Весь день я провожу под одеялом. Периодически начинаю плакать, но даже самой себе не могу толком объяснить, почему. Лицо щиплет от слез, кожа горит от непонятных ощущений. Приложив ладонь ко лбу, я чувствую, что он горячий, но понимаю, что это от нервов. В какой-то момент меня начинают раздражать колготки в крупную сетку, которые до сих пор на мне. Тогда я встаю, подхожу к шкафу, нервными движениями скидываю одежду и замираю перед полками.
Тут куча Сашиных вещей. Его футболки, худи, одни старые джинсы и, прости господи, трусы. Несколько месяцев назад я зависла у него на выходные, когда сильно поругалась с мамой, и он дал мне даже свое белье. Пришлось подколоть булавкой на поясе, но я реально в них ходила. Это странно, наверное? Конечно, это странно! Люди не должны быть такими близкими. Может, в этом мы ошиблись?
Обеими руками в очередной раз вытираю мокрые щеки. Вытаскиваю из стопки вещей его белое худи и, воткнувшись в него носом, глубоко вдыхаю. Пахнет Сашей. Боже, почему так приятно?!
Зажмурившись, чувствую, как из-под век с обеих сторон срываются дорожки слез. Надеваю худи на себя и вдруг слышу, как ручка двери аккуратно опускается. Каким-то звериным нутром чую, что это не мама. И по звуку я сразу понимаю, что впервые за долгое время забыла запереться.
Резко рванув с места, я обеими ладонями упираюсь в деревянную дверь и захлопываю ее. Леша с той стороны коротко матерится, а я дрожащими руками защелкиваю замки и рычу в щель:
– Свалил отсюда!
– Не дерзи!
– Что тебе надо от меня?!
– Ты идиотка? Я теперь зайти не могу?
– Ксюша! – слышу приглушенный мамин голос из другой комнаты. – Ты опять хамишь?
Задержав дыхание, отшагиваю назад. Натягиваю на голову капюшон и опускаю его до самого подбородка. Прижимаю мягкую ткань к лицу, чтобы она впитала мои горячие слезы. Интересно, если Леша меня трахнет в этой квартире, мама будет стоять рядом и говорить, чтобы я была повежливее?
Грудная клетка опадает и как будто стремится к позвоночнику. Мне хочется в единственное безопасное место, к Саше. Но как быть, если я все испортила? Или не я, а он?
Снова залезаю под одеяло, ложусь на бок и прижимаю колени к груди, засунув их под толстовку. Представляю, что это Саня меня обнимает. Но от этого не становится спокойнее, только еще больнее. Господи, как же мне страшно!
Горестно всхлипываю. Мне себя жалко, его жалко, и нашу дружбу тоже нестерпимо жалко. Этими бесконечными слезами я как будто ее оплакиваю. Прощаюсь со всем, что было между нами. Потому что дальше, что бы мы ни решили, будет уже в любом случае по-другому. Но вдруг не хуже?
Слышу, как где-то рядом вибрирует телефон, сигнализируя о сообщении. Рукавом белоснежного новенького худи я беззастенчиво вытираю нос и отыскиваю смартфон.
Откладываю телефон и вздыхаю. Спрятав пальцы в рукава, прислоняю их к глазам. Сердце бьется часто – радостно и нервно одновременно. Рыбка, моя постоянная спутница, щекочет меня хвостом. Отнимая ладони от лица, снова нашариваю телефон и включаю фронталку, чтобы оценить свой внешний вид. Черт.
Глаза опухшие, вокруг губ неровные красные пятна, кончик носа просто алый. Наверняка Чига уже видел меня такой, но раньше мне было все равно. Теперь же становится стыдно и неловко.
Но я все равно встаю и быстро натягиваю шорты и высокие белые носки с котятами. Все Сашино. Не знаю, зачем это делаю, но в его одежде как будто чувствую себя спокойнее и сильнее.
На выходе из комнаты замираю, прислушиваясь. Во второй спальне работает телевизор, а в ванной шумит вода. В остальном тихо. Тогда я быстрыми, но аккуратными движениями открываю замки и на цыпочках бегу к выходу. Притворив за собой входную дверь, я облегченно выдыхаю. Если Звездочет не встретился мне в квартире, сюда он за мной не пойдет.
Когда вижу Чигу, чувствую, что сердце переходит на лихорадочный ритм. Наверное, на улице опять снег, потому что волосы его чуть влажные. Или был в душе после тренировки и до конца не высох. Застыв на секунду, любуюсь его широкими плечами, уверенной стойкой, красивым лицом.
А в следующее мгновение срываюсь с места и влетаю в его объятия, и он едва успевает меня подхватить.
– Булка, все хорошо, – бормочет, прижимая меня к себе.
Трясу головой, но говорю:
– Я знаю.
– Тебя кто-то обидел?
– Нет.
– Я тебя обидел?
– Саша, нет. Просто…
Замолкаю, а Чигарев просто крепко меня обнимает. Нам вместе идеально. Может быть, это не только дружбы касается? Вдруг у этого всего есть шанс?
Я сама отстраняюсь, но стыдливо тяну капюшон ниже на лицо. Саша перехватывает мою руку и показывает рукав со следами моих страдательных соплей.
Говорит ласково:
– Я же говорил, испачкаешь.
У меня вырывается истеричный смешок, и я снова вытираю нос его толстовкой. Чигарев стягивает с моей головы капюшон и берет за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Контакт этот кажется мне невыносимым. Я вдруг срываюсь на дрожь всем телом. Он обхватывает мое лицо ладонями и бережно целует в лоб.
Говорит:
– Иди оденься, я тебя заберу.
– Саш, я не могу.
– Можешь, – говорит жестко, – я тебя не оставлю. Одевайся и выходи.
Закусив распухшие от рыданий губы, я смотрю на друга. Или он не друг мне больше? А кто тогда?
Говорю:
– Я не могу, Саш. Я ничего еще… Черт, не знаю, как сформулировать.
Он упирается пальцами мне в грудь чуть ниже яремной впадины. Надавливает и говорит тихо:
– Я песню нашел, Ксюш. Я к тебе в голову залез.
Дышать перестаю, все внутри леденеет. Я физически ощущаю, как корка льда сковывает все органы и мои мысли заодно. Нашел песню? Как он?.. Как у него получилось, он разве мог запомнить? Получается, понял?
– Что? – спрашиваю чуть слышно.
– Можем это не обсуждать, но и врать мне не надо.
– Саша.
Он прищуривается, смотрит на меня пытливо. Даже в полумраке подъезда вижу зеленые крапинки в его глазах. Красивые, какие же они красивые.
Чига тихо и вкрадчиво произносит:
– Иди. Оденься. И возвращайся. Мы уходим.
Тогда я киваю и медленно разворачиваюсь, чтобы уйти. Слышу, что Саня идет за мной, и я говорю через плечо:
– Я сама.
– Подожду у порога, не волнуйся.
Я на каком-то автопилоте возвращаюсь к себе, натягиваю прямо поверх шорт свои самые широкие джинсы. Больше ничего не беру, только запихиваю телефон в карман и у порога всовываю ноги в ботинки, не застегивая молнии. Когда тянусь за курткой, из комнаты выходит Звездочет.
Интересуется:
– Куда собралась?
– Не твое дело.
– Леш, что там?
– Дочь твоя уходит. На очередную гулянку, как бы не сказать матом.
– Так не говори! – рявкаю, сжимая в руках зимнюю парку.
– Ксюша! – кричит мама из спальни. – Сейчас же извинись за свой тон!
Входная дверь открывается, но я успеваю просунуть в щель ладонь, чтобы оттолкнуть Чигу назад.
Сама выскакиваю за порог и говорю ему:
– Пойдем. Пожалуйста, пойдем быстрее!
Вена на лбу у Саши сигнализирует о том, что он на грани. Качнуть может либо в одну, либо в другую сторону.
Слышу, как Леша приближается, и шепчу отчаянно:
– Пожалуйста!
Секунда, контакт наших глаз, и мы бежим по коридору, взявшись за руки. А когда я слышу смех, то не сразу понимаю, что он принадлежит мне.
–.. -.– – / – . /… –
– …. -. -.-…. -.-
Когда мы идем к Сашиному дому, я первой нарушаю затянувшееся молчание.
Говорю:
– Давай все-таки погуляем? Просто проветримся.
– Как скажешь, – легко соглашается Чига.
И, пройдя мимо нужного поворота, мы снова огибаем пруд и, не спеша, углубляемся во дворы. Снова молчим. Но, не знаю, как Саня, а я чувствую себя на удивление комфортно. Мы бросаем друг на друга осторожные взгляды, будто присматриваемся. Учимся по-новому видеть. Или это только я? Саша, выходит, уже давно смотрит на меня иначе.
Я была уверена, что первый настоящий снег растает быстро, но, видимо, город накрыл какой-то циклон, и весь день снова мело. Уже не крупными снежинками, а мелкими блестками, но, как бы то ни было, сугробы выросли, что меня только радует. Создается иллюзия чистоты: окружающего пространства, мыслей, мира. Как будто все может быть таким же простым, как эти покатые горы белого снега.
Не сговариваясь, останавливаемся у хлебозавода, который много лет не работает. Смотрим на черные окна, некоторые из которых без стекол. А самое большое и вовсе обрамлено неровными осколками, как будто вот-вот укусит. Бетонный забор увенчан колючей проволокой. Словно там не хлеб пекли, а держали под стражей особо опасных преступников.
– Я еще помню запах свежего хлеба, – произношу тихо.
– Я тоже. Мы в киоск вот этот бегали с тобой.
Стоим совсем рядом, я через куртку чувствую Сашино плечо и улыбаюсь.
Говорю:
– И обкусывали по пути домой.
– Даже прикидывать не буду, сколько раз лещей от отца за это получил.
– Моя мама тоже орала. Не била, конечно. Тогда еще не била. Но вроде свежий хлеб того стоил.
Чигарев кивает, а потом уточняет:
– Тогда еще?
Сморщившись, досадливо прикусываю губу. Не хотела рассказывать Сане, потому что знала, что он взбесится. А еще было как-то… стыдно. Но теперь врать и изворачиваться не хочется.
Поэтому быстро сдаюсь:
– Она дала мне пощечину. Два раза, – и все-таки вру ему, – но было не больно.
Боковым зрением вижу, как Чига поворачивает голову и смотрит на меня. Наверняка, он зол. На мою маму и немного на меня. Мы друг другу все рассказывали раньше. Но он утаил свои чувства, а я – две пощечины. Сойдет за равноценный обмен?
Мы снова молчим, Саша сверлит меня взглядом, я изучаю колючую проволоку над забором.
Говорю отрешенно, вытянув руку в нужном направлении:
– Смотри. Если пролезть между вон теми двумя петлями, то можно забраться на территорию.
Через паузу, которая, возможно, дается ему непросто, он переводит взгляд. Говорит:
– Не получится. Куртку вспорешь.
– А если летом?
– Летом еще раз придем, прикинем.
– Нужно было раньше, когда мы были меньше, – замечаю, имея в виду наши габариты.
– Многое нужно было раньше, – медленно проговаривает Чигарев, – когда мы были меньше.
Я киваю. Смотрю под ноги. Вдавливаю ботинок в снег, оставляя на нем ровный узор от протекторов. Смещаю ногу в сторону, снова надавливаю. Потом еще раз и еще. Пятку оставляю на месте и потому представляю, что рисую цветочек.
– Ты любишь цветы? – вдруг спрашивает Саша.
– Цветы? Не знаю, они красивые.
– Я тебе никогда не дарил, – с сожалением отмечает он.
Вскинув на него взгляд, я горячо заверяю:
– Мне не надо было! Чига, твои подарки и так всегда были слишком крутыми для меня.
Я выставляю вперед руку, демонстрируя свое любимое кольцо.
– Цветы – это не подарок, – говорит убежденно.
– А что тогда?
– Не знаю. Знак внимания?
– Ты у меня спрашиваешь? – смеюсь.
Он тоже посмеивается:
– Ладно, без вопросительной интонации. Цветы – это скорее знак внимания. Может, еще чего-то. Выражение чувств.
– Ну-у-у, – протягиваю задумчиво, отводя взгляд в сторону разбитого окна, – у тебя и так всегда хорошо получалось выражать чувства.
– Видимо, не совсем.
– Нет. Просто, видимо, некоторые ты не хотел выражать. Или я не хотела видеть.
Саша снова молчит. Чувствую, что мы оба цепляемся за эту комфортную атмосферу между нами. Прощупываем друг друга. И оказывается, что, даже касаясь острых тем, мы все равно можем продолжать общение. Конечно, мы все еще не говорим напрямую, едва трогаем то, что болит между нами, но и это кажется мне неплохим результатом.
Я произношу мягко:
– Даже без цветов я всегда знала, что ты внимателен ко мне. Это совсем неважно.
– Но тебе понравилось, когда Назар подарил розу?
– А, – внезапно понимаю, – в этом все дело?
– В чем? – спрашивает напряженным тоном.
Я устало морщусь, ощущая, что все тяжелеет. Воздух, наши слова, я сама. Но впервые задумываюсь о том, что Саша ревновал меня не как друг. И как, наверное, ему было тяжело. Следом вспоминаю о том, что сама испытывала, когда Катюша целовала его на моих глазах.
– В ревности, – говорю, почему-то улыбаясь.
– Тебе весело?
– Если честно, да. Сама не пойму, почему. Наверное, ситуация такая, что тут либо рыдать, либо смеяться.
Чига хмыкает.
Мы замолкаем и снова изучаем здание хлебозавода. Оттуда тянет обреченностью, тихим отчаянием и какой-то загадкой. На контрасте я ярче ощущаю то, что от нас с Сашей, напротив, исходит аура какой-то светлой надежды.
– А ты ревновала? – спрашивает он.
Соглашаюсь достаточно легко. Просто пожимаю плечами и говорю:
– Наверное.
– Наверное?
– Хорошо, – сдаюсь, выдыхая, – ревновала.
– Как друга?
– Саш.
– Не готова? – он поджимает губы. – Ладно. Домой?
– Давай обойдем район вот так, вдоль дорог. И потом домой.
Чигарев кивает, и мы снова молча идем гулять. Поначалу я просто бездумно глазею на белоснежные сугробы, на то, как они переливаются в свете фонарей. Вяло провожаю взглядом редкие машины. А потом вдруг задаюсь вопросом – я веду себя нечестно? Четкого ответа в голове нет. Но судя по тому, как протестующе сжимается моя грудная клетка – да. Я веду себя недостаточно искренно.
Тогда, поддавшись короткому, как импульс, порыву, я беру Сашу за кончики пальцев. Он только что вытащил руку из кармана и, кажется, не ожидал такого хода. Склонив голову, внимательно смотрит на меня, и я заставляю себя ответить. Наши глаза встречаются всего на секунду, но меня прошивает током с головы до ног.
Так не бывает. На ровном месте таких реакций просто не может быть. Я чувствую, как Чига поудобнее перехватывает мою ладонь и крепко ее сжимает.
Спрашиваю:
– А если мы расстанемся?
– Булка… – сдавленным голосом отзывается он, – сожалею, но мы не расстанемся.
– А если?
– Такого не будет.
– Все может быть, – упорствую я.
– Хорошо, – он сдается, – тогда мы все равно останемся друзьями.
Не выдержав, я громко смеюсь:
– Какое наглое вранье!
– Ксюх, я не понимаю, ты чего от меня хочешь?
Мой смех резко обрывается. Я смотрю на Сашин профиль. Прямой нос, губы, обычно изящно очерченные, сейчас поджаты. Красивый, сосредоточенный, напряженный.
Я уязвленно произношу:
– Извини. Я не знаю.
– Когда узнаешь?
Вопрос ставит в тупик. Разве можно так заранее понять, когда я смогу разобраться в своих чувствах?
Не получив ответа, Саша давит:
– Может, на следующей вписке с Катей?
Не успев отследить эмоцию, я дергаюсь. Он чувствует это и смеется, негромко, но очень искренне. Сжимает мою ладонь и говорит:
– Я не железный, Ксю.
Чигарев произносит это таким тоном, что мне тут же хочется его поцеловать, настолько отчаянно и вместе с тем притягательно это звучит.
Но я просто молча киваю, и дальше между нами снова воцаряется тишина.