуешь?

Я трясу головой, и Саня издает тихий смешок.

Говорит:

– Ну, спросить стоило.

Помедлив, бормочу:

– Я не говорила «нет».

– Ты покачала головой.

– Я имела в виду только то… – вздыхаю и зажмуриваюсь, чтобы продолжить, – что не могу…ну, сама.

Чига аккуратно поддевает мой подбородок пальцем, заставляя поднять голову. Сам чуть отрывается от подушки и тянется ко мне, накрывает мои губы своими очень нежно. Вспышка острого удовольствия охватывает все тело. В груди все сладко сжимается. Боже мой. Он мне нравится? Он мне нравится.

Саша надавливает чуть сильнее, и я едва сдерживаю стон удовольствия. А потом он мягко отстраняется и говорит:

– Видишь? Не так уж страшно.

Я снова прижимаюсь щекой к его груди. Такой короткий, почти невинный поцелуй, и столько эмоций. Кажется, что так не бывает. Кажется, что уже пора перестать себе врать. И кажется, что я влюбилась в лучшего друга.

Саша поворачивается на бок и обнимает меня, прижав к себе. Его плечо касается моей шеи, ладонью он накрывает мою макушку, я носом упираюсь в его ямочку между ключицами. Дышу глубоко и жадно. Хочется наполнить свои легкие только его запахом.

– Ты меня нюхаешь? – спрашивает Чигарев.

Не вижу, но по голосу понимаю, что глаза его закрыты, а уголки губ подняты вверх. Я все это слышу в его интонациях.

Тоже улыбаюсь. Отвечаю:

– Да.

Я укутана его телом, мой голос звучит глухо, но я чувствую себя в безопасности. Мне тепло, уютно, волнительно и просто восхитительно приятно. Я предам нас обоих, если откажусь от возможности начать отношения. По крайней мере так мне сейчас кажется.

Саша спрашивает:

– Я тебе нравлюсь?

– Мне очень сложно.

– Это не ответ.

Снова зажмуриваюсь, как будто это может помочь. Не могу ответить. Просто не могу заставить себя сказать правду. Нужные слова уже есть внутри меня – в сердце, в голове, на языке. Но, когда я открываю рот, они будто сгорают. Воспламеняются и исчезают за доли секунды до того, как я успеваю их озвучить.

Сдавленным сипом я наконец выдаю:

– Да.

И Чигарев смеется. Его грудная клетка вибрирует. Он обнимает меня крепче, говорит:

– Ладно, Булка. Я все понял. Больше не мучаю. Спи.

– Что ты понял?

– О, – говорит насмешливо, – я все-е-е понял.

– Чига!

– Спи, Ксю. И если захочешь свалить посреди ночи, лучше не надо. Потому что я найду тебя и верну обратно.

– Очень самонадеянно.

Прижимаюсь к Саше сильнее. Стараюсь разом впитать все ощущения. Какая на ощупь его кожа, как движется его грудная клетка, когда он дышит, как я себя чувствую рядом с ним.

Ладно. Я в точности не уверена, что значат эти слова, но интуитивно чувствую, что влюблена. Если принять эту мысль, мне станет легче? Нам станет легче?

– Я дитя сатаны, Булка. Я был рожден самонадеянным. Только вылез из мамки и сказал «я круче всех».

Меня разбирает смех. Чувствую, что и Чигарев тоже веселится.

Говорю:

– Вот Вера, наверное, удивилась.

– Да, – соглашается, – наверное.

– Я сегодня не сбегу.

– Вау! Спасибо! – с притворной радостью восклицает он.

Мы замолкаем, и я жду, когда Саня уснет. Тело его расслабляется, рука, которой он меня обнимает, тяжелеет. Мне становится жарко, но менять позу не хочется. Замираю и терплю дискомфорт. Вдруг думаю о том, что часто так делаю – терплю. Но, кажется, впервые это настолько приятно.

А потом я сама засыпаю. Сквозь дрему слышу, как Вера идет спать, как Саша ворочается и меняет позу, как утром его мама собирается и очень тихо ходит по квартире.

Когда окончательно просыпаюсь, за окном уже светло. Даже странно, что Чига все еще дрыхнет, а не делает зарядку. Чуть отстранившись, смотрю на него. Закинув руки за голову, он равномерно сопит. Скольжу взглядом по темным ресницам, губам, шее. С ощущением безнаказанности я лечу глазами дальше, по шее, груди и гладкому животу.

Заставляю себя остановиться на его пупке, от которого к штанам спускается дорожка золотистых волос.

И так слишком далеко зашла. Чувствую, как щеки теплеют. Господи, что я вообще делаю?!

Саша вздыхает, веки его вздрагивают, и я пугаюсь. Притвориться спящей? Убежать?

Пока я судорожно соображаю, он открывает глаза. Потягиваясь, улыбается. Похож на кота. Так же вальяжно разминает свои мышцы.

Говорит мне:

– Привет.

– Привет, Чига.

– Как дела?

Вопрос кажется мне дурацким, и я улыбаюсь. Подпираю щеку ладонью и говорю:

– Хорошо. А у тебя? – И добавляю язвительно: – Что новенького?

– Новенького? Ну, моя подруга уже не так меня боится…Я вчера поцеловал девушку, которую люблю… – Он показательно хмурится и делает вид, что думает. – Что же еще…А, это один и тот же человек! Как считаешь, успех?

Я откидываюсь на спину и смеюсь. В голос, громко и искренне.

– Не хохочи, дурочка, – говорит Саня. – Я предельно серьезен.

– Я заметила!

Он целует меня в лоб и поднимается. Смотрю на его спину, пока Чигарев тянется в разные стороны. Потом он выходит из комнаты, а я накрываюсь одеялом с головой.

Сегодня все иначе. Не знаю, как для Саши, но я себя чувствую совсем по-другому.

Прижавшись лицом к подушке, хихикаю как идиотка. Я влюбилась! Впервые допускаю мысль о том, что, даже если ничего не выйдет, эти дни могут стать лучшими в моей жизни. Может быть, все это стоит потенциальных проблем?

Я встаю, убираю постель. Ту, где мы спали, и ту, которая осталась нетронутой. На этот раз не стесняюсь, когда утыкаюсь носом в одеяло и вдыхаю Сашин запах. Вода в ванной шумит, он все равно не увидит.

Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы убедиться. Да, самое приятное, что я чувствовала за последнее время. Я пропала.

Иду на кухню, проверяю холодильник. Можно сделать омлет или сырники. Чигарев не любит сладкое на завтрак, а омлет был в прошлый раз. Может, просто яичницу?

Когда Саша выходит из ванной, я как раз разбиваю желтки. Саня ненавидит жидкий желток и все, что недостаточно прожарено. С детства говорит, что это похоже на сопли.

– Пахнет вкусно, – весело говорит он, останавливаясь на пороге.

– Тут ничего особенного. Звезду Мишлен мне не дадут. Но я очень старалась не пересолить.

– А что такое? – он подходит ближе и заглядывает в сковородку. – Повар влюбился?

Щеки снова горят, а я прячу глаза и отвечаю:

– Может быть.

– Что?

Чигарев отстраняется и внимательно смотрит мне в лицо. Я физически ощущаю прикосновения его взгляда.

Говорю:

– Ты слышал. Я не повторю.

Тогда Саша кладет руку мне на талию и заставляет повернуться. Настойчиво ловит мой взгляд. А когда получается, уже не отпускает.

Смотрит долго и пристально, как будто до сердца добирается.

А потом говорит:

– Хорошо.

Отпускает меня и уходит. Я замираю. Ошиблась? Не нужно было? Я что-то испортила?

Каким-то чудом умудряюсь очнуться и выключить плиту. Спалить простую яичницу было бы слишком неловко. Хозяюшка, блин. Я же солила, да? Озадаченно тру лоб ладонью. Черт, конечно, да. Уже раза два. И почему в книгах пишут, что влюбляться приятно?

Саша возвращается на кухню, одетый в джинсы и футболку, говорит:

– Я готов.

– Я никогда тебя не оставлю, Ксюш. Мы все равно будем самыми близкими. Всегда. Даже если буду бесить тебя дурацкими шутками или сигаретным дымом.

Саня отстраняется и протягивает мне ладонь. Смотрит на меня вопросительно, ждет моих действий, господи, должно быть, он всю жизнь так делает. Ждет.

И я вкладываю свою руку в его.